Концептуальный инструментарий Марка Блока

Перед тем как начать разговор о дистанции, которая нас отделяет от Марка Блока (а также о том, что нас сближает), я хочу вкратце охарактеризовать замысел этого ученого, его концептуальный инструментарий и научный метод.

Словарь Марка Блока выдает некоторые колебания, некоторую нечеткость, объяс­няющуюся пионерским характером его исследований, тем обстоятельством, что действен­ность новых понятий была частично связана с их расплывчатостью и, наконец, созна­тельным желанием исследователя избежать чересчур жестких концептуальных рамок. Он очень удачно сказал по поводу устройства французских деревень, что предпочитает поня­тие «уклад» понятию «система», потому что оно гибче, а значит, ближе к исторической реальности.

Явления, которые Марк Блок изучает - и которые он обозначает выражениями, где с постоянством навязчивой идеи повторяется прилагательное «коллективный», подчас сменяющееся словом «общий», - определяются им то как «мыслительные стереотипы» (с. 137), то как «мысль не столько ученая, сколько народная» (с. 329), то как «коллективные представления» (с. 109, 124, 361), то как «общее мнение» (с. 247), то как «народное мне­ние» (с. 329), противопоставляемое ухищрениям теологов, то как «умственные представ­ления» (с. 122), то как «интеллектуальные и сентиментальные представления» (с. 371), то, наконец, как «символические образы» (с. 333), «воображение» (с. 334, 356), «народное во­ображение» (с. 368).

Если говорить об образах, то именно концептуальное и символическое воображе- ние^*™ побудило Марка Блока уделить особенное внимание иконографии (см., например, с. 88, 236) и собрать богатое иконографическое досье (см. Приложение II). Разумеется, статус образа в истории и исторической мысли рассмотрен у Блока далеко не исчерпы­вающе. Однако автор «Королей-чудотворцев» сумел привлечь внимание историков к это­му исключительно важному объекту. Образ - предмет весьма специфический - способен открыть, сообщить гораздо больше, чем думает большинство историков искусства и даже современных иконографов и иконологов. Его соотношение с текстами, его место в функ­ционировании исторических обществ, его структура и локализация заслуживают самого серьезного изучения. Обновление истории искусства - одна из насущнейших задач, стоя­щих сегодня перед исторической наукой.

К паре текст - образ Марк Блок добавляет жест, значимость которого автор «Коро- лей-чудотворцев» часто подчеркивает (наст. изд., с. 144, 151, 168, 170 - 171, 296 и проч.). И, наконец, с большой методичностью Блок описывает обряды. От его внимания не ус­кользнуло то обстоятельство, что обретение королями власти происходило в ходе церемо­нии, во время которой менялась сама королевская природа. Поэтому он говорит об обря­дах перехода из одного состояния в другое (с. 141, 300), хотя и не извлекает из этого поня­тия всю пользу, какую мог бы извлечь. Он лишь осторожно указывает, что «результатом церемонии становится для государя перемена состояния» (с. 300).

Наконец, в качестве самого общего понятия Марк Блок употребляет выражение «коллективное сознание» (с. 142, 163 и т. д.), или, реже, «умонастроение» (mentalite). Так, он ведет речь о «пропасти, пролегающей между двумя умонастроениями» (с. 81). Тема «умонастроений» в той или иной степени пронизывает все творчество Блока; она играет центральную роль в наиболее оригинальной части «Феодального общества» и в последний раз возникает под пером Блока, как некое завещание, в самом финале той части «Аполо­гии истории», которую он успел дописать: «... определенные социальные, а значит, по их ^{28 29}

глубинному характеру - психологические (mentales) условия...» За умонастроением всегда скрываются «темные глубины», завораживающие Блока (см. наст. изд., с. 163, 198 и др.). «Глубины» - метафора, которая - не будем об этом забывать, - хотя и не довела историю до уровня психоанализа, но тем не менее в течение полувека была одним из тех зыбких понятий, которые помогали истории преодолеть границы и барьеры, продвинуться в но­вом направлении, подойти гораздо ближе к сущности явлений, людей и обществ.

Что же касается наук уже существовавших или только зарождавшихся во времена Марка Блока, то автор «Королей-чудотворцев» мечтает о дальнейшем развитии «коллек­тивной психологии» (с. 353), «фольклора» (с. 171, 361 и т. д.), «сравнительного изучения народной медицины» (с. 253), «сравнительной этнографии» (с. 85), и, наконец, «биоло­гии» (с. 86). Дело в том, что в «Королях-чудотворцах» присутствует еще и набросок исто­рии тела - тела короля, совершающего целительные жесты; страдающих, искалеченных тел людей, больных золотухой, - тел, которые недуг превращает в культурные и социаль­ные символы; наконец, тел, обратившихся в груду костей и ставших магическими релик­виями; само «возложение рук», которому посвящена вся книга, есть не что иное, как кон­такт, соприкосновение двух тел.

Я умолчал об одном термине - и словах, ему родственных, - который выдает «тра­диционную» сторону «умонастроения» самого Марка Блока, ту, что выразилась в заклю­чении «Королей-чудотворцев» (несмотря на присутствие на этих страницах оригинально­го термина «коллективное заблуждение»). Я имею в виду слово «суеверие», которое Блок употребляет в разных формах: «народные суеверия» (с. 246), «сравнительная история суе­верий» (с. 258); просто «суеверие» (с. 365); к этому перечню следует прибавить такие вы­ражения, как «народная фантазия» (с. 335), «обескураживающее простодушие» (с. 339), и

_ xxxviii

проч.

Таким образом, Марк Блок пользуется старым пейоративным термином, который начиная с самого раннего Средневековья и до наших дней (до вчерашнего, если не до се­годняшнего дня) употребляла церковь и который приобрел особенную популярность в XVIII веке, когда и старая церковная мысль, все более и более проникающаяся духом ра­ционализма, и умонастроение просветителей^^ совпали в осуждении верований и рели­гиозных практик, которые церкви не удалось подчинить своему влиянию. В данном слу­чае Марк Блок действует и как наследник средневековых клириков и просветителей XVIII века, и как интеллектуал начала века ХХ-го.

Восприятие «Королей-чудотворцев»

Как были приняты «Короли-чудотворцы» в 1924 г.? Поначалу - и в этом нет ничего удивительного - книгой, представлявшей собой серьезный научный труд, заинтересова­лись только специалисты. В основном реакция первых читателей была благоприятной. Из откликов, собранных самим Марком Блоком, а также из тех, какие мне удалось отыскать в научных журналах, выделю три текста, отличающихся особой теплотой.

Первый, разумеется, принадлежит Люсьену Февру. В письме (недатированном, но бесспорно написанном в 1924 г.) Февр пишет Марку Блоку, что если вначале он полагал, будто тема книги «слишком узка», а вещи, о которых в ней идет речь, находятся «на обо­чине истории», то после прочтения обнаружил, что «Короли-чудотворцы» - «одна из тех главных книг, читая которые, начинаешь чувствовать себя более умным, одна из тех книг, которые проясняют массу вещей и постоянно будят любопытство». А после смерти Марка

38. См.: HarmeningD. Supersddo. Uberlieferung und Theorie geschichtliche Untersuchungen zur kirchlich- theologischen Aberglaubensliteratur des Mittelalters. Berlin, 1979; SchmittJ.-Cl. Les traditions folkloriques dans la culture medievale // Archives de sciences sociale des religions. 1981. Т. 52, № 1. Р. 5—20.

39. Бесценным плодом подобного умонастроения являются сочинения аббата Жана-Батиста Тьера «Трактат о суевериях, описанных согласно Священному Писанию, декретам Соборов и воззрениям Святых отцов и богословов» (Traite des superstitions selon 1'Ecriture sainte, les decrets des Conciles et les sentiments des Saints Peres et des theologiens. Paris, 1679) и «Трактат о суевериях, связанных со всеми таинствами» (Traite des su­perstitions qui regardent tous les sacrements. Paris, 1703—1704). Оба трактата вышли в одном четырехтомном издании в Париже в 1741 г.; переизданы в Амстердаме в 1777 г.

Блока он писал: «Это книга редкостна по своим достоинствам; это подлинная жемчужина среди изданий Страсбурского филологического факультета, а кроме того, едва ли не пер­вое из этих изданий. Я часто говорил Блоку, что это одна из самых любимых мною его книг - и он был признателен мне за столь благосклонный отзыв о его, как он выражался, "увесистом детище"»^х1.

Люсьену Февру вторил Анри Пиренн, друг Февра и Блока, предмет живейшего вос­хищения обоих, великий бельгийский историк, чья статья через несколько лет появится в первом номере «Анналов». Он прислал Марку Блоку из Гента восторженное письмо, со­чиненное 4 мая 1924 г., по прочтении первых пятидесяти шести страниц книги. Он хвалит Блока за значительный вклад в «изучение идей политических, религиозных и социаль­ных». И прибавляет: «Дорога, которой вы пошли, пересекает, петляя, всю человеческую историю, и я с большим воодушевлением вижу, как, идя по этой дороге вперед, не укло­няясь в сторону и не теряя из виду вашей главной темы, выделаете множество открытий».

Наконец, уже упоминавшийся мною Анри Се отмечает междисциплинарный харак­тер «Королей-чудотворцев» и влияние, оказанное на Блока Дюркгеймом, а затем призна­ется: «Если бы я знал вашу книгу раньше, я бы непременно изменил некоторые положе­ния в моей книге об абсолютистской доктрине. По всей вероятности, следовало бы не ог­раничиваться «социальной философией» писателей, однако вы сами знаете, как трудно проникнуть в чувства народных масс. Ваша заслуга в том, что вы указали историкам по­литических идей, в каком направлении им следует двигаться».

Среди откликов ученых-практиков, интересовавшихся сходными вопросами, два кажутся мне особенно заслуживающими внимания. Первый принадлежит филологу Эрне­сту Хепфнеру, который, впрочем, дружил с Марком Блоком и работал одновременно с ним в Страсбурском университете. В журнале «Romania» (1924. Т. IV. № 199. Р. 478 - 480) Хепфнер писал: «Это исследование представляет большую ценность потому, что пролива­ет свет на историю идей, прежде всего идей Средневековья, а во-вторых, потому, что со­держит множество новых сведений, которые принесут пользу историкам нашей средневе­ковой литературы», а подводя итоги, вновь отмечал «большое значение этого насыщенно­го и новаторского труда для истории нашей древней литературы». Другой отзыв дан в личном письме к Марку Блоку Люсьеном Леви-Брюлем, который незадолго до выхода «Королей-чудотворцев», в 1922 г., опубликовал свое «Первобытное мышление» (La Mentalite primitive); 8 апреля 1924 г. он сообщал Блоку, что еще не прочел книгу и, к со­жалению, не успеет написать рецензию на нее для «Философского журнала» (Revue philosophique), но при этом прибавляет: «Ваши короли-"чудотворцы" чрезвычайно меня интересуют. Сам я исследую так называемое первобытное мышление на примере обществ, совершенно не похожих на наше, однако я благодарен тем, кто обнаруживает сходное умонастроение в областях и эпохах, поддающихся историческому анализу. Я уверен, что найду в вашей книге ценнейший материал для размышлений и сопоставлений».

Не все письма и рецензии выдержаны в столь же хвалебном тоне. Возникает впе­чатление, что даже самые доброжелательные читатели, как правило, смиряются со «странностью» избранного для исследования предмета только потому, что Марк Блок вы­казал в книге большую эрудицию.

Некоторые просто не поняли Блока. Эрнест Перро в «Журнале по истории права» (Revue historique de droit. 1927. № 2. P. 322 - 326), в основном похвалив новую книгу, вы­сказывает сожаление: «Однако для исследователей права далеко не все в рецензируемом труде одинаково ценно. В самом деле, г-н Марк Блок подробно останавливается на том проявлении священного характера королевской власти - чудотворной мощи королей, - которая представляет не слишком большой интерес для юриста».

Наконец, бельгийскому медиевисту Франсуа-Л. Гансхофу, человеку, впрочем, в то время еще совсем молодому, книга, судя по рецензии, напечатанной им в «Бельгийском