!Учебный год 2024 / Международное право / Шаклеина Т.А. - Внешняя политика и безопасность современной России - 2002 / Внешняя политика и безопасность современной России - 2 - Хрестоматия - Шаклеина - 2002 - 446

приемлемым, чем сокращение численности населения, с точки зрения моральных ценностей любой цивилизации.

С другой стороны, экономическая и культурная экспансия западной цивилизации (хотя и в превращенной форме) требует увеличения производства, а для этого — стимулирования потребления. Причем современные формы такого стимулирования имеют в ряде случаев прямой разрушительный эффект, особенно в отношении незападных обществ.

В качестве примера можно назвать, в частности, современную рекламную индустрию. Эта индустрия сочетает традиционную ориентацию на максимальный коммерческий эффект с нетрадиционны ми методами достижения этой цели. Ассимилировав элементы контркультуры, реклама обращается не к рацио- нально-прагматическому потребителю, а к импульсивному гедонисту, потребляющему не столько ради пользы, сколько в силу минутного желания. В то время как потребности глобальной цивилизации настойчиво диктуют необходимость самоограничения и ответственного отношения к окружающей среде, современная культура в значительной степени помогает формированию типа личности, не способной ответственно относиться к чему бы то ни было.

Объективный характер социальных закономерностей не подлежит сомнению. Однако следует пересмотреть привычный взгляд на такие закономерности и понять, что они, во-первых, не исключают альтернативных вариантов исторического развития (как правила дорожного движения не исключают возможности езды по разным маршрутам), и, во-вторых, не могут сами по себе указывать человеку, какие цели ему надлежит ставить перед собой. Законы истории представляют собой причинно-следственные или статистические соотношения, которые действуют там и тогда, где и когда возникают соответствующие условия.

Исключив возникновение соответствующих условий, можно блокировать действие конкретного закона. Орудием такой блокировки служит, в частности, культура. Так, закон стоимости действует лишь в отношении тех предметов, которые являются объектом купли — продажи. В противном случае запрет на вовлечение предмета в сферу оборота является экономическим фактором и приводит к формированию специфических экономических структур, которые в ином случае были бы бессмысленными. На этой почве возникают вполне конкретные экономические интересы26. Отказ от запрета означает ломку как культуры, так и социально-экономических структур.

Конец эпохи линейного прогресса настоятельно требует от нас отказаться от мнения, которое никогда не было верным, но на определенном этапе могло стимулировать интеллектуальную и социальную активность — от мнения, что можно путем научного исследования определить «естественные» цели общественного развития. Как подчеркивает классик современной экономической мысли М. Аллэ, «определение целей не входит в сферу экономической науки (оно вообще не входит в сферу науки)… Что же касается экономиста, то он может ответить лишь на два вопроса:

1)Являются ли поставленные цели совместимыми?

2)Являются ли используемые средства действительно пригодными для достижения намеченных целей?»27.

Экономическая политика вырабатывается на пересечении объективных закономерностей с существующими в обществе экономическими интересами и ценностными установками. При этом сами по себе экономические закономерно-

сти нейтральны по отношению к целям, которые ставит перед собой общество, так же как и закономерности природные.

Человек не может построить двигатель внутреннего сгорания или ядерный реактор без знания законов физики. Однако, решая вопрос о целесообразности их создания, он обсуждает цели, которые хочет достигнуть, а о законах физики говорит лишь постольку, поскольку их необходимо учитывать в процессе строительства. Если бы кто-нибудь, доказывая необходимость создания двигателя или реактора, сказал: «Если мы его не построим, законы физики все равно будут работать, а мы не сможем их использовать», то такой аргумент показался бы бредом. Но в экономике подобная «аргументация» звучит сплошь и рядом!

Пора, наконец, понять, что мы, разумеется, не можем отменить законы истории, но это вовсе не означает, что нам следует создавать условия для их «более полного осуществления» или «более быстрой работы». Это значит лишь, что нам следует учитывать и использовать их при достижении целей, которые мы ставим перед собой. Цели же эти вряд ли рационально сводить к скорейшему достижению нового, пусть и неизбежного исторического этапа. Демократический подход подсказывает другой ориентир: обеспечить максимальный выигрыш для максимально возможной части населения на всех этапах исторической эволюции и минимизировать число людей, которые должны понести ущерб в результате перемен, и размер такого ущерба. Для достижения такой цели осознанная национальная экономическая стратегия представляется необходимой.

ЭКОНОМИЧЕСКАЯ МОДЕЛЬ ДЛЯ НЕЗАПАДА: НАПРАВЛЕНИЯ ПОИСКА

Итак, к настоящему времени в мире сложился «клуб» высокоразвитых государств, территория которых покрыта плотной сеткой геоэкономических связей, обеспечивающих производство товаров и услуг на современном уровне. В эту сетку включен и ряд экономических объектов, расположенных в менее развитых государствах. Однако большинство таких объектов занимает подчиненное положение в структуре сложившихся связей. В то же время большая часть населения данных стран выпадает из этой системы связей вообще. Она включена либо в традиционные общественные структуры, либо в структуры, соответствующие предыдущему этапу индустриализации, которые сегодня практически во всем мире находятся в состоянии кризиса.

В этих условиях замена деления человечества на три «мира» делением на транснациональные геоэкономические структуры и выпадающий из них «внешний пролетариат» представляется вполне реальной. При этом границы «ядра» формирующейся высокотехнологичной цивилизации еще не вполне определились. Поэтому среди стран, не принадлежащих к числу наиболее развитых, идет конкурентная борьба за возможность включиться в это ядро. Выигрыш одной страны вовсе не означает здесь проигрыша другой — требуется лишь дополнительное усердие в поиске «ниш» мирового рынка, заполнение которых позволит встроиться в геоэкономическую структуру.

Какую же роль в этой борьбе должна играть государственная политика? На этот вопрос обычно даются ответы в духе «или — или» — либо защищать экономические субъекты, страдающие от иностранной конкуренции (протекционизм), либо устранить препятствия на пути свободной торговли и ограничить

госрегулирование контролем за соблюдением правил честной конкуренции (фритредерство). Сегодняшняя Россия также не избежала подобной односторонности. Неизбирательный протекционизм простейшая, чисто «физиологическая» реакция недостаточно конкурентоспособного национального хозяйства на внешние раздражители. Это не ответ на вызов, а отказ от развития, стремление сохранить обособленность, которая все равно не может быть абсолютной, и в итоге превращается в одностороннюю зависимость. «Нам не до развития — нам выжить надо» — обычный аргумент его приверженцев. Но в динамичной системе, какой является рыночная экономика, нельзя выживать, не развиваясь.

Фритредерская позиция, в отличие от протекционистской, учитывает перспективу мировой истории. Однако она по существу является частным случаем описанного нами явления — отождествления законов развития с целями развития. В результате происходит подмена цели средством. Успехи экономической политики оцениваются по степени либерализации внешнеторгового, валютного, инвестиционного режима. Предполагается, что экономическое и технологическое развитие, повышение жизненного уровня станут естественным следствием этих мер. При этом не останавливаются перед радикальным разрушением существующих экономических структур, ссылаясь на то, что если наладить конкуренцию, рост все равно будет. В конце концов, действительно, что-нибудь неизбежно начнет расти, но для будущего страны вовсе не безразлично, что именно.

Фритредерская политика создает условия для интеграции в мирохозяйственные структуры отдельных, наиболее конкурентоспособных в настоящий момент лиц, предприятий, производственных комплексов. При этом такие «фавориты мирового рынка» заранее объявляются лучшими и достойнейшими, прошедшими проверку конкуренцией. Судьба остальных уже считается вопросом не экономики, а благотворительности. Между тем очевидно, что заслуги отдельных предприятий в достижении конкурентоспособности практически невозможно отделить от специфических условий, обеспечивших ее достижение.

Если учесть все изложенные соображения о целях государства в сфере экономики, то оптимальным вариантом, на наш взгляд, является ориентация на включение национальной экономики в систему мирохозяйственных связей в качестве единого комплекса. Отличительная черта такого курса — органическая увязка структурного регулирования и внешнеэкономической политики. На основе анализа национального потенциала и тенденций мирового рынка определяется место страны в мировом хозяйстве и отрасли, перспективные для экспорта.

Всеми возможными в данной конкретной ситуации средствами экономической политики создаются условия для развития таких отраслей. Одновременно вырабатываются программы свертывания тех отраслей, которые оказались неспособными конкурировать с импортной продукцией. Таможенная защита национальной экономики в рамках такого курса осуществляется выборочно: защищаются отрасли, которые имеют хорошие перспективы, но еще не набрали силу, либо отрасли, быстрый крах которых резко обострил бы социальную ситуацию.

В определенных случаях защита может потребоваться и тем отраслям, которые переживают интенсивную модернизацию. В других случаях, однако, конкуренция импорта может послужить стимулом для модернизации. Развитие получают рынки тех товаров, которые в стране не производятся, либо их производство не имеет стратегических перспектив и важного социального значения, а также тех товаров, производство которых способно выдержать интенсивную

иностранную конкуренцию. «Зеленая улица» открывается импорту товаров, необходимых для развития важных отраслей производства.

Таким образом, при определении импортной политики в отношении каждого товара учитывается не только ситуация, сложившаяся в его производстве, но и место этого товара в структуре национальной экономики, его перспективы с точки зрения международного разделения труда. Протекционистский режим в отношении определенных товаров преследует конкретную цель и по мере достижения этой цели ослабляется. При этом инвестиционная политика государства поощряет развитие тех отраслей, которые способны стать «точками роста» и, в частности, локомотивами экспорта.

Подобная стратегия служит фундаментом успеха государств Восточной Азии28. Предпосылками ее реализации стали общенациональная заинтересованность в повышении уровня экономического развития, способность государственных органов настойчиво осуществлять долгосрочные программы развития перспективных секторов и в то же время корректировать свои решения с учетом потребностей экономики, способность государства и бизнеса достигать взаимопонимания (хотя без конфликтов не обходилось).

Такая политика может встречать определенное противодействие со стороны «клуба» развитых государств, так как в ряде случаев затрагивает их конкретные экономические интересы. Чтобы преодолеть это сопротивление, необходимо иметь четкую концепцию развития, ориентированную на установление баланса интересов с этими странами, достижение консенсуса путем взаимных уступок. Концепция должна исходить из предпосылки, что обе стороны заинтересованы в сохранении и развитии структуры мирохозяйственных связей и для обеих добрососедские (но не обязательно союзнические) отношения с относительно стабильным государством предпочтительнее, чем конфронтация или необходимость иметь дело с хаосом. В то же время страна, вставшая на подобный путь, должна располагать набором вариантов для маневра, а также рычагами давления в виде эффективных ответных мер. Имея соответствующую программу действий и политическую волю для ее реализации, страна может постепенно менять конфигурацию геоэкономических связей, подключаясь к ней не в качестве сырьевого или экологического резерва, а как полноправный участник29.

* * *

На наш взгляд, проблема цивилизационной самоидентификации, решению которой сегодня в России посвящено столько интеллектуальных сил, по существу отвлекает страну от включения в геоэкономическое пространство. Традиционное представление о делении мира на несколько цивилизаций, которые можно без труда найти на карте, отражает реалии предшествующих эпох. Перенося его в сегодняшний день, мы невольно начинаем мыслить геополитическими, а не геоэкономическими категориями, грубо говоря, «с американцами против китайцев» или «с китайцами против американцев». Подобный подход уводит нас в сторону от здорового прагматизма, который только и способен обеспечить включение страны в клуб развитых государств.

В перспективе снижение роли национально-государственных структур и возрастание роли транснациональных можно считать долговременной тенденцией. Соответственно поведение людей все в большей степени будет определяться

не традициями предков, а стилем жизни, который будет складываться в соответствующих структурах. Вряд ли, однако, можно с уверенностью утверждать, что этот стиль жизни во всех структурах будет единым, а тем более — что он будет представлять собой новую форму западной цивилизации.

Для наступившей внутри самой западной цивилизации «эпохи постмодерна» характерно как раз смешение различных культур и стилей жизни — как старых, так и новых. Сейчас нельзя точно предсказать, какую форму примет новая мировая цивилизация (или новые мировые цивилизации). Однако, осознавая эти принципиальные сдвиги, следует понять: главная проблема состоит сегодня не в том, чтобы сделать выбор между цивилизациями прошлого, а в том, чтобы создать условия для выбора между цивилизациями будущего.

Это ставит перед незападными странами многообразные экономические, политические, социальные, культурные задачи — от выбора конкретных направлений экономической политики до нахождения социального консенсуса и формирования созидательного стереотипа поведения в современной культурной ситуации. Содействие решению этих задач, видимо, и следует рассматривать как основной смысл государственной политики в странах Незапада, включая Россию, на ближайшие несколько десятилетий.

Примечания:

1Маркс К. и Энгельс Ф. Собр. соч. 2-е изд. — Т. 4. — С. 426.

2Там же. — Т. 21. — С. 258-259.

3Гайдар Е. Государство и эволюция. — М., 1995. — С. 34.

4«Вехи». Сборник статей о русской интеллигенции. — Свердловск, 1991. — С. 128.

5См., например: Рашковский Е. Гражданское общество: религиозное измерение проблемы // МЭ и МО. — 1996. — № 6.

6См.: Хантингтон С. Грядущее столкновение цивилизаций? // США — экономика, политика, идеология. — 1994. — № 3.

7Философский энциклопедический словарь. 2-е изд. — М., 1989. — С. 293. Среди определений понятия «цивилизация» в этом словаре присутствует и такое, как «синоним культуры» (с. 733).

8См.: Гумилев Л. Этногенез и биосфера Земли. — Л., 1990. — С. 139.

9Красильщиков В. Превращения доктора Фауста. — М., 1994. — С. 190.

10В. Красильщиков исходит из выводов Э. Кульпина, который, как и Гумилев, рассматривает развитие человечества в контексте его взаимодействия с природной средой. Оформление западной цивилизации при этом относится ко II тысячелетию до н.э.

(см.: Красильщиков В. Указ. соч. — С. 78). Е. Гайдар датирует его второй третью I тысячелетия до н.э. (см.: Гайдар Е. Указ. соч. — С. 18).

11См.: МЭ и МО. — 1996. — № 12; 1997. — № 1.

12Примерная восточная географическая граница данного ареала описана, в частности, С. Хантингтоном (см.: США — экономика, политика, идеология. — 1994. —

№3. — С. 40). Разумеется, необходимо иметь в виду, что цивилизационные границы не могут быть столь же четкими, как политические.

13Выходцы из покоренных народов делали государственную карьеру в Российской и Османской империях, но не в Британской.

14Следует заметить, что многие в России с радостью согласились бы уплатить подобную цену за объединение с Западом. Эта традиция имеет давнюю историю и охватывает не только экстремистских сторонников вестернизации. Французская исследовательница Д. Савелли недавно рассказала о том, как великий русский философ

Вл. Соловьев в 1900 г. воспел в качестве объединителя христианского мира против варварства ... германского императора Вильгельма II - организатора похода против китайских повстанцев (см.: Савелли Д. Дракон, гидра и рыцарь // Новый мир. — 1996. — № 2). О современных призывах к борьбе России с исламистами см., например: Мирский Г. Так ли уж страшен исламизм для России? // МЭ и МО. — 1995. — № 10.

15США — экономика, политика, идеология. — 1994. — № 3. — С. 39.

16МЭ и МО. — 1995. — № 8. — С. 91.

17Национальное государство, обладающее полным суверенитетом на ограниченной территории, с четко определенными границами, единой правовой системой, признающее существование других равных ему государств — продукт именно западной цивилизации Нового времени. Незападные народы стали создавать такие государства в борьбе с экспансией Запада, но под влиянием западной политической культуры.

18Цит. по: Иностранная литература. — 1994. — № 4. — С. 261.

19Цит. по: Чичерина Н. Международные концерны: социальная политика, про-

паганда. — М., 1985. — С. 9.

20Важным событием, по крайней мере в символическом смысле, можно признать приобретение корпорацией «Форд» крупного пакета акций компании «Мазда». Капитал такой до недавнего времени закрытой страны, как Япония, активно втягивается в процесс интернационализации.

21Чичерина Н. Указ. соч. — С. 16.

22МЭ и МО. — 1995. — № 8. — С. 95. А. Неклесса отмечает в то же время, что

эти территории способны играть «потенциальную роль экологического амортизатора мировой экономики».

23Там же. — 1996. — № 12. — С. 6.

24См.: Штемпель Д. Население мира в 2000 г. — М., 1988. — С. 21.

25Возможно, временно. Оптимистический взгляд на проблему см.: Назаретян А. Демографическая утопия «устойчивого развития» // Общественные науки и современность. — 1996. — № 2. Автор справедливо отмечает, в частности, что демографическая вместимость территории не является константой, а определяется «наличным качеством технологии, социальной организации и общественного сознания» (с. 150). Однако в ближайшее время развитие человечества будет определяться близостью его численности к предельному уровню демографической вместимости планеты при современном состоянии цивилизации.

26К. Маркс приводил в «Капитале» свидетельство Й.Г. Бюша, что католическая церковь в средние века извлекала большую материальную выгоду из запрещения ростовщичества, практикуя залог недвижимости (см.: Маркс К. и Энгельс Ф. Собр. соч. Т. 25. — Ч. II. — С. 668). Сегодня взимание процента запрещено в исламском мире, однако банки в мусульманских странах все же функционируют, обходя запрет с помощью ряда специфических операций.

27Аллэ М. Экономика как наука. — М., 1995. — С. 43-44.

28 Краткое, но емкое описание экономической стратегии этих стран дал Ю. Белоконь в статье «Открытость экономики и экономический прогресс: опыт Японии и азиатских НИС» // МЭ и МО. — 1997. — № 1. Об уроках экономической стратегии Японии см. также: Пресняков В., Соколов В. Современная внешнеторговая политика России и инструменты ее регулирования. — М., 1996. — С. 6-16.

29 Ряд интересных соображений по технологии такого изменения высказан Э. Кочетовым. Он предлагает следующую формулировку цели экономиче ской политики: «прорыв к мировому доходу, используя высокие геоэкономические технологии и оперируя на геоэкономическом атласе мира» (США — экономика, политика, идеоло-

гия. — 1996. — № 5. — С. 22).

288Экономическая политика в современном мире

Всамой постановке данного вопроса нет ничего нового, поскольку снижение «дееспособности» национальных государств в сфере решения экономических проблем, связанное с ростом хозяйственной взаимозависимости, было объектом пристального внимания исследователей (как экономистов, так и политологов) и субъектов принятия политических решений, по крайней мере, начиная с 1960-х гг. Специфика конца 1990-х гг. состоит в том, что большинство ранее предлагавшихся ответов на вопрос о качественных характеристиках механизма управления международной экономической системой более не могут рассматриваться в качестве серьезных альтернатив существующему положению дел. Тезис о своеобразном механизме «глобального правительства», будь то в вариантах, отражающих интересы экономически развитых стран (где на роль «глобального правительства» в разное время претендовали «Большая семерка», структуры ОЭСР и МВФ), или в варианте развивающихся стран (где роль «глобального правительства» отводилась руководящим структурам «Нового международного экономического порядка»), на протяжении последних десятилетий явно потерял свою привлекательность. По сути, этот тезис изначально носил чисто доктринерский характер, и признание его нереалистичности в условиях острых политических противоречий даже в рамках собственно группировок экономически развитых и развивающихся стран, не говоря уже о противоречиях между этими странами (о том, какого накала достигают оба класса противоречий, можно было убедиться по итогам конференции Всемирной торговой организации в Сиэтле в ноябре 1999 г.), было не более чем возвращением к здравому смыслу.

Аналогичная судьба постигла логические конструкции, основанные на доктрине гегемонистской теории стабильности. Хотя утверждение о том, что для стабилизации процессов в мировой экономике необходима «держава-

стабилизатор», несущая ответственность за поддержание либерального мирохозяйственного режима3, само по себе выглядит достаточно привлекательно (по крайней мере с точки зрения представителей собственно державы-гегемона), существуют все основания для подозрения в том, что оно представляет собой ложный вывод из силлогизма, эмпирическое обоснование которого опирается на катастрофически малое число наблюдений. Из того, что в условиях Pax Britannica и послевоенного Pax Americana наблюдалась стабилизация либерального режима, логически отнюдь не следует, что стабилизация невозможна при отсутствии ярко выраженного гегемона; в пользу обратного вывода свидетельствует лишь единственное наблюдение, относящееся к периоду между двумя мировыми войнами. Нынешняя стадия развития международных отношений, которую только с большой натяжкой можно охарактеризовать как стадию продолжающейся экономической гегемонии США (при сохранении, впрочем, гегемонии в ряде сфер, традиционно относимых к «высокой политике»), отнюдь не дает оснований ожидать сползания мира в пучину протекционизма и торговых войн. Ставшая реальностью экономическая многополярность делает маловероятным установление новой экономической гегемонии, по крайней мере, в том отношении, что аргументы о возможной гегемонии «Большой Триады» явно занижают степень различий экономических интересов участников этой Триады, о чем у нас еще будут поводы говорить.

Как следствие, осознание неадекватности традиционных — и ставших в некотором смысле неотъемлемыми элементами «экономической картины мира», разделяемой едва ли не большинством специалистов в области международных

отношений — представлений о возможных стабилизаторах мировой экономической системы, привело к своего рода интеллектуальному замешательству, когда наличие сформулированной цели отнюдь не предполагает консенсуса не только по вопросу о средствах ее достижения, но и по самой ее сути. Наиболее популярный в настоящее время лозунг «Глобальное управление без глобального прави-

тельства» («Global governance, not global government) представляет собой скорее некую абстрактную идею, чем наполненное реальным содержанием руководство к совершенствованию современной системы мирохозяйственных отношений. В то же время международные финансовые институты, столкнувшись недавно с шокирующим феноменом распространения кризиса в регионах, которые долгое время были «витриной» достижений рыночного прогресса в странах с «развивающимися финансовыми рынками», активно подчеркивают актуальность этого лозунга и важность поиска адекватных механизмов «глобального управления».

Насколько обоснованы надежды на то, что «глобальное управление» позволит сократить риск развертывания финансовых (а равно и иных экономических) кризисов в будущем? Во многом это будет зависеть от того, что именно в конечном итоге будет под «глобальным управлением» пониматься. Как показала состоявшаяся в декабре 1999 г. в Бонне инаугурационная конференция проекта Global Development Network, реализация которого осуществляется под эгидой Всемирного Банка, идея «глобального управления» пока недалеко ушла от стадии формулировки броского лозунга4. Подобное положение вещей едва ли должно вызывать удивление: проблема глобального управления (причем не только в экономической, но и в политической сферах) занимала умы исследователей международных отношений примерно с начала 1960-х гг., однако разброс предлагавшихся выводов и рекомендаций практически исключил возможность нахождения сколь-либо устойчивого консенсуса5. С учетом интенсивности происходящих в мирохозяйственной системе изменений представляется достаточно маловероятным, что консенсус по вопросам «глобального управления» мировой экономикой сформируется еще до того, как возникнет необходимость нового пересмотра соответствующих экономических и политических представлений. Однако проблемы с поиском эффективных структур «глобального управления» этим отнюдь не исчерпываются.

Анализ особенностей складывающихся в настоящее время механизмов принятия ключевых решений в сфере экономической политики приводит к мысли, что в современных условиях в принципе отсутствуют необходимые условия для осуществления «глобального управления». Подобное управление предполагает наличие достаточно автономно действующих органов, способных если не формулировать стратегию «глобальной экономической политики» в объективных интересах всех (или, по крайней мере, большинства) национальных государств — субъектов международных экономических отношений, то, по крайней мере, эффективно агрегировать и сводить к общему знаменателю их преференции в экономической сфере. Существует, однако, по меньшей мере, три фактора, заставляющих с сомнением относиться к реалистичности представлений относительно возможности создания таких органов. Эти факторы, связанные в первую очередь с падением степени автономии субъектов, осуществляющих выработку приоритетов экономической политики, как в рамках национальных государств, так и в международных организациях6, можно суммировать следующим образом:

290Экономическая политика в современном мире

•происходит расширение круга субъектов политического рынка, оказывающих влияние на принятие решений в рамках правительств национальных государств и международных организаций и тем самым ослабляющих традиционные механизмы представления и агрегирования экономических интересов;

•в последнее десятилетие сложились многочисленные региональные экономические группировки, которые, при общей ориентации на ценности открытой мировой экономики, представляют собой мощные инструменты защиты специфических интересов субъектов, оказывающих ключевое влияние на процессы выработки экономической политики в данных группировках;

•имеет место диффузия автономии международных экономических организаций, выражающаяся в подмене функций координации экономической политики в международном масштабе борьбой отдельных стран, их группировок и собственно аппарата соответствующих организаций за влияние на принятие глобально значимых экономических решений.

В дальнейших разделах данной работы мы подробнее остановимся на сущности каждого из указанных факторов, заставляющих серьезно сомневаться в перспективах реализации идеи «глобального управления», — даже если она в конечном итоге обретет конкретное содержание и избавится от характера абстрактного лозунга.

2.ГЛОБАЛИЗАЦИЯ ПОЛИТИЧЕСКИХ РЫНКОВ

ИСНИЖЕНИЕ АВТОНОМИИ СУБЪЕКТОВ ПРИНЯТИЯ ПОЛИТИЧЕСКИХ РЕШЕНИЙ

Анализ проблем экономической глобализации давно уже сделал общим местом тезис о том, что современные реалии рынков товаров и факторов производства радикально ограничивают суверенитет национальных государств в сфере проведения экономической политики и подрывают способность правительств в одностороннем порядке достигать желаемых целей. С этим связана, в частности, идея взаимного «обмена суверенитетами и автономиями» в межгосударственном масштабе с целью повышения эффективности проводимой политики в условиях открытой экономической системы7. Однако подобный подход страдает, по крайней мере, двумя ограничениями.

Во-первых, он ограничивает понимание автономии правительства проблемой наличия/отсутствия у него выбора альтернативных инструментов экономической политики, а также проблемой эффективности и сравнительных издержек их использования. Таким образом, имплицитно предполагается, что цели экономической политики правительство формулирует самостоятельно, и сокращение его автономии затрагивает лишь выбор средств. Данное предположение находится в полном противоречии с аргументами современной теории эндогенного определения экономической политики, акцентирующей внимание на внутрисистемном характере определения приоритетов политики государства в экономической сфере. Речь идет прежде всего о том, что правительство формулирует экономическую политику не на основе непосредственного учета интересов граждан или неких собственных представлений об общественном благе, а в первую очередь под влиянием запросов заинтересованных групп давления, максимизирующих свое благосостояние.