отличаются самобытностью, не повторяют ранее известных сюжетов. В основе каждой сказки — благородная, гуманистическая идея. Эти сказки впервые стал записывать народный поэт Хасыр Сян-Белгин.

В цикле своих новелл «Сказания чабана» пи­сатель стремится не только познакомить читате­ля с интересными произведениями устного народ­ного творчества, но и изобразить рассказчиков сказок — простых людей, хранящих вековую на­родную мудрость. Ниже публикуется одна из этих новелл.

ХАСЫР СЯН-БЕЛГИН

Право на любовь

Ее я повстречал на городской телефонной станции. Она стояла у кабины, ожидая своей очереди, калмычка в рабочем комбинезоне, поверх которого была надета голубая тело­грейка. Чем-то она сразу заинтересовала ме­ня. Женщина была не молода, но и совсем не стара, не красавица, но привлекательна. Она улыбалась, по-видимому отвечая своим мыс­лям, переживая предстоящий разговор с чело­веком, который в другом, далеком городе вот- вот должен был подойти к проводу. Почему- то она показалась мне знакомой, будто знал я ее давно и хорошо, хотя в то же время был совершенно уверен, что ранее ее не встречал. Так, волнуясь и тревожась, я приглядывался к ней, стараясь вспомнить что-то неизвестное и вместе с тем очень мне близкое. И тут она с откровенной прямотой посмотрела на меня, я увидел ее глаза и понял: не она мне знако­ма, а именно ее глаза! Ясные и смелые, лу­чисто блеснувшие из-под длинных темных рес­ниц. У кого еще такие же, памятные мне глаза?

Пока я раздумывал, женщина в голубой телогрейке вошла в кабину, не прикрыв двер­цу; был слышен ее громкий, возбужденный голос:

— Волгоград? Это ты, Коля? Здравствуй, целую. Да, да! Приехал к нам твой дед. Ка­кой? Наш нахцха — Тавда...—Она говорила быстро, то смеясь, то хмурясь, с глубокой за­ботой что-то советовала тому, кто был на дру­гом конце провода, переживая каждое слово, отчего речь ее была наполнена душевным

теплом,— видно, говорила с человеком доро­гим.

— Как хорошо! Он находится за сотни ки­лометров, а говорили, словно рядом сидели,— с простодушным удивлением произнесла она, покидая кабину, взволнованная и радостная.

Еще мгновение — и моя незнакомка могла уйти, затеряться в уличном многолюдье. Че­рез минуту-другую ее нельзя было бы найти в быстро густеющей темноте южного вечера. И я, наверное, лишился бы покоя, вызывая в памяти ее пронзительные глаза и снова спра­шивая себя: чьи они?

Я махнул рукой на заказанный мною теле­фонный разговор и последовал за женщиной, долго и задумчиво шагал, не теряя ее из ви­да, не зная, как подойти, как завязать бесе­ду. И лишь когда она остановилась на углу, собираясь перейти улицу, мы вдруг поравня­лись, и я набрался духу спросить:

— Простите за любопытство. С кем вы только что говорили по телефону?

— Вас это интересует?—она не очень уди­вилась и будто бы даже обрадовалась случаю перемолвиться о человеке, так взволновав­шем ее.

— Я говорила со своим сыном, он учится в Волгограде.

— У вас такой взрослый сын?

— Почему же нет? Я совсем не молодая.

Она засмеялась, и в меркнущем свете уходящего дня снова блеснули и заискрились ее глаза.

— Моему сыну скоро двадцать исполнит­

4*

51

водку из уважения к другу,— сказал он.— Кермен, налей-ка нам!

И, соблюдая обычай, одной рукой взял бо­кал, а мизинец другой руки обмакнул в вине и поднял, произнося калмыцкое благопожела- ние в стихах. Все, кто был за столом, отве­тили:

— Пусть будет так!

Толга залпом выпил бокал и помотал го­ловой:

— Хорошая водка! Как ее звать, из чего она сделана?

— Шампанское приготовляется из вино­градного сока,— пояснил я.

— Не то говоришь, друг! Эта водка — русский кумыс из виноградного молока. У калмыков водка-арака из белого молока по­лучалась черная, как уголь. Виноградное мо­локо зеленое, а из него получается желтая водка. Вот как!

Все засмеялись, а старик поглядывал иро­нически, обдумывая что-то новое в своем духе.

Между тем стали сходиться родственники и знакомые. Одни — чтобы повидать редкого и почетного гостя, другие — узнать о житье- бытье близких им людей, работающих в том же совхозе, где и Толга. Были среди пришед­ших парни и девушки. Старшие подзадорива­ли их, говоря о счастье молодости — времени любви.

— А что такое настоящая любовь? — спро­сил молодой парень, то ли строитель, то ли шофер, с красиво расшитым платком в ру­ках.— Дядя Толга, расскажите, вы прожили большую жизнь.

— А откуда мне знать, парень? Я стар и ничего не понимаю. Ты сам лучше расска­жешь.

Снова смеялись, и Толга громче всех.

— Может, любовь то, о чем в песне поет­ся...—и Толга тихо промурлыкал себе в усы:

Не стану пить пьянящий кумыс

Из виноградного молока, А стану вдыхать аромат Подаренного девушкой платка.

Парень совсем смутился и запрятал свой платок, а Толга невозмутимо продолжал:

— А может, любовь — это сладкое и горь­кое вместе, радость и горе? Вот моя племян­ница Кермен: какой молодой и красивой бы­ла, когда в войну погиб ее муж. Осталась с годовалым сыном. На моих глазах стала сох­нуть. Жалею я ее, говорю ей: «Не губи свою молодость, выходи снова замуж. Человек

52

умер —это не вернешь, как ни убивайся, а живому надо жить да искать свое счастье. Ты вольна, твоя воля — твоя судьба». А она в от­вет только плачет.

— Не надо, дядя Тавда! — остановила его Кермен.— Могу ли я изменить памяти о нем? Да я бы места себе не нашла!.. Не надо!— И, глубоко вздохнув, она долгим грустным взглядом обласкала большой настенный пор­трет мужа. Портрет изображал молодого во­енного со строгим лицом и орденами на гим­настерке.

Й мы все притихли, посмотрели на порт­рет.

— Дядя Тавда, лучше расскажите сказку, мы любим ваши сказки,—попросила Кермен и провела ладонью по влажным глазам.— Сказка никого из нас не коснется.

И .старик, по-видимому, решил, что в та­кие минуты сказка — для человека самое луч­шее. Он начал свое новое сказание о хитро­умном Сидди-Кюри.

— Месяцами и годами шел сирота-греш­ник. Наконец, он достиг дремучего леса и взошел на вершину горы Эле Манхан, что вы­соко поднялась между Индией и Китаем. Там он разыскал Сидди-Кюри, посадил его в крас­ный тулум (кожаный мешок шерстью нару­жу) и, взвалив на плечи, отправился в обрат­ный путь. В дороге Сидди-Кюри стал приста­вать к нему с обычными вопросами: откуда он родом, чей он сын? Но сирота молчал: он-то

знал: вымолви одно слово — и в тот же миг Сидди-Кюри расправит крылья и улетит на гору Эле Манхан.

— Немой ты или глухой? — сердился Сид­ди-Кюри.— Хочешь говорить сам — распрями спину и умерь шаг. Хочешь слушать меня— нагнись к земле и шагай побыстрее!

А сирота шел и шел, не обращая внимания на его речи. Тогда Сидди-Кюри принялся рас­сказывать:

«Давным-давно на перекрестке трех дорог повстречались семеро парней: сын богача, сын астролога, сын кузнеца, сын богатыря, сын ле­каря, сын плотника и сын маляра. Каждый из них покинул свой дом, желая узнать в семь раз больше того, что знал. Повстречавшись, они назвались братьями и задумали пройти по всей земле семью разными дорогами. Так решив, они пошли к чудесной реке, сверкаю­щей изумрудом. На берегу этой реки каждый из братьев посадил прутик и притом громко произносил свое имя. Если они в пути будут живы и здоровы, то их прутики разрастутся в большие ветвистые деревья. Если же кто в пути погибнет, то посаженный им прутик за­сохнет.

Мало ли, много ли прошло времени, вер­нулись братья к той чудесной реке. Выросли из прутиков большие ветвистые деревья. Но только деревьев оказалось не семь, а шесть: прутик сына богача засох. Значит, тот, кто са­жал его, погиб. «Угадай, где он погиб, и мы пойдем туда»,— сказали братья Астрологу. Долго Астролог читал свою священную кни­гу, потом взял девятью девять кубиков и по­гадал, наконец, произнес: «Его убили злые люди с того берега неведомого океана. А по­хоронили его на этом берегу океана и могилу придавили большим-пребольшим камнем. Зло­деи вынули у него сердце и увезли с собой». Заволновались братья и еще спросили у Аст­ролога: «Где находится неведомый океан и много ли дней пути до него?». Астролог отве­тил: «Отсюда надо идти на восток, навстречу солнцу, семью семь дней».

И братья пошли туда. Наконец, они добра­лись до того места, которое искали. Первым подошел к камню брат Богатырь, но, как ни старался, не смог сбросить камень, даже сдви­нуть не смог. Тогда все шесть братьев упер­лись плечами в этот свинцовый камень, стали толкать его изо всех сил, и все-таки ничего не смогли поделать. «Здесь нужны мастер и сноровка»,— сказал брат Кузнец и стал соби­рать куски железа. Кузнец расплавил железо и сделал из него огромный тяжелый молот.

54

другого берега и начал кружиться над хан­ским хрустальным дворцом. Хан с ханшей смотрят не насмотрятся на диковинного орла, удивляются его неземной красоте. Все есть у хана: неисчислимые богатства, хрустальный дворец, красавица ханша, а такого орла он не имеет. Как поймать его? Попробовал хан из­ловить орла, птица не поддалась и скрылась из вида. Тогда хан послал свою ханшу: «Ты женщина, тебя орел не побоится, а я следом подойду». Приблизилась ханша к орлу —он не улетает, но только показался хан — взмах­нул орел крыльями и улетел. Надумал хан другую хитрость: сам спрятался во дворец, а за орлом ханшу послал. А Богачу того и надо было: подхватил ее, посадил рядом с собой и улетел к своим братьям.

Увидели братья красавицу и все до одного влюбились в нее. Стали судить-рядить, кому она должна принадлежать. Ее и не спрашива­ли, кто ей больше всех люб, кто по душе. Аст­ролог сказал: «Я нашел место гибели Бога­ча». Кузнец напомнил: «Я сделал молот». Бо­гатырь произнес свое слово: «Я разбил ка­мень». Лекарь — свое: «Я оживил мертвого». Плотник сказал: «Я сделал деревянного ор­ла». А Маляр считал свой труд главным: «Я раскрасил деревянную птицу, чтобы обмануть жадного хана». Богачу и говорить не дали: если он снова стал живым, то только благо­даря им!

55