14. Неофункционализм

Условия и причины появления неофункционализма

Анализ условий и причин появления неофункционализма целесообразно начать с вопроса о том, с чем именно мы имеем дело: неофункционализмом или неопарсонианством? Важнейшие представители неофункционализма, такие как Дж. Александер и Р. Мюних связывают свои концепции с обновлением парсонианской социологии и отталкиваются от трудов великого американского теоретика, однако направление, которое эти концепции представляют называется не «неопарсонианство». По-видимому, по следующим причинам. Во-первых, необыкновенной притягательностью обладает сам термин «функционализм». Причина этого заключается в том, что если допустить, что социология как дисциплина «связана в настоящий момент, – равно как и была связана всегда - с рассмотрением устойчивых, надвременных форм социального действия и поведения, которые играют определенную роль в поддержании того, что мы именуем обществом», то окажется, что «большинство социологических объяснений так или иначе касаются того вклада, который вносят эти социальные объекты в функциональное выживание обществ» [8. P. 111]. И в этом смысле «уместно было бы фактически всю социологическую теорию характеризовать как опирающуюся - в большей или меньшей степени - на «функционалистскую» схему» [там же]. Однако, в этом случае термин «функционализм» становится идентичен «социологии» и утрачивает всяческую специфичность, само направление становится крайне размытым. У такой точки зрения есть сторонники. Так, К. Дэвис утверждает, что посылка «относительно того, что существует особый метод или специфическая теория, именуемые функциональным анализом, которые можно было бы обособить от иных методов или теорий в рамках социологии или социальной антропологии» является ложной, и поэтому необходимо прекратить длящиеся уже более тридцати лет дебаты о «функциональном анализе» [Цит. по 8. P. 111]. Действительно, утверждает далее Дэвис, под видом функционального анализа обычно обсуждается социологический анализ вообще: «обращение к тем его («функционализма» - АР) чертам, которые обычно указываются, и той работы, которая в действительности проводится под его маркой, показывают, что в сущности он выступает синонимом социологического анализа», следует просто признать данный факт и только тогда возможно будет выявить черты «функционализма» как особого академического направления. Во-вторых, если допустить, что «функционализм» обладает-таки чертами своеобразного академического направления, то есть допустить, что данный термин может интерпретироваться и в узком смысле, то обращение к фигуре Парсонса, представляющего собой не только функционализм в социологии, но и чрезвычайно ярко воплощавшего стремление к широкому междисциплинарному синтезу, окажется вполне уместным. Концепция Т. Парсонса, в этом случае, выступает в качестве «кристаллообразующего элемента», являя собой наиболее структурированную версию того общего интеллектуального движения, которое обозначается понятием «функционализм».

Напомним, что упадок парсонианского виляния приходится на 60-70-е годы [6, 9, 13], причём критика Парсонианства имела как концептуальный, так и политические характер. Необычайная активность была обусловлена, в частности, масштабностью притязаний Парсонса, намеревавшегося «построить свою социологию как социальную и теоретическую систему» [2. C. 58]. В этом масштаб замысла Парсонса сопоставим с Дюркгеймом и Контом, поскольку для всех троих харктерна «склонность к обобщениям и работе на стыке разных наук, забота о профессионализме в социологии, отмежевание от бытовых понятий и бытового уровня понимания и, наконец, зависимость от политической конъюнктуры» [там же]. Именно последняя причина, вкупе с распространившимися в 60-х антиамериканскими настроениями вызвала не только критику, но и неприятие наследия Т. Парсонса.

Однако вслед за смертью американского социолога в 1979 г. интерес к его работам снова усилился, причём уже в духе продолжения и развития намеченных им направлений анализа. У такого интереса опять-таки есть политические причины, в частности преодоление идеологии радикализма и изменение отношения к американскому обществу как воплощению определённого типа цивилизации. Вследствие этого, социология Парсонса представляется интересной в аспекте таких стабилизационных тем как идеология, культуры и системы ценностей. Это традиционные темы для исследователей работ американского социолога. Среди новых выделяются «непредсказуемые последствия действия» и способы их анализа, а также актуальная ныне полемика с представителями утилитаристской теории. «Преумножающий свою выгоду индивид как основной атом общества - вот тот ракурс, который вновь выходит на первый план в рамках организационной социологии. Те, кто в противоположность этому выпячивают особенности социального действия, и при этом самой социологии, неизбежно вновь возрождают парсонианскую социологию» [2. C. 59].

Виднейший представитель неофункционализма и изобретатель самого термина Дж. Александер указывает, что одной из причин возрождения интереса к Парсонсу было то, что «в течение последнего десятилетия идея синтеза различных социологических школ (которую собственно и пытался реализовать Т. Парсонс) была реабилитирована» [1. C. 118]. Иными словами, Парсонианский ренессанс и неофункционализм связаны со стремлением к достижению если не «нового теоретического синтеза», то, по крайней мере, связности современных теоретических дискуссий. При этом речь идёт не о ностальгии по временам «ортодоксального консенсуса», а стремлении использовать содержательный потенциал парсонианской теории. В случае Дж. Александера, это делается в направлении выработки «третьего пути» «между Парсонсом и его оппонентами» [8], а именно теорией конфликта, теорией обмена, символическим интеракционизмом, этнометодологией, культурсоциологией и марксизмом [6]. В сходном направлении «синтезирования» наследия Парсонса с концепциями его оппонентов действует и Р. Мюних, однако если Дж. Александер сосредоточивает свои усилия прежде всего на уровне метатеории и истории социологии, то для Мюниха характерны попытки использования неофункционалистского подхода для рассмотрения более частных проблем, существующих на «специализированных уровнях», например таких как генезис современного права или возникновение и воспроизводство социального неравенства [11].

Помимо авторов, представляющих собственно неофункционализм существует целый ряд других «интеллектуалов, по мнению которых определенные аспекты поистине «королевской» по размаху парсонианской системы сохранили современный резонанс» [8. P. 111], но которые не столько отождествляют свои концепции с парсонианством или неофункционализмом, сколько предлагают альтернативы ему в рамках функционализма в широком смысле или теория систем или полемизируют с парсонианством. Среди таких авторов можно назвать Ю. Хабермаса, Н. Лумана, Х. Йоаса, Ч. Кэмика и других. Наличие такого рода интереса к наследию Т. Парсонса позволяет согласится с тем, что хотя «функционалистско-системная теория, долго переживавшая значительный спад, до сих пор находится в кризисе» [8. P.169], тем не менее «определенные вопросы и центральные идеи функционалистско-системной парадигмы будут продолжать воспроизводиться в вечном процессе трансформации идей, адекватных одному времени или совокупности условий, в соответствии с новым, изменившимся комплексом интеллектуальных обстоятельств» [там же)] В этом отношении неофункционализм привлекателен прежде всего возможностью представить такого рода «центральные» идеи в наиболее артикулированном и систематическом виде.

Неофункционализм Дж. Александера

Одним из первых и наиболее масштабных текстов, ознаменовавших собой рождение неофункционализма явился четырёхтомный труд Дж. Александера «Теоретическая логика в социологии». По мнению Д. Ливайна данная работа может расцениваться как увеличенное и переработанное переиздание «Структуры социального действия» Т. Парсонса (на сходство со «Структурой...» указывает и П. Хэмилтон [8]. Если согласиться с этой мыслью, то по сравнению со «Структурой», Александер внёс в текст ряд модификаций. Во-первых, он формализовал схему Парсонса, выделив категорию «предпосылок», то есть максимально общих, ёмких утверждений в континууме различного рода научных формулировок. Во-вторых, он свёл предпосылочные основания или наиболее базовые проблемы социологической теории всего к двум основным пунктам - проблеме «действия» и проблеме «порядка». В-третьих, Александер сформулировал универсальный критерий оценки методологических и субстанциальных, то есть онтологических теоретических положений, а именно критерий «многомерности» [10. P. 53]. Фактически у Александера многомерность означает охват обоих полюсов двух онтологических оппозиций - оппозиции между рациональными и нерациональными основаниями действия и индивидуалистическими и коллективистскими основаниями социального порядка и одной эпистемологической оппозиции - между идеалистическим и позитивистским пониманием теории.

В первом томе «Теоретической логики...» Александер излагает свои взгляды по поводу предпосылочной логики в социологии и одновременно критикует авторов, разрушающих дискурс о «предпосылочных проблемах» по причине смешения этих проблем с вопросами идеологии, методологии, моделей и эмпирических положений. В трёх других томах он анализирует вклад в построение «предпосылочного дискурса» таких авторов как Маркс, Дюркгейм, Вебер и Парсонс. Следует отметить, что Александер презентирует свой четырёхтомник в качестве цельного теоретического произведения, а отнюдь не нарратива, состоящего из ряда эпизодов. Однако, замечает Ливайн, трудно отделаться от ощущения, что в своей работе Александер реализует «осевую линию развития социологической теории» [там же]. Это становится очевидным, если обратить внимание на подзаголовки томов: «Антиномии классической мысли : Маркс и Дюркгейм», «Классическая попытка Теоретического Синтеза: Макс Вебер» и «Современная реконструкция классической мысли: Т. Парсонс».

Разворачивая своё повествование, Александер имитирует драматический приём, ранее использованный Парсонсом в «Структуре»: последний интерпретирует работы Дюркгейма в форме саги о перманентном внутреннем конфликте в концепциях анализируемых авторов и его героическом преодолении. Этот приём Александер применяет и к Дюркгейму, и к Марксу, и к Веберу, и к самому Парсонсу. По сценарию Александера, как и по сценарию Парсонса, острие борьбы сосредоточено на выборе между двумя предпосылочными позициями - материализмом и идеализмом. Маркс совершает поворот от идеализма к материализму, Дюркгейм - наоборот, а Вебер колеблется, однако в анализе эволюции религиозных форм, социального класса и средневековых Европейских городов ему удаётся объединить обе позиции. В анализе Китайского общества и современных политических структур, т.е. в поздний период своего творчества, Вебер переходит на менее сбалансированные материалистические позиции.

История Парсонса в версии Александера это, подобно Веберу, история колебаний между многомерностью и одномерностью. В ранний период своего творчества Парсонс предстаёт как многомерный теоретик. В ранних работах, кульминацией которых стала «Структура», Парсонс обосновывает значимость теории для эмпирической науки, значимость проблем действия и порядка и возможность решения обеих проблем посредством многомерного анализа, т.е. анализа как нормативных, так и ситуативных элементов действия. Кульминацией среднего периода творческой эволюции Парсонса Александер считает две работы 1951 года : «К построению общей теории действия» и «Социальную систему». В этот период Парсонс занимается конкретизацией своих многомерных положений посредством соотнесения их с эмпирическим анализом, например, в известном рассмотрении образцов действия (pattern variables), рассматривает культурную, социальную и личностную системы в качестве отдельных уровней, разрабатывает теории консенсуса и девиации, а также исследует состояние современных обществ. В поздний период Парсонс обращает свою многомерность на теоретическую разработку четырёхфункциональной схемы «Адаптация - Целеполагание - Интеграция - Латентность (поддержание образца) и анализ взаимозаменяемости её элементов и средства такой заменяемости. На этот же период приходится кульминация масштабного анализа эволюции свободы в современных обществах.

Вместе с тем, наряду с устойчивой приверженностью многомерному анализу Александер обнаруживает у Парсонса хроническую тенденцию к упрощённому мышлению. В частности, во второй половине раздела «Теоретической Логики...», посвящённого Парсонсу он критикует последнего за уклон в сторону идеалистического редукционизма, как, например, при рассмотрении профессиональной системы в терминах социализации в ущерб теме столкновения интересов. Александер также обвиняет Парсонса за смешение собственно предпосылочных суждений с суждениями относительно идеологии, методологии, моделей и эмпирических проблем. Таким образом, многомерность, основная тема нарратива Александера, представляет собой, в изложении Александера, не некий возобладавший раз и навсегда тип мировоззрения, а интеллектуально обоснованную оптимальную позицию, в направлении которой движутся значимые представители социологической традиции, при этом достаточно часто отходят от неё. Именно эта мысль представляет основную сюжетную линию поздней версии Александеровского нарратива, а именно работе «Двадцать лекций: социологическая теория после Второй Мировой войны».

Рассмотрение истории социологии после Второй мировой войны Александер начинает с констатации эмпирического факта теоретической гегемонии Парсонса в послевоенный период. Однако к концу 60-х гг нападки на Парсонса привели к анархии и состоянию противоборства школ. К ключевым школам данного периода Александер относит: теорию конфликта, теорию обмена, символический интеракционизм, этнометодологию, культурную социологию и марксизм. По его мнению, каждая из этих школ разрабатывала какой-либо один теоретический элемент из многомерной теории, которую пытался внедрить Парсонс. Драматизм ситуации заключался в том, что сам Парсонс, выступавший за экуменический синтез, призванный положить конец борьбе социологических школ, на практике подрывал это стремление, поскольку сам занял одностороннюю позицию, вызвавшую целый ряд обратных реакций. Однако и разнообразные контр-Парсонианские модели Александер рассматривает как регрессивный отход от многомерного синтеза, в своё время блестяще осуществлённого Вебером и Парсонсом: «Теперь, когда пыль осела, многим становится ясно, что тем, кто пришёл на смену Парсонсу не удалось создать полноценных альтернативных теорий, причём по тем же самым причинам, по которым им удалось покончить с влиянием самого Парсонса: их теоретизированию был присущ чрезвычайно полемический мотив. Результатом явилось то, что в их работах, оспаривающих односторонность Парсонса также проявилась односторонность» [5. P. 376]. Этот недостаток был, однако, преодолён следующим поколением представителей социальных наук. Будучи воспитаны в пост-Парсонианскую эпоху они оказались способны к более объективной оценке самого Парсонса, поскольку он уже не был их оппонентом. Именно это поколение естественным образом пришло к тому самому «третьему пути» между Парсонсом и анти-парсонианцами, который стремится реализовать сам Александер. Не все они обращают свои взоры к Парсонсу, но направление их усилий в точности совпадает с целью, «которую определил для себя Парсонс: положить конец «противоборствующим школам» посредством построения синтетической теории, способной вобрать в себя частные (partial) теории сегодняшнего дня». По наблюдению Дж. Александера, такого рода новое теоретизирование развивается в двух формах: в форме систематического теоретизирования и в форме реинтерпретации классиков. Вместе с тем, обеим формам присуща одна цель (и нередко они сосуществуют друг с другом в работе одного и того же исследователя). Эта цель заключается в «реинтеграции субъективного волюнтаризма и объективных ограничений (objective constraints)» [там же]. Поскольку же в пост-Парсонианской теории субъективность понималась главным образом в индивидуалистическом ключе, новые синтезирующие попытки как правило оказываются нацелены на установление или восстановление связи между «микро» и «макро». «Микро» традиция представлена такими направлениями как теория обмена, а также символический интеракционизм и этнометодология, тогда как к «макро» теориям относятся теории конфликта, а также марксизм и функционализм. Первые («микро») сосредоточивают своё внимание на мелких социальных единицах или на уровне индивидов, вторые («макро») - на крупномасштабных социальных явлениях, таких как институты и общества. Таким образом, задача устранения разрыва между «макро» и «микро» заключается в увязывании индивидуального действия и взаимодействия с теоретизированием относительно социальной структуры. В этой связи, Александер проводит аналогию с позицией Парсонса, вызвавшего критику со стороны индивидуалистически ориентированных теоретиков и представителей герменевтического (культурсоциологического) направления, квалифицировавшим его в качестве структуралиста, невосприимчивого к действию и субъективности и в то же время со стороны представителей теории конфликта и марксистов, воспринимавших Парсонса в качестве субъективиста. Таким образом современная «микро - макро» проблематика воспроизводит прежние дебаты, а направление выработки «третьего пути» оказывается созвучно интенциям раннего Парсонса [5. P. 377]. Характеризуя собственную работу в качестве элемента данного интеллектуального движения, Александер указывает на три периода в своём творчестве. На раннем этапе он обращается к классикам с целью выработки оснований для построения ново более синтетичной коллективистской теории. Позднее он напрямую обращается к теме взаимосвязи «макро-микро» и, в частности, утверждает, что в обеих «индивидуалистических» традициях, а именно в интеракционизме и феноменологии содержатся коллективистские элементы, которые возможно интегрировать с субъективным измерением коллективистской традиции. Наконец, в самых последних работах Александер предпринимает попытку систематического анализа соотношения между случайностью, с одной стороны, (contingency) и структурными компонентами (как материальными, так и идеальными), с другой. В качестве мотива отличающего собственную позицию от позиций других современных исследователей Александер называет большую близость к Парсонианской традиции [5. P. 379]. В этой связи целью работы самого Александера является «не только критика, но реконструкция» [5. P. 125], поскольку «экуменический» образец, на который ориентируется данный автор созвучен как духу, так «отчасти и букве ранних работ Парсонса»: единственной позицией, способной всесторонне, последовательно и удовлетворительно объяснить социальный мир, является многомерность. Как же осуществляется многомерный синтез? Для демонстрации позиции Александера по этому вопросу обратимся к его анализу структуры научной теории. [5. P. 1-21]. По мнению Александера, сущность современных теоретических дискуссий связана с противоположными способами концептуализации базовых элементов социальной науки. Эти элементы образуют следующий континуум простирающийся между, с одной стороны метафизической сферой и, с другой, эмпирической. На крайнем метафизическом полюсе располагаются «общие предпосылочные суждения» (general presuppositions), за которыми следуют (в направлении приближения к области фактов или эмпирической): уровень идеологических ориентаций, уровень моделей, уровень концепций, уровень дефиниций, уровень классификаций, уровень законов, уровень простых и сложных суждений (propositions), уровень корреляций, уровень методологических допущений и уровень наблюдений.

В различных традициях социальной теории тому или иному уровню континуума придаётся решающее значение. Отсюда следует, что различные теоретические понимания того какая компонента является решающей, образуют основания важнейших социологических традиций. Многие теоретики утверждают, что решающее значение имеет идеологический уровень. Не-эмпирические элементы определяющие субстанцию обществоведческих открытий - это политические взгляды учёных. Таким образом, социология включает в себя (подразделяется на) консервативную, либеральную и радикальную традиции. Это очень старая точка зрения, но в 1960-х она пережила второе рождение. Носители этой традиции, критические социологи, рассматривают академическую социологию как «официальную», «жреческую» дисциплину, а антитезой ей объявляется революционная или пророческая социология Новых Левых.

Другие учёные столь же сильно убеждены в том, что фундаментальная природа социологической мысли определяется на уровне моделирования. Модели - это социальные схематизации, упрощения, абстрактные образы мира. Существуют модели, описывающие общество как некую функционирующую систему, подобную физиологической системе (тела) или механической системе типа двигателя внутреннего сгорания. В других моделях общество представлено в качестве набора отдельных институтов, не имеющих какой-либо интегральной, системной связи друг с другом. Для тех кто считает определяющим уровень моделирования, причина теоретических дискуссий (в социологии) кроется в дилемме «функциональные или институциональные модели».

Согласно идеологическому подходу, политические решения учёных обусловливают создаваемые ими модели. «Модельщики» же утверждают, что идеологические ориентации предопределяются выбором функционалистической или институциональной модели. В свою очередь, идеологи нередко утверждают, что консервативные политические убеждения предполагают выбор функциональных моделей.

Другой решающий, по мнению ряда теоретиков, уровень континуума - методологический. Сторонники приоритетности этого уровня утверждают, что для структурирования общих социологических теорий решающую роль играет выбор между количественными и качественными техниками или между сравнительным анализом и кейс-стади. На менее техническом уровне методологические дискуссии такого рода сосредоточиваются на роли абстрактного теоретизирования и сбора эмпирических фактов. Решение касающееся методологии, таким образом, определяет выбор моделей и идеологий.

Наконец, существует ряд современных социальных теоретиков, утверждающих, что решающую роль играет вопрос о том, что лежит в основании социальной реальности, равновесие, консенсус или конфликт. Например, «конфликтная теория» утверждает, что если принять за исходный тезис наличие консенсуса в обществе, то за этим последует выбор функциональных моделей, системных идеологических позиций консервативного типа и эмпирической (антитеоретической) методологии.

Каждое не-эмпирическое допущение, на котором фокусируются такого рода дискуссии имеет жизненно-важное значение для социологического теоретизирования. Однако в каждой из таких позиций присутствует редукционизм. Каждый из этих уровней значим, но ни один не обладает решающим значением. Идеология важна, но попытка редуцировать теорию к влиянию политических убеждений ошибочна. Очень часто теоретики, имеющие различные политические убеждения продуцируют во многом сходные теории. Многие радикальные марксисты, например, создают функционалистские теории.

Некоторые функционалисты рассматривают требования системы (system requirements) как противоречащие друг другу и содержащие элементы саморазрушения. Другие функционалисты рассматривают требования системы как комплиментарные и содержащие механизмы самовоспроизводства (self maintaining). Существуют функционалисты-эмпирики и «высокие теоретики» и т.д.

Однако проблема заключается не только в редукционизме современных теоретических дискуссий, не в том, что в них смешиваются относительно независимые уровни. Проблема в том, что в большинстве современных теоретических дискуссий игнорируется наиболее общий, неэмпирический уровень. Александер называет его уровнем «предпосылок» (presuppositions). Предпосылки в понимании Александера это наиболее общие допущения, которые делает каждый социолог. То, что он предполагает, сталкиваясь с реальностью.

По мнению Александера, первое, что полагает исследователь социального мира - это природа действия. Когда исследователь размышляет о действии, то обычно в терминах рациональности или иррациональности последнего. Таким образом, проблема действия заключается в том, читаем ли мы акторов рациональными или иррациональными. При этом слово «рациональный» употребляется не в обыденном смысле - хороший и сообразительный, а не-рациональный не означает «плохой» и «глупый». Иными словами, не-рациональный не означает «иррациональный». В социальной теории речь идёт о дихотомии «рациональный» (эгоистический) - «нерациональный» (идеалистический). Или: нормативный и моральный (не-рациональный) в отношении к миру или исключительно инструментальный (рациональный). Действие осуществляется в целях максимизации эффективности (рационально) или под влиянием эмоций и бессознательных побуждений (нерационально). В свою очередь эти дихотомии связаны с центральной проблемой внешних-внутренних референций (отношений) действия. В рационалистических подходах актор руководствуется внешними факторами, в нерациональных действие мотивировано изнутри.

Так или иначе, каждая социальная теория и эмпирическое исследование исходят из некоторой априорной позиции по проблеме действия. Однако это не означает выбор одного полюса дихотомии и исключение другого. Существуют интерпретации действия, содержащие как рациональные, так и нерациональные элементы, но таких интерпретаций немного.

Помимо проблемы действия, столь же основополагающей является проблема порядка. Социологи потому и являются социологами, что верят в упорядоченность общества, что существуют структуры, несводимые к составляющим общество индивидам. Однако по поводу того как фактически продуцируется такой порядок, между социологами идут острые дискуссии. Александер называет их спором между индивидуалистическим и коллективистским подходами к порядку. Учёный, придерживающийся коллективистской точки зрения рассматривает социальные паттерны как предшествующие любому конкретному индивидуальному действию, как своего рода продукты истории. Новорождённый индивид сталкивается с социальным порядком как с данностью, существующей вне его. Говоря о взрослых акторах «коллективисты» нередко замечают, что социальный порядок существует не только вне индивида, но и внутри него.

Важным моментом является здесь то, что вне зависимости от концептуализации вне или внутри индивида социальный порядок с коллективистской точки зрения не рассматривается как продукт частных ситуативных взаимодействий. Согласно коллективистской теории всякий индивидуальный акт тяготеет к предшествующим структурам, однако такое тяготение не исключает и некоторого элемента свободы. Так, деятельность индивидуальных экономических акторов определяется экономикой, а не действиями предпринимателей создающих экономику. Партийная организация продуцирует политиков, а не политики, создающие политические партии. Теоретики-индивидуалисты признают наличие в обществе сверх-индивидуальных структур и интеллигибельных паттернов. Однако они настаивают на том, что эти паттерны представляют собой результат индивидуальных переговоров и следствия индивидуального выбора. Речь идёт не о том, что индивиды являются носителями структурных элементов социального порядка, а о том, что эти элементы фактически продуцируются акторами в ходе конкретных, непрекращающихся процессов взаимодействия. Индивиды не только обладают элементом свободы. Они могут изменять основы социального порядка в каждый последующий момент исторического времени. Индивиды не несут социального порядка внутри себя. Они следуют социальному порядку или восстают против него, в том числе против собственных ценностей, в соответствии со своими индивидуальными желаниями.

Проблемы действия и порядка не являются частными. Каждая теория включает оба эти пункта. Более того, именно логические перестановки в данных оппозициях лежат в основе фундаментальных социологических традиций. Существуют рационально-индивидуалистические и рационально-коллективистские теории, нормативно-коллективистские и нормативно-индивидуалистические. В истории социальной мысли также предпринимались попытки, хотя и немногочисленные, преодолеть эти дихотомии благодаря выходу на многомерный уровень. Проблема предпосылок (presupposition issues) не является чисто академической проблемой. Какую бы позицию не занял социолог, ставку составляют фундаментальные ценности.

Исследование общества вращается вокруг вопросов свободы и порядка. Каждая теория разрывается между этими полюсами. Александер считает это специфической Западной дилеммой или, вернее, специфической проблемой современности. Мы, люди современной эпохи, верим в то, что индивиды обладают свободой воли, а если пользоваться языком религии, мы верим в то , что у каждого человека есть бессмертная душа. И поэтому каждый человек обладает способностью действовать ответственным образом. В той или иной степени такие убеждения институционализировались в каждом Западном обществе. Индивид - это предмет особого отношения. Предпринимаются колоссальные законодательные усилия, чтобы защитить его автономию от посягательств со стороны любой группы, государства и от «культурно-принудительных органов», таких как церковь. Социологи-теоретики воспринимают такого рода достижения чрезвычайно серьёзно и, подобно всем остальным гражданам Западных обществ, пытаются защитить индивидуальную свободу. Вспомним, что социология как дисциплина родилась из этого самого различения индивида как существа, стоящего особняком по отношению к обществу. Именно независимость индивида, развитие его способности свободно размышлять об обществе, позволило самому обществу стать независимым объектом анализа, быть воспринятым в качестве такового. Независимость индивида делает «порядок» проблематичным, а проблематизация порядка делает возможной социологию.

В то же время социологи осознают, что даже современному обществу присуща упорядоченность (упорядочивающие его паттерны), и что повседневная жизнь индивидов обладает глубинными структурными качествами. Как раз эти обстоятельства делают ценности «свободы» и «индивидуальности» такими значимыми (precious). Напряжение между свободой и порядком обеспечивает интеллектуальные и моральные причины для социологии: социология исследует (explores) природу социального порядка в значительной мере потому что её интересуют его последствия для индивидуальной свободы. Привлекательность индивидуалистических теорий обусловлена тем, что они открыто, явно настаивают на сохранении индивидуальной свободы в полном объёме. Согласно априорным постулатам таких теорий, рациональному и моральному индивиду присуща внутренняя целостность (integrity). При этом предполагается, что актор свободен от ситуативного влияния, понимаемого в терминах физического прекращения, либо морального давления. С точки зрения Александера, свобода, присущая индивидуалистической точке зрения достигается высокой теоретической ценой. Актору приписывается нереалистический и неестественный волюнтаризм. Таким образом, индивидуалистическая теория оказывает свободе медвежью услугу. Она игнорирует как реальные угрозы свободе со стороны социальной структуры, так и возможности для сохранения свободы, предоставляемые той же социальной структурой. Кроме того моральное послание, «message», индивидуалистической теории заключается, по-видимому, в поощряемой ею иллюзии, согласно которой индивиду не нужны другие люди и общество в целом.

С другой стороны, коллективистская теория признаёт наличие социального контроля (контролей). Таким образом он становится предметом непосредственного анализа. В этом смысле коллективистская мысль обладает преимуществом перед индивидуалистической, как в моральном, так и в теоретическом смысле. Но вновь возникает вопрос о том, какой ценой достигается это преимущество. Каково соотношение постулируемых в коллективистской теории коллективных сил и индивидуальной воли, волюнтаризма, само-контроля? Однако прежде чем ответить на этот решающий вопрос, следует прояснить один важный факт: допущения по поводу порядка вовсе не означают каких-либо определённых допущений в отношении действия. Вследствие такого рода неопределённости существуют весьма непохожие разновидности коллективистской теории. По мнению Александера, главный и решающий вопрос в разговоре о том стоит ли «платить» за коллективистскую теория эту цену связан с тем, какого рода действие они предполагают: инструментальное или моральное.

Множество коллективистских теорий основывается на предположении о том, что в основе действий лежит узкая, сугубо инструментальная рациональная мотивация. В этом случае коллективные структуры изображаются как если бы они были в физическом смысле внешними по отношению к индивиду. Утверждается, что эти, по видимости внешне-материальные структуры, такие как политическая или экономическая система, контролируют поведение акторов извне, независимо от их воли и желания. Это осуществляется при помощи пунитивных санкций и при помощи поощрений. При этом актор редуцируется до своего рода калькулятора удовольствия и боли. Поскольку предполагается, что реакция такого актора на внешние влияния объективна, мотивы, как теоретическая проблема вообще уходят из поля зрения. Рационалистическая форма коллективистского анализа упускает из виду субъективность, поскольку в случае рационалистической трактовки предполагается, что поведение актора можно прогнозировать исходя из анализа его внешней среды. Именно среда, а не природа и не масштабы взаимодействия с нею самого актора, имеет детерминирующее значение. Таким образом, рационально-коллективистские теории объясняют социальный порядок, жертвуя при этом субъектом, элиминируя само понятие «самости». В классической социологии примерами такого рода теорий могут послужить редукционистские варианты марксизма. Не свободны от этого социология Вебера и утилитарная теория. Если же коллективистская теория допускает нерациональное действие, это означает, что акторы руководствуются идеалами и эмоциями. Идеалы и эмоции содержатся скорее «внутри» субъекта, нежели вне его. Разумеется, изначально (внутренние) сферы субъективности структурируются под влиянием контактов (encounters) с «внешними» объектами - родителями, учителями, братьями и сёстрами, книгами, со всем разнообразием носителей культурной информации, пристрастий и влечений молодого человека, входящего в мир. Однако, согласно не-рациональной коллективистской теории, в процессе социализации такие сверх-индивидуальные структуры становятся внутренними элементами «самости».

Субъективность и мотивация могут быть фундаментальными темами социального теоретизирования только в случае признания значимости процесса интернализации. Признание феномена интернализации делает очевидным наличие существенной связи между «внутренними» и «внешними» аспектами действия. Индивидуальная воля становится частью социального порядка. В свою очередь, реальная социальная жизнь предполагает взаимосогласование между социальной самостью и социальным миром, а не между асоциальным индивидом и его миром. Такое теоретизирование чревато «волюнтаристским подходом к порядку», по определению Парсонса. Однако следует иметь ввиду, что в данном случае речь не идёт о волюнтаризме в индивидуалистическом смысле. Напротив, можно утверждать, что примерами волюнтаризма являются теории, в которых индивид воспринял влияние культурной системы, то есть социализировался. Опасность, проистекающая из такого типа теорий иного рода, чем от рационалистических коллективистских теорий. В моралистических и идеалистических теориях нередко недооценивается извечное напряжение между индивидуальной волей и коллективным порядком.

Вместо этого наличествует сильная тенденция предполагать изначальную комплиментарность между социальной «самостью» и миром этой «самости», в религиозной терминологии - между индивидуальной душой и волей бога, в политической терминологии - между индивидуальной и коллективной волей. Александер демонстрирует достоинства и недостатки инструментальной и моральной форм коллективистской теории, чтобы подчеркнуть значимость их синтеза [5. P. 16]. При этом сущность требования многомерности заключается не только в том, чтобы не допустить редуцирования различных уровней теоретизирования друг к другу, но чтобы обеспечить сохранение также частных аспектов рассматриваемых теорий [5. P. 380].

Неофункционализм Р. Мюниха

Будучи современной версией функционалистской теории неофункционализм основывается на Парсонианской концепции социальной системы. Как мы видели на примере Дж. Александера, новацией привнесённой данным направлением является попытка неофункционалистов преодолеть недостатки присущие Парсонианскому анализу, опираясь при этом на современные достижения социального анализа. В этой связи в сферу интересов неофункционалистов оказываются включены такие непривычные для функционализма прежнего темы как специфика «научного» социального анализа, роль конфликта и социальных изменений, влияние феноменологической школы. Замысел неофункционалистов, как мы видели, заключается в том, чтобы опираясь на Парсонианскую модель исследовать направления теоретического анализа, открытые другими школами мысли.

Диалог с Парсонианством или прямое развитие его идей проявилось в работах таких немецких теоретиков как Ю. Хабермас, Н. Луман и Р. Мюних. Причём именно последний в большей степени ассоциируется с Парсонианским ренессансом. В свете характеристики данного направления представляют наибольший интерес книга «Теория действия», вышедшая в 1988 г. и программная статья «Парсонианская теория сегодня: в поисках нового синтеза» (англ. перевод 1984 г.). Основная тема работ Мюниха это соотношение социального порядка и индивидуальной свободы. Его цель, модернизировать функционалистскую идею социальной интеграции посредством функциональной дифференциации и её эффектов. Он делает это используя новое для функционализма понятие «взаимопроникновения» [2. C. 59].

В этом контексте разворачивается попытка синтеза теории действия и теории систем, предпринятая данным автором. В целом немецкий социолог опирается на аналитическую схему Парсонса, широко используя и понятийный аппарат последнего, внося ряд модификаций. У него присутствуют «волюнтаристское» понимание действия, направленного на цели, детерминируемые социальными нормами, а социальная деятельность разворачивается в рамках четырёх системных уровней (организм, личность, культурная и социальная системы) и т.д.

Как и Александер, Мюних, пытаясь соединить микро и макро аспекты социального анализа, отличается от других авторов, работающих в данном направлении. Отличие заключается в том, что американский и немецкий теоретик пытаются осуществить реальную интеграцию существующих подходов, не отвергая их и при этом сохраняя «полную приверженность» парсонианской парадигме [9. P. 167]. В статье «Парсонианская теория...» он так определяет цель своего теоретизирования:

«Настоящее эссе призвано показать в программном виде новый путь развития Парсонианской традиции, представленный, с одной стороны, взаимным проникновением обратного возведения Парсонианской теории к ее абстрактным основаниям, а с другой, применением конкурирующих теоретических подходов при создании теории на более специализированных уровнях. Я вновь обращусь к исходному пункту рассуждений Парсонса в «Структуре социального действия», назвав этот подход волюнтаристской теорией действия» [12. P. 116]. В качестве примера, иллюстрирующего избранный подход, Р. Мюних осуществляет теоретический анализ современных институтов таких как экономика, политика (включающая в себя право, бюрократию и собственно политику), а также гражданское общество и культуру. Мюних считает, что при теоретическом анализе современных институтов необходимо опираться на всестороннюю теорию действия, «способную объединить два фундаментальных направления западной мысли – позитивизм и идеализм. Мы можем отделить такую теорию, как волюнтаристская теория действия, от позитивистских и идеалистических теорий действия. Позитивистская и идеалистическая односторонность должна быть преодолена как на метатеоретическом, так и на объектно-теоретическом уровнях. На метатеоретическом уровне я постараюсь сначала объединить идиографический, идеально-типический, номологический и конструктивистский методологические подходы. Каждый из них может быть представлен как в позитивистском, так и в идеалистическом вариантах. Следующим шагом будет установление связи между позитивистскими методами каузального и телеономического объяснений и идеалистическими методами, касающимися нормативности, жизненного мира или рациональной интерпретации. Задачей на объектно-теоретическом уровне является объединение утилитаризма и теории конфликта как вариантов позитивизма с нормативной социологией жизненного мира и рационалистической теорией культуры как вариантов идеализма. И наконец, согласование должно быть достигнуто между теориями социальной стабильности и социального изменения, микро и макро социологией, индивидуализмом и коллективизмом, теорией действия и теорией систем» [там же].

Преступая к разработке «всеобъемлющей парадигмы, объединяющей различные метатеоретические и объектно-теоретические подходы», Мюних, задаёт всеобщее, «абстрактное пространство действия», то есть такое, «в рамки которого укладываются все типы действий». Затем Мюних осуществляет оценку, «размещение» метатеоретических подходов относительно заданного пространстве действия, определяя, тем самым, методы и способы объяснений. Третьим тапом оказывается конструирование понятийных рамок «объектно-теоретического подхода к действию», то есть, моделей факторов, «контролирующих действие в отдельных областях пространства действия». После этого, «подсистемы действия определяются с точки зрения теории систем» и, наконец, «проясняются различные варианты методологического применения объектно-теоретической системы понятий. Поскольку к этому моменту парадигма волюнтаристской теории действия в общих чертах будет описана, станет возможным сделать шестой шаг, на котором будет показана ограниченность отдельных метатеоретических и объектно-теоретических подходов и пути их интеграции» [там же].

Адекватная оценка данной попытки должна учитывать то обстоятельство, что одним из базовых пунктов Парсонианства является акцент на институциональных аспектах деятельности, в ущерб ситуативному пониманию и пониманию её в качестве исхода переговоров. Другой «родовой чертой» Парсонианского анализа является то, что она оперирует крайне отвлечённым понятием действия. Согласно такому пониманию, действия оказывается непосредственно вплетено в процессы социальных изменений, которые, в свою очередь, воспринимаются в качестве результата коллективных действий в сложных исторических условиях [9. P. 167]. Однако такая позиция означает, что в фокусе теоретического внимания оказываются типические модели поведения (типичные поведенческие паттерны), что означает дистанцирование от повседневной жизни. Однако именно повседневность представляет собой фокус микросоциологического подхода, который стремятся инкорпорировать в Парсонианство неофункционалисты. Концентрация же на типичных поведенческих паттернах означает игнорирование тех аспектов взаимодействия индивидов, которые являют собой результат переговоров, а также «определения ситуации реальными, а не типическими акторами» [там же]. Именно эту особенность неофункционалистского анализа, дистанцирование от реального уровня действия и от повседневности следует иметь ввиду, рассматривая их стремление ввести в Парсонианскую институционально ориентированную парадигму тему действия. Названные особенности в полной мере присутствуют в статье «Парсонианская теория сегодня: в поисках нового синтеза» и, в частности, в анализе Мюнихом возникновения современного права [12. P. 145-149].

Целью такого анализа является стремление преодолеть свойственную прежнему функционализму идею о существовании «системной логики», задающей направление социального развития. В этой связи Мюних показывает, что в случае становления такого института как право в его современной версии следует учитывать громадное многообразие факторов и процессов, оказывавших на него своё влияние и бывших, в свою очередь, выражением частных интересов людей, обладавших, к тому же различными уровнями коллективной власти.

Данный раздел Мюних называет «примером системного анализа, основанного на положениях теории действия». Он говорит о том, что стремление объяснить развитие современного права исключительно в терминах потребностей сохранения системы в условиях усложнения окружающей среды «бьёт мимо цели». Обычным объяснением в контексте усложнения среды является системная дифференциация. Однако, как указывает Мюних, формирование современного права, в частности достигнутый им беспрецедентный уровень автономии, не могут быть адекватно поняты если пытаться вывести его из внутренних закономерностей развития системы. Обстоятельством препятствующим такому способу объяснения является доминирование общего права (common law), выражающее принципы, принятые данным сообществом. Общее право достаточно ригидно, привязано к контексту данной общины и плохо поддаётся адаптации к условиям функционирования за её пределами, в частности, генерализации.

В этой связи, усложнение среды представляется слишком расплывчатым объяснением (слишком общим обстоятельством), не могущим объяснить дифференциацию права от общины. Средневековое европейское общество, о котором идёт речь, действительно усложнялось, в особенности с ростом городов и расцветом торговли, однако аналогичные процессы происходили не только в Европе. Но ни в Китае, ни в Индии они не привели к рационализации права в масштабах, сколько-нибудь сопоставимых с европейскими. Макс Вебер, обративший внимание на это обстоятельство, называет три фактора, оказавших влияние на становление современного рационального права: наличие юристов, как независимой корпорации, создавшей свою собственную логическую систему и следовавшей ей, наличие капиталистов, заинтересованных в соблюдении своей выгоды и соответствующих правовых гарантиях, а также наличие монархической власти, имевшей своей целью подчинение раздробленных феодальных владений. Таким образом, рационализация права была обусловлена влиянием юридической корпорации, которое имело своими следствиями появление таких черт современного права как абстрактность, аналитическая отточенность понятий, непротиворечивость и формальный характер. Такие характеристик делали право гораздо более универсальным и давали возможность использовать его в гораздо большем количестве ситуаций и контекстов, чем было необходимо локальным общинам. Как мы видели, другой силой повлиявшей на современное право оказались предпринимательские круги, желавшие получить в лице правовых институтов гарантии соблюдения своих интересов в меняющихся условиях. Отсюда такая характеристика современного права как высокая степень изменчивости, поскольку изменение ситуаций и интересов вкупе со стремлением предпринимательских кругов сохранить свою выгоду при любых условиях вызывали потребность в постоянных правовых нововведениях. Третьей независимой силой, обусловившей такую важную особенность современного права как его унифицированный систематический характер явилась централизованная политическая власть, стремившаяся подчинить подвластные территории и группы населения унифицированному контролю.

Итак, Р. Мюних осуществляет модернизацию функционалистской идеи социальной интеграции посредством функциональной дифференциации и её эффектов. Он делает это используя новое для функционализма понятие «взаимопроникновения». Проиллюстрируем это используя рассматриваемый пример, посвящённый становлению современного права.

Все перечисленные характеристики: универсальность (общезначимый характер), обусловленность насущными интересами, а также унифицированность выходят за пределы общинных интересов и ярко демонстрируют отличие современного права от общего (common) и «в этом смысле предполагает процесс дифференциации от первоначального, частного, косного (rigid) общего права, обладавшего ограниченной эффективностью» [12. P. 147]. Следует, однако учитывать, что данный процесс развивается в трёх совершенно различных направлениях, причём ни одно из них «никоим образом не предполагает одномерную внутреннюю логику развития правовой сферы» [там же]. Более того, сама традиция общего права (common law) далеко не в полной мере теряет свою значимость, особенно в англосаксонских странах. Важнейшим проявлением её сохраняющейся значимости оказывается то, что право в таких странах обладает самоочевидной обязательностью для исполнения. Оно «воспринимается в качестве обязательного». Дифференциация права от его общинного прототипа сообщает ему такие качества как соответствие правилам логики, соответствие плюрализму экономических интересов, а также целеполаганию и унификации, необходимым для централизованной политической власти. Право вырывается за пределы общинных действий и интересов и входит в орбиты культуры, научной мысли, экономического обмена и политической власти и «в качестве такового оно приобретает новый статус зоны взаимопроникновения ... полярных сфер деятельности» [там же]. Что означает данное утверждение? В отличие от общего права, современное испытывает на себе воздействие гораздо большего числа различных факторов и, по существу, представляет собой «пространство их взаимопересечения и непрекращающейся борьбы за первенство» [12. P. 147].

Иллюстрацией сложности исторических траекторий, пройденных в ходе процесса дифференциации является сравнение становления европейского и англосаксонского права. В континентальной Европе право контролировалось корпорацией правоведов, обладавших университетской подготовкой, что изначально предполагает разрыв с частным фокусом общего права. Как правило, юристы становились государственными чиновниками и с их помощью государство обеспечивало целенаправленный, унифицированный контроль в рамках своей юрисдикции. Отсюда, из союза государства и бюрократии вытекает такая отличительная черта современного права как его кодифицированность, поскольку именно таким образом достигалась необходимая степень общности и обеспечение неукоснительного соблюдения унифицированных норм. Экономические же интересы играли в случае континентального права второстепенную роль. Некоторым симптомом вторичности насущных экономических интересов являлись сетования по поводу оторванности права от жизни.

Англосаксонское право развивалось иначе. Оно основывалось на общинном правовом консенсусе и здравом смысле. Однако такая система оказывалась уязвимой в случае появления новых значимых социальных групп с интересами и убеждениями не вписывающимися в имеющийся консенсус (здравый смысл). С другой стороны, в отличие от права континентального англосаксонское не стало в такой степени предметом рационализации, поскольку его функционирование определялось непосредственным взаимодействием юристов-практиков и их клиентов-предпринимателей. Соответственно оно было гораздо более адаптивным и менее кодифицированным. В этом случае уже связи между правоведами и государством были гораздо слабее, чем в континентальной Европе.

Таким образом дифференцируясь от общего права, современное прошло в своём развитии путь, который целесообразно описывать скорее не в терминах одномерной системы, развивающейся в соответствии с собственной внутренней логикой, а как зону взаимопроникновения рационального мышления (корпорации профессиональных правоведов с университетской подготовкой), политического стремления к единообразию и общности норм, экономических интересов и правового консенсуса, восходящего к общему праву. По этому поводу Р. Мюних делает следующий важный вывод, согласно которому сложность и размах изменений, в ходе которых сформировалось современное право несводима к реакциям на усложнение среды существования современных обществ. Такая точка зрения означает, по мнению Мюниха, полное отсутствие акционистской компоненты и осознания значимости культурных различий в становлении современного права. Теоретик, желающий ввести в свой анализ акционистскую компоненту должен рассматривать становление права как результат взаимопереплетения действий различных акторов, реализующих собственные цели в соответствии с собственными принципами [12. P. 148].

Фактически, в данном историческом экскурсе речь идёт о том, что точка зрения действия исходит из положения, согласно которому общество во всех своих проявлениях является результатом человеческой деятельности, оно воспроизводится в ходе этой деятельности и изменяется также под её влиянием. Это существенная модификация системного подхода, несомненно делающая его более открытым для интеграции с «акционистской» точкой зрения. Однако, внимание к коллективной деятельности и её результатам и тому обстоятельству, что именно под её воздействием формируется социальная среда, ещё не обеспечивает нас информацией о повседневной жизни и том, каким образом сложные ситуативные процессы оказываются связаны с уникальными чертами поведения индивида [9. P. 168].

Таким образом, в фокусе неофункционалистского анализа оказывается «динамика ситуативного поведения» или социально-психологический аспект человеческой деятельности. Однако, представители данного подхода двигаются к микрофеноменам «сверху», с уровня коллективного действия и фактически такой их аспект как межличностная интеракция, ситуативное поведение индивидов и тому подобные феномены, представляющие традиционное поле деятельности для «микросоциологов» остаются закрыты для неофункционального анализа.

Методический блок к главе 14

Основные понятия: функционализм, неофункционализм, ортодоксальный консенсус, неопарсонианство, функционалистско-системная парадигма, теоретическая логика в социологии, многомерность, общие предпосылочные суждения.

Контрольные вопросы

1. Каково соотношение «неофункционализма»и «неопарсонианства»?

2. Охарактеризуйте основные теоретические новации, сделанные Дж. Александером по отношению к позиции Т. Парсонса.

3. В чём, по мнению Дж. Александера, заключается цель теоретиков «пост-парсонианской» эпохи, сближающая их с Т. Парсонсом?

4. С чем, с точки зрения Дж. Александера, связана сущность теоретических дискуссий, происходящих в современной социальной науке?

5. Какова социально-политическая значимость важнейших дискуссий, происходящих в социальной теории?

6. Каковы, по мнению Р. Мюниха, основные недостатки парсонианского анализа?

7. Какой способ модернизации функционалисткой теории реализует Р. Мюних?

Литература

1. Александер Дж. Новое теоретическое направление в социологии: одна из интерпретаций // Социология на пороге ХХI века: основные направления исследований / Под ред. С.И. Григорьева, Ж. Коэнен-Хуттер. - М., РУСАКИ, 1999. - С. 118-127.

2. Боглинд А. Структурализм и функционализм // Монсон П. Современная западная социология. - СПб.: «Нотабене», 1992. - С. 31-70.

3. Мюнх Р. Социологический анализ новой диалектики и динамика развития глобального информационного общества // Социология на пороге ХХI века: основные направления исследований / Под ред. С.И. Григорьева, Ж. Коэнен-Хуттер. - М.: РУСАКИ, 1999. - С. 59-67.

4. Alexander, Jeffrey C. The Centrality of the Classics // in Giddens A. and Turner, Jonathan H. (Eds.) Social Theory Today. - Polity Press. Oxford (UK) and Cambridge (MA), 1987-1993. - Pp. 11-57.

5. Alexander, Jeffrey C. The Promise of a Cultural Sociology: Technological Discourse and the Sacred and Profane Information Machine // in Munch R. and Smelser Neil J. (Eds.) Theory of Culture. - University of California Press. Berkeley, Los Angeles and Oxford, 1992. - Pp - 293-323.

6. Alexander J.C. Twenty Lectures: Sociological Theory Since World War II. - Columbia University Press. New York, 198. - 393 p.

7. Сamic Ch. Structure after 50 Years: The Anatomy of a Charter // American Journal of Sociology. Vol. 95, Number 1 (July 1989). - Pp. 38-107.

8. Hamilton P. Systems Theory// in Turner B.S. The Blackwell Companion to Social Theory. - Basil Blackwell, Oxford (UK) and Cambridge (MA), 1996. - Pp. 111-142.

9. Layder D. Understanding Social Theory. Sage. - London, Thousand Oaks and New Delhi, 1994. - 230 p.

10. Levine D.E. Visions of the Sociological Tradition. - The University of Chicago Press, Chicago and London, 1995. - 365 p.

11. Munch R. The Production and Reproduction of Inequality: A Theoretical Cultural Analysis // in Munch R. and Smelser Neil J. (Eds.) Theory of Culture. - University of California Press. Berkeley, Los Angeles and Oxford, 1992. - Pp. -243-264.

12. Munch R. Parsonian Theory Today: In Search of a New Synthesis // in Giddens A. and Turner, Jonathan H. (Eds.) Social Theory Today. - Polity Press. Oxford (UK) and Cambridge (MA), 1987-1993. - Pp. 116-155.

13. Seidman S. Contested Knowledge: Social Theory in the Postmodern Era. - Basil Blackwell. Cambridge (MA) and Oxford (UK), 1994. - 361 p.

Литература основная

Александер Дж. Новое теоретическое направление в социологии: одна из интерпретаций // Социология на пороге ХХI века: основные направления исследований / Под ред. С.И. Григорьева, Ж. Коэнен-Хуттер. - М., РУСАКИ, 1999. - С. 118-127.

Боглинд А. Структурализм и функционализм // Монсон П. Современная западная социология. - СПб.: «Нотабене», 1992. - С. 31-70.

Мюнх Р. Социологический анализ новой диалектики и динамика развития глобального информационного общества // Социология на пороге ХХI века: основные направления исследований / Под ред. С.И. Григорьева, Ж. Коэнен-Хуттер. - М., РУСАКИ, 1999. - С. 59-67.

Alexander J.C. Twenty Lectures: Sociological Theory Since World War II. - Columbia University Press. New York, 198. - 393 p.

Сamic Ch. Structure after 50 Years: The Anatomy of a Charter // American Journal of Sociology. Vol. 95, Number 1 (July 1989). - Pp. 38-107.

Hamilton P. Systems Theory// in Turner B.S. The Blackwell Companion to Social Theory. - Basil Blackwell, Oxford (UK) and Cambridge (MA), 1996. - Pp. 111-142.

Munch R. The Production and Reproduction of Inequality: A Theoretical Cultural Analysis // in Munch R. and Smelser Neil J. (Eds.) Theory of Culture. - University of California Press. Berkeley, Los Angeles and Oxford, 1992. - Pp. -243-264.

Munch R. Parsonian Theory Today: In Search of a New Synthesis // in Giddens A. and Turner, Jonathan H. (Eds.) Social Theory Today. - Polity Press. Oxford (UK) and Cambridge (MA), 1987-1993. - Pp. 116-155.

Литература дополнительная

Layder D. Understanding Social Theory. Sage. - London, Thousand Oaks and New Delhi, 1994. - 230 p.

Levine D.E. Visions of the Sociological Tradition. - The University of Chicago Press, Chicago and London, 1995. - 365 p.

Seidman S. Contested Knowledge: Social Theory in the Postmodern Era. - Basil Blackwell. Cambridge (MA) and Oxford (UK), 1994. - 361 p.