А. Ахматова. Сборник лирики «Четки». Философия любовных чувств. Роль эпиграфа. Путь к постижению нравственных ценностей. Эмоциональная насыщенность речи.

Анализ внутреннего содержания книги начнем с эпиграфа, взятого из стихотворения Е. Баратынского «Оправдание»:

Прости ж навек! но знай, что двух виновных,

Не одного, найдутся имена

В стихах моих, в преданиях любовных.

Данные строки уже в начале книги заявляют о многом, а именно о том, что в «Четках» речь пойдет уже не об индивидуальных переживаниях лирической героини, не о ее страданиях и молитвах

«моя молитва», «я»,

а о чувствах, переживаниях, ответственности двух людей

«ты и я», «наши имена»,

то есть в эпиграфе сразу же заявлена тема любви как одна из доминирующих в данной книге.

Причем первые стихотворения о любви без взаимности, которая заставляет страдать, приводит к разлуке, она - «надгробный камень», давящий на сердце. Такая любовь не вызывает вдохновения, трудно писать:

Не любишь, не хочешь смотреть?

О, как ты красив проклятый!

И я не могу взлететь,

А с детства была крылатой.

(«Смятение», 2, 1913).

Чувства изжили себя, но дорога «память первых нежных дней». Героиня уже не та, что в «Вечере».

Н. Недоброво уловил это изменение в сознании героини, усмотрев в поэзии «Четок» «лирическую душу скорее жесткую, чем слишком мягкую, скорее жестокую, чем слезливую, и уж явно господствующую, чем угнетенную». И это действительно так:

Когда же счастия гроши

Ты проживешь с подругой милой

И для пресыщенной души

Все станет сразу же постыло -

В мою торжественную ночь

Не приходи. Тебя я знаю.

И чем могла б тебе помочь

От счастья я не исцеляю.

(«Я не любви твоей прошу», 1914).

Героиня выносит приговор себе и возлюбленному: нам не быть вместе, потому что мы разные. Роднит лишь только то, что оба могут любить и любят:

Не будем пить из одного стакана

Ни воду мы, ни красное вино,

Ни поцелуемся мы утром рано,

А ввечеру не поглядим в окно.

Ты дышишь солнцем, я дышу луною,

Но живы мы любовию одною.

И это любовное дыхание, история чувства двух людей останутся в памяти благодаря стихам:

В твоих стихах мое дыханье веет.

О, есть костер, которого не смеет

Коснуться ни забвение, ни страх.

(«Не будем пить из одного стакана», 1913).

А ты письма мои береги,

Чтобы нас рассудили потомки.

Чтоб отчетливей и ясней

Ты был виден им, мудрый и смелый.

В биографии славной твоей

Разве можно оставить пробелы?

Слишком сладко земное питье,

Слишком плотны любовные сети.

Пусть когда-нибудь имя мое

Прочитают в учебнике дети.

(«Столько просьб у любимой всегда!», 1912).

Стихотворение «Все мы бражники здесь, блудницы», в первой части «Четок» дает начало развитию темы вины, греховности, суетности жизни:

О, как сердце мое тоскует!

Не смертного ль часа жду?

А та, что сейчас танцует,

Непременно будет в аду.

(«Все мы бражники здесь, блудницы», 1912).

Во второй части «Четок» чувства двух влюбленных сменяет одиночество героини, словно возвращает ее к переживаниям «Вечера» (шаг назад по развивающейся спирали). Лирическая героиня вновь винит себя во всех бедах и недоразумениях. Сколько раз звучит это банальное: «Прости!» из ее уст:

Прости меня, мальчик веселый,

Что я принесла тебе смерть. - …

Как будто копил приметы

Моей нелюбви. Прости!

Зачем ты принял обеты

Страдальческого пути? …

Прости меня, мальчик веселый,

Совенок замученный мой!…

(«Высокие своды костела», 1913).

Таким образом, героиня пытается повторить движение собственной души. Она защищается от наступающих чувств, пытается вести религиозный образ жизни, который сулит ей успокоение и стабильность:

Я научилась просто, мудро жить,

Смотреть на небо и молиться Богу,

И долго перед вечером бродить,

Чтоб утолить ненужную тревогу.

Она даже предполагает, что если герой постучится в ее дверь, то она, вероятно, этого не услышит:

И если в дверь мою ты постучишь,

Мне кажется, я даже не услышу.

(«Я научилась просто, мудро жить», 1912).

Но тут же, в стихотворении «Бессонница», она не может заснуть, вслушиваясь в отдаленные шаги, в надежде, что они могут принадлежать Ему:

Где-то кошки жалобно мяукают,

Звук шагов я издали ловлю…

(«Бессонница», 1912).

Во второй части два стихотворения («Голос памяти» и «Здесь все то же, то же, что и прежде») посвящены теме памяти. А. Ахматова вспоминает и Царское Село, где царит тревога, и флорентийские сады, где веет духом смерти и,

«пророча близкое ненастье», «низко стелется дымок».

В первом стихотворении данной части

«Помолись о нищей, о потерянной»

она спрашивает, почему Бог наказывал ее день за днем и час за часом?

Причина, которую лирическая героиня, в конце концов, называет, совершенно различного порядка:

«Или это ангел мне указывал свет, невидимый для нас?»

И новым шагом в «витке спирали» становится изменение взгляда героини А. Ахматовой на былое. Он становится несколько отстраненным, откуда-то сверху, с той высоты, когда имеется трезвость, объективность оценки. Она противопоставляет себя другим («мы» - «вы»):

Я с тобой не стану пить вино,

Оттого что ты мальчишка озорной.

Знаю я - у вас заведено

С кем попало целоваться под луной.

А у нас - тишь да гладь,

Божья благодать.

А у нас - светлых глаз

Нет приказу подымать.

(«Я с тобой не стану пить вино», 1913).

Героиня оставляет возлюбленного в мирской жизни, желает счастья с новой подругой, удачи, почета, хочет оградить его от переживаний:

Ты не знай, что я от плача

Дням теряю счет.

Она освобождает его от взаимной ответственности и причисляет себя к толпе странников Божьих, молящихся за человеческие грехи:

Много нас таких бездомных,

Сила наша в том,

Что для нас, слепых и темных,

Светел Божий дом.

И для нас, склоненных долу,

Алтари горят,

(«Будешь жить, не зная лиха», 1915).

Любимого А. Ахматова сохраняет в себе лишь как частичку памяти, об оставлении которой она молит у «пророчеств» «из ветхих книг»:

Чтоб в томительной веренице

Не чужим показался ты.

(«Умирая, томлюсь о бессмертьи», 1912).

Героиня возвращается в покинутое прошлое, посещает любимые сердцу места: Царское Село, где «ива, дерево русалок» встает преградой на ее пути; Петербург, где «ветер душный и суровый с черных труб сметает гарь». Ее ожидает и встреча с любимым. Но эта встреча скорее всего символизирует столкновение, которое всех обременяет:

О, я знаю: его отрада -

Напряженно и страстно знать,

Что ему ничего не надо,

Что мне не в чем ему отказать.

(«Гость», 1914).

Последнее стихотворение четвертой части и книги «Четки» представляет собой трехстишие. Оно весьма значимо, так как является как бы переходным мостиком к книге «Белая стая» (1917). И строки

В каналах приневских дрожат огни.

Трагической осени скудны убранства.

(«Простишь ли мне эти ноябрьские дни», 1913).

словно пророчествуют о надвигающихся изменениях, изменения привычного течения жизни.

В.В. Маяковский и футуризм. Особенности ранней поэзии. Урбанистическая тема («Ночь», «Из улицы в улицу», «Утро», «Адище города»). Развенчание пошлости («Нате!», «Вам!», «Надоело»). Напряженность лирических переживаний («А вы могли бы?», «Лиличке», др).

Нет людей,

Понимаете

Крик тысячедневных мук?

Душа не хочет немая идти

А сказать кому?

“Себе, любимому, посвящает эти строки автор”, “Я”, “Несколько слов обо мне самом”, “Я и Наполеон”, “Владимир Маяковский” — таковы названия его стихов того времени. Он обращается к людям будущего:

“Славьте меня!” —

Вам завещаю я сад фруктовый

своей великой души.

Уже в ранних стихах он предстает обреченным гореть на “несгораемом костре немыслимой любви

- Тема трагического одиночества поэта. Причина этого в том, что вокруг — “нет людей”. Есть толпа, масса, сытая, жующая, глядящая “устрицей из раковины вещей”. Люди исчезли, и потому герой готов целовать “умную морду трамвая” — чтобы забыть окружающих. Он готов отдать все, чем владеет, «за одно только слово ласковое, человечье».

Солнце и луна теперь никому не нужны, вместо них - уличные фонари и горящие окна домов. Живой мир заменяется искусственным, мёртвым, который поэт пытается оживить и озвучить:

Адище города окна разбили

на крохотные, сосущие светами адки.

Рыжие дьяволы, вздымались автомобили,

над самым ухом взрывая гудки.

        («Адище города,1913)

При этом предметы городского быта приобретают у Маяковского деформированные, даже уродливые черты: «гроба домов», площадь «кривая», улица «провалившаяся».  Город таит в себе агрессию, он не щадит никого, это город - ад:

        А там, под вывеской, где сельди из Керчи -

        сбитый старикашка шарил очки

        и заплакал, когда в вечереющем смерче

        трамвай с разбега взметнул зрачки.

        («Адище города,1913)

Люди, незаметные среди громады домов, трамваев, афиш, жалки и ничтожны, они оказались заложниками города.

Мы завоёваны!

Ванны,

Души,

Лифт.

(«Из улицы в улицу!,1913)

Лирический герой чувствует себя в большом городе одиноким, беззащитным. Он рвётся к людям: «Не высидел дома. / Анненский. Тютчев. Фет. / Опять, тоскою к людям ведомый / иду / в кинематографы, в трактиры, в кафе. («Надоело»,1916)

 Но вокруг него толпа.  Именно о них, людях из толпы, пишет поэт в своём стихотворении: «Через час отсюда в чистый переулок / вытечет по человеку ваш обрюзгший жир…» («Нате»,1913)

Город испортил людей, заразил их алчностью, жаждой обогащения. Вокруг только жующие существа: «старательно работает над телячьей ножкой / загадочнейшее существо.» («Надоело»,1916)

Или «два аршина безлицого розового теста», у которого нет души:

Нет людей.

Понимаете

крик тысячедневных мук?

Душа не хочет немая идти,

а сказать кому?

(«Надоело»,1916)

От увиденного ужаса «сердце в исступлении, рвёт и мечет», лирический герой готов расцеловать трамвай, в котором он увидел больше жизни, чем в любом из окружающих его людей:

Брошусь на землю,

камня корою

В кровь лицо изотру, слезами асфальт омывая.

 Истомившимися по ласке губами

тысячью поцелуев покрою

умную морду трамвая.

 («Надоело»,1916)

Лирический герой противопоставляет себя толпе – он другой, он поэт, у него душа – бабочка, а толпа:

Вы все на бабочку поэтиного сердца

взгромоздитесь, грязные, в калошах и без калош.

Толпа озвереет, будет тереться,

ощетинит ножки стоглавая вошь.

 («Нате»,1913)

        Лирический герой не готов прозябать в серой действительности, он хочет изменить окружающий мир и для этого преображает, расцвечивает его:

Я сразу смазал карту будня,

Плеснувши краску из стакана…

Я показал на блюде студня

косые скулы океана.

 («А вы могли бы?»,1913)

        Лирический герой выбирает свободу, бушующий океан! Обыватель – «дома – скорлупки», счёт в банке, студень, борщ. Первый наделён «острым зрением», удивительными способностями, он может всё, даже сыграть ноктюрн на водосточной трубе; второй - со своим «куцым зрением», примитивностью - пошл и безобразен, ни на что не способный.

Поэтому в душе лирического героя зреет протест, он превращается в «грубого гунна», который бросает вызов обществу, он готов плюнуть всем в лицо:

А если сегодня мне, грубому гунну,

кривляться перед вами не захочется – и вот

я захохочу и радостно плюну,

плюну в лицо вам

я – бесценных слов транжир и мот.

 («Нате»,1913)

 «…Город для Маяковского не восторг, не пьянящая радость, а распятие, Голгофа, терновый венец… - писал Корней Чуковский, - хорош урбанист, певец города – если город для него застенок, палачество!»

В.Я. Брюсов. Отклик на события русской революции («Грядущие гунны», «Довольным», «Уличный митинг»). Жертвенная позиция автора. Взгляды на поэта и поэзию («Кинжал», «Поэту», «Сеятель», «Одному из братьев»).

«Грядущие Гунны»

Где вы, грядущие гунны, Что тучей нависли над миром! Слышу ваш топот чугунный По еще не открытым Памирам.

На нас ордой опьянелой Рухните с темных становий — Оживить одряхлевшее тело Волной пылающей крови.

Поставьте, невольники воли, Шалаши у дворцов, как бывало, Всколосите веселое поле На месте тронного зала.

Сложите книги кострами, Пляшите в их радостном свете, Творите мерзость во храме,- Вы во всем неповинны, как дети!

А мы, мудрецы и поэты, Хранители тайны и веры, Унесем зажженные светы, В катакомбы, в пустыни, в пещеры.

И что, под бурей летучей. Под этой грозой разрушений, Сохранит играющий Случай Из наших заветных творений?

Бесследно все сгибнет, быть может, Что ведомо было одним нам, Но вас, кто меня уничтожит, Встречаю приветственным гимном.

Основная тема стихотворения — отношение автора к революции. Массовые социальные волнения, предвестники революции, прокатившиеся в то время по России, вызвали у поэта отклик и заставили его задуматься о дальнейшем будущем своей страны.

Под иносказательным образом гуннов поэт изобразил своих современников-варваров — рабочих и крестьян, желающих радикально изменить веками существовавший в России привычный строй, устроить революцию и прийти к власти.

Носителей революционных идей автор видит абсолютным злом — опьяненным властью, сжигающим книги и разоряющим храмы. Для мыслящих же людей, мудрецов и поэтов, к которым Брюсов, несомненно, относил и себя, он видел только один выход — уйти в подполье, спрятаться от варваров, сохранить свое духовное наследие в тайне.

Однако автор утверждает «но вас, кто меня уничтожит, встречаю приветственным гимном», то есть не призывает бороться с варварами-революционерами. Брюсов считает, что их приход закономерен и происходит от возникающих в обществе потрясений. Великие империи не распадаются в одночасье и без каких-либо причин, это результат многолетних серьезных проблем, подтачивающих существующий социальный строй. Поэтому поэт не сопротивляется «грядущим гуннам» и встречает их спокойно, зная, что их появление предопределено самой историей.

Стихотворный размер произведения — трехударный дольник. Автор употребляет эпитеты («топот чугунный», «ордой опьянелой»), метафоры («тучей нависли», «Случай сохранит»), сравнения («неповинны, как дети»).

Довольным

Мне стыдно ваших поздравлений,

Мне страшно ваших гордых слов!

Довольно было унижений

Пред ликом будущих веков!

Довольство ваше – радость стада,

Нашедшего клочок травы.

Быть сытым – больше вам не надо,

Есть жвачка – и блаженны вы!

Прекрасен, в мощи грозной власти,

Восточный царь Ассаргадон,

И океан народной страсти,

В щепы дробящий утлый трон!

Но ненавистны полумеры,

Не море, а глухой канал,

Не молния, а полдень серый,

Не агора, а общий зал.

На этих всех, довольных малым,

Вы, дети пламенного дня,

Восстаньте смерчем, смертным шквалом,

Крушите жизнь – и с ней меня!

Уличный митинг

Кто председатель? кто вожатый: Не ты ли Гордый Дух, с мечом, Как чёрный нетопырь — крылатый, Но ликом сходный с божеством? Не ты ль подсказываешь крики И озлобленья и вражды, И шепчешь, хохоча, улики, И намечаешь жертв ряды? Не ты ли в миг последний взглянешь В лицо всем — яростным лицом, И в руки факелы протянешь С неумирающим огнём? И вспыхнут заревом багряным На вечном небе облака, И озарятся за туманом Ещё не вставшие века.

Ты в пламени и клубах дыма Отпляшешь танец страшный свой, Как ныне властвуя незримо Над торжествующей толпой. Да, ты пройдёшь жестокой карой, Но из наставшей темноты, Из пепла общего пожара Воздвигнешь новый мир — не ты!

Кинжал

Из ножен вырван он и блещет вам в глаза,

Как и в былые дни, отточенный и острый.

Поэт всегда с людьми, когда шумит гроза,

И песня с бурей вечно сестры.

Когда не видел я ни дерзости, ни сил,

Когда все под ярмом клонили молча выи,

Я уходил в страну молчанья и могил,

В века загадочно былые.

Как ненавидел я всей этой жизни строй,

Позорно-мелочный, неправый, некрасивый,

Но я на зов к борьбе лишь хохотал порой,

Не веря в робкие призывы.

Но чуть заслышал я заветный зов трубы,

Едва раскинулись огнистые знамена,

Я – отзыв вам кричу, я – песенник борьбы,

Я вторю грому с небосклона.

Кинжал поэзии! Кровавый молний свет,

Как прежде, пробежал по этой верной стали,

И снова я с людьми, – затем, что я поэт,

Затем, что молнии сверкали.

Брюсов в своем произведении вновь поднимает тему роли поэта в современном обществе, которая красной нитью проходит через все творчество Пушкина. Однако при этом в стихотворении ярко прослеживается параллель с лермонтовским «Кинжалом» – острым орудием возмездия, которым, по мнению Брюсова, должен в совершенстве владеть поэт. 

Он считает, что когда его народ находится под тяжким гнетом, то бессмысленно вести речь о высоких материях. В этом случае поэт оказывается бессилен что-либо изменить до тех пор, пока люди сами не пожелают избавиться от ярма. Таким образом, автор высказал весьма недвусмысленную точку зрения о том, что поэт должен подчиниться мнению толпы, а не наоборот.

Он считает, что когда его народ находится под тяжким гнетом, то бессмысленно вести речь о высоких материях. В этом случае поэт оказывается бессилен что-либо изменить до тех пор, пока люди сами не пожелают избавиться от ярма. Таким образом, автор высказал весьма недвусмысленную точку зрения о том, что поэт должен подчиниться мнению толпы, а не наоборот.

Более того, автор признается, что при всей свое нелюбви к существующему строю, мелочности и вычурности аристократии, сам он «на зов к борьбе лишь хохотал порой, не веря в робкие призывы»

Поэту

Ты должен быть гордым, как знамя;

Ты должен быть острым, как меч;

Как Данту, подземное пламя

Должно тебе щеки обжечь.

Всего будь холодный свидетель,

На все устремляя свой взор.

Да будет твоя добродетель –

Готовность войти на костер.

Быть может, всё в жизни лишь средство

Для ярко-певучих стихов,

И ты с беспечального детства

Ищи сочетания слов.

В минуты любовных объятий

К бесстрастью себя приневоль,

И в час беспощадных распятий

Прославь исступленную боль.

В снах утра и в бездне вечерней

Лови, что шепнет тебе Рок,

И помни: от века из терний

Поэта заветный венок!

Стихотворение полностью посвящено поэзии и тому, какое место она занимает в жизни поэта и его читателей. Творческий человек обычно — это особая личность, которая не похожа на других людей. Собирательному образу поэта в стихотворении даны советы: каким нужно быть и что необходимо сделать для этого мира.

В начале произведения автор рисует яркий образ «бледного юноши с горящим взором» — молодого, увлеченного, с большим запасом сил и желания творить. В конце стихотворения, уже после наставления важных заветов, этот образ меняется. Теперь поэт стоит перед нами «со взором смущенным».

Требования, которые к нему предъявили, изначально невыполнимы. Но поэт не готов уступить и будет бороться за свое место в мире литературы до конца. Поэтическое предназначение тревожит юношу, наводит его на различные размышления. Если молодой человек примет все наставления, тогда он будет считаться истинным творцом слова.