!Учебный год 2024 / Международное право / Шаклеина Т.А. - Внешняя политика и безопасность современной России - 2002 / Внешняя политика и безопасность современной России - 2 - Хрестоматия - Шаклеина - 2002 - 446

дуктах материального и духовного труда, в системе социальных норм и учреждений, в духовных ценностях, в совокупности отношений людей к природе, между собой и к самим себе», в котором «может фиксироваться способ жизнедеятельности всего сообщества в целом»7, то множественность таких культур (или цивилизаций) в истории очевидна. Деление человечества на сообщества, объединенные определенным образом жизни, определенной системой представлений и ценностей и вытекающим из нее «стереотипом поведения» (Л. Гумилев) — факт объективной действительности. Однако отдельные авторы пользовались различными критериями при их выделении, а потому, естественно, приходили к различным результатам (О. Шпенглер насчитывал в истории человечества 8 культур, А. Тойнби — 21 цивилизацию, Л. Гумилев только в Евразии XII в. обнаружил 8 суперэтносов8).

Развитие «цивилизационного подхода» в российском обществоведении после слома монополии марксизма обусловлено разными мотивами. В значительной мере этот подход выдвигается в качестве противовеса универсализму и идее прогресса, которые лежат в основе как марксистского, так и либерального мировоззрения. Его сторонники стремятся защитить самоценность традиционных, в большей или меньшей степени замкнутых культур и образов жизни, утвердить их равноправие с современной западной цивилизацией и обосновать их защиту от экспансии этой цивилизации. С другой стороны, этот подход воспринят и сторонниками глобальной вестернизации. В их трактовке среди всех цивилизаций, созданных человеческой историей, западная оказалась единственной, способной к самообновлению и развитию, создала предпосылки для постепенного освобождения человеческой личности и рационального разрешения стоящих перед человечеством проблем, а потому она должна охватить весь мир и принести освобождение народам, традиционно к ней не принадлежащим. Соответственно различия между незападными цивилизациями оказываются второстепенными, и вся мировая история сводится к дихотомии «Запад-Восток», к развитию «Запада» и борьбе его с «восточными» общественными отношениями и культурными традициями.

Подобный синтез универсалистского и цивилизационного подходов в особенности характерен как раз для либерально-консервативных сторонников «британского» типа развития как наивысшего. Для приверженцев «французского» образца общественного развития (принадлежат ли они к социалистическому или к либерально — демократическому направлению общественной мысли) свойственно «негативное равенство» подхода к истории различных народов и культур (все народы в прошлом страдали от деспотизма и все они постепенно переходят к более справедливому обществу). Современная же либерально-консервативная мысль достаточно определенно настаивает на преимуществе англосаксонского социокультурного «кода», а сам он рассматривается как концентрированное воплощение основ западной цивилизации, которые, с точки зрения сторонников данной парадигмы, не получили в других странах Европы полного развития. В то же время историческая принадлежность страны к западной цивилизации оценивается как важная предпосылка ееуспешного приспособления к современному миру.

У многих авторов этого направления особую популярность приобрели изобретенный О. Шпенглером термин «фаустовская культура» и рассуждения о «фаустовском человеке». При этом понимание термина существенно отличается от его первоначального значения, ибо Шпенглер мыслил в категориях немецкого консервативно го романтизма, а его современные последователи — в категориях

англосаксонского либерализма. В частности, важнейшей характеристикой «западной души» у Шпенглера была ницшеанская воля к власти, а вовсе не свободолюбие, которое ныне считается от века присущим Европе. Сторонники либеральной парадигмы отвергли и другой важнейший пункт концепции Шпенглера — противопоставление античной и западной культур. Вся история Европы для них есть история развития единой цивилизации. Из этих предпосылок исходит ряд авторов — от практикующих политиков (Е. Гайдар) до теоретиков, размышляющих о развитии западного человека (В. Красильщиков). Последний сумел создать стройную логическую концепцию развития «вечного Фауста» с античных времен до наших дней. При этом данный человеческий тип воспринимается как абсолютно неуничтожимый, инвариантный: «Фаустовский тип личности, как устоявшийся социокультурный образ, присущий Западу, мог исчезнуть только вместе с биологическим видом homo sapiens в Западной Европе и Северной Америке»9.

Позволительно, однако, спросить: как быть с другими социокультурными типами личности, порожденными другими цивилизациями? Можно ли считать их столь же устойчивыми? Ведь они, согласно автору, тоже коренятся в условиях зарождения соответствующих цивилизаций и их взаимоотношений с природой10. Каковы ресурсы приспособления людей, традиционно принадлежащих к этим цивилизациям, к развитию транснациональных связей и распространению западных стандартов жизни? И каковы в этой связи перспективы биологического вида homo sapiens вне Западной Европы и Северной Америки?

«ЗАПАД» И «НЕЗАПАД » ВЧЕРА И СЕГОДНЯ

Особое положение западной цивилизации в ряду других цивилизаций в последние века бесспорно. Но это вряд ли оправдывает соединение весьма различных цивилизаций под общей рубрикой «Восток». Поэтому более корректно использование термина — «Незапад». Проблема соотношения Запада и Незапада подробно обсуждается, в частности, на страницах «МЭ и МО»11. Для понимания тенденций исторического развития важно уяснить временные и смысловые рамки этих понятий.

Под «западной цивилизацией» обыкновенно подразумевается социокультурный ареал, в средние века охваченный сферой влияния католической церкви, а впоследствии переживший Реформацию и расколовшийся на католический и протестантский миры12. Сюда же включаются и государства, созданные за пределами Европы выходцами из этих (преимущественно протестантских) стран. В качестве отличительных черт данной цивилизации принято называть уважение к независимости индивида и порожденную им многовековую правовую традицию. В рамках этой традиции и развились, с точки зрения сторонников данной парадигмы, культурные движения, сформировавшие современный облик этой цивилизации — Возрождение, Реформация, Просвещение.

Именно западная цивилизация создала мировую историю как единое целое, связав экономическими и политическими узами все страны мира. Уже одним этим определяется ее особое положение в развитии человечества. Но этот процесс берет начало лишь с XVI в. В более ранние периоды данная цивилизация не только не играла лидирующей роли в мировой истории, но и отставала от других цивилизаций по ряду важнейших показателей развития. Поэтому одинаково некорректны как «опрокидывание» в прошлое грядущего лидерства запад-

ной цивилизации, так и рассуждение об истории после XVI в. в категориях взаимоотношений независимых друг от друга цивилизаций.

Незападные цивилизации под воздействием западной пережили серьезнейшую мутацию. В результате они приобрели ряд сходных с ней черт (процесс модернизации), среди которых — способность к постоянному развитию общества. Тем самым незападные общества утратили самодостаточность и не могут более существовать в замкнутом пространстве. Воспроизводство их экономических и социальных структур невозможно без постоянных контактов с западными обществами. Поэтому теория модернизации передает происходящее более адекватно, чем концепция замкнутых цивилизационных миров, но тоже не исчерпывающим образом.

Представляется, что сторонники «цивилизационного подхода», правильно обращая внимание на существование в человеческом обществе различных типов культур, преувеличивают их устойчивость. В забвении оказывается старая истина — дети больше похожи на свое время, чем на своих отцов. Культуры (понимаемые как способ организации всех отношений в обществе, между обществом и природой, а также внутренней жизни человека) без достаточных оснований рассматривают как нечто более долговечное, чем, к примеру, социальноэкономический строй. Недооценивается, в частности, изменчивость западной цивилизации. Весьма распространено отождествление этой цивилизации с теми ее привлекательными чертами, которые сформировались на протяжении последних двух столетий или даже нескольких десятилетий. Эти черты при всем желании нельзя возвести ни к античному миру — «колыбели Европы», ни к IX–XII вв., когда, по Шпенглеру, сформировалась западная «фаустовская» культура.

До сих пор по-настоящему не осознаны масштабы того переворота, который пережила западная цивилизация во второй половине XX в. В логике традиционной концепции «Возрождение — Реформация — Просвещение» и эпоха Виктории, и эпоха Елизаветы II относятся к цивилизации, созданной Просвещением. В логике концепции Л. Гумилева обе они относятся к «инерционной фазе этногенеза». Между тем, если последствия произошедшего переворота еще далеко не ясны, то масштабы его можно осознать уже сейчас. В 1950 г. западное общество, несмотря на формально-юридическое равноправие и политическую демократию, имело жестко иерархический характер. Для него были характерны четкие разграничения между социальными слоями, строгие нормы бытового поведения, закрепленные общественной моралью. Это общество было по преимуществу «белым», на другие расы демократия практически не распространялась (европейские страны держали в подчинении население колоний, США — негритянское население).

С тех пор при сохранении принципов рыночной экономики и правового государства стереотип поведения западного человека радикально изменился. Революционный характер имел слом расовых перегородок. Жесткий белый расизм, исторически составлявший характерную черту западной цивилизации (за что ее небезосновательно упрекали апологеты православной и исламской цивилизаций, для которых важно не происхождение, а вероисповедание13), если и не преодолен окончательно, то оттеснен на периферию общественной жизни. Официальным символом веры являются равные возможности для людей любого происхождения. И эти возможности все активнее используются на практике. В результате произошло весьма существенное изменение этнического состава населения Европы. Оно по-

полнилось выходцами из стран Азии, Африки, Латинской Америки, частью сохранившими связи с родиной, частью ассимилировавшимися, но при этом своим стилем жизни существенно влияющими на стереотип поведения европейца (в США этот стереотип меняется в первую очередь в результате интеграции афроамериканцев в ранее закрытые для них сферы деятельности, вхождения их в элитные слои). Существенно изменилась и религиозная карта мира. Экспансия восточных религий

вЕвропе и Северной Америке (в том числе среди их коренного населения) превратила их в весомые факторы жизни. Значительно усилились различные юридические гарантии равноправия. Защита прав личности от всех мыслимых посягательств доведена до крайней степени (порой — до абсурда). Однако в отношении социального и бытового поведения существует крайняя терпимость.

Именно эта преображенная цивилизация расширяет сейчас свое влияние, продолжая начатое прежней, западной цивилизацией экономическое наступление на окружающий мир. Она сделалась такой привлекательной, какой никогда не была и не могла быть, при всех ее технических достижениях, цивилизация «белых господ». И это стало ее мощным оружием. Усиливающийся демонстрационный эффект создает дополнительные стимулы к потреблению западных товаров и услуг. Между тем эта цивилизация сознательно содействует универсализации отношений, утвердившихся в рамках западного мира — как по соображениям этическим, так и по вполне материальным: с теми, кто мыслит теми же категориями, что и ты, легче иметь дело.

Положение России между Востоком и Западом принадлежит к числу чрезвычайно модных в последние годы тем культурологических исследований. Популярность темы, бесспорно, отражает актуальность скрывающегося за ней вопроса, который, однако, большинству авторов не удается не только решить (это может только историческая практика), но даже правильно поставить. Обычно спрашивают, «должна ли Россия интегрироваться в западную цивилизацию», либо «принадлежит ли Россия к Европе». Фетишизация географического понятия «Европа» нелепа, хотя и традиционна. В данном контексте она является специфическим способом намекнуть, что Россия, находящаяся вне пределов традиционной западной цивилизации, тем не менее составляет вместе с ней некое более широкое единство. Для обозначения этого единства используется слово «Европа». В вопросе о степени этого единства различные авторы, однако, высказывают прямо противоположные суждения. Такой субъективизм в значительной степени обусловлен природой жанра культурологического очерка, находящегося на стыке науки и художественной литературы. Кроме того, сказывается тенденциозность авторов, стремящихся подчеркнуть либо сходство, либо различия между Россией и странами западной цивилизации.

Позиция большинства участников этих дискуссий страдает существенным исходным пороком. Предполагается, что, исследовав российскую историю, культуру, образ жизни, можно решить, какой все-таки страной является Россия — «западной» или «восточной» (либо «евразийской»). Затем на основании сделанного вывода следует, дескать, определиться и взять курс на преобразование страны в духе той цивилизации, с которой у нас больше общего (и, само собой, на политический союз со странами этой цивилизации в международных делах).

Для некоторых сторонников либеральной парадигмы характерен «комплекс цивилизационной неполноценности» России, которая почему-то не вошла

вевропейское социокультурное пространство и тем самым «испортила» свою

историю. Доходит до анекдотичных обвинений в адрес князя Владимира, который принял христианство не от Рима, а от Византии, и Александра Невского, который предпочел союзу с Европой союз с Ордой.

Между тем подобный подход, заявленный как универсалистский, на деле таковым не является. С методологической точки зрения говорить о перспективах развития России можно лишь после решения вопроса об общих тенденциях мирового развития, с учетом этих тенденций. Проблема отношений между «Западом» и «Востоком» («Незападом») отнюдь не исчерпывается тем, к кому из них примкнет Россия. С Россией или без нее, перед Западом все равно останется проблема взаимодействия с «восточными» странами, включая самые населенные. Как быть в таком случае с теми государства ми, которым никак нельзя приписать историческую близость к западной культуре— с Китаем, Индией, Ираном? Этот вопрос при попытках «осознать близость России к западной цивилизации» выносится за скобки.

По существу предпосылкой в основе подобных построений сознательно или бессознательно служит признание западных стран неким элитарным цивилизационным клубом, который определяет пути дальнейшего развития планеты. При этом доказывается историческое право России на членство в нем. Подобная схема мышления, однако, способна, хотя бы и невольно, породить конфронтационный подход в отношении тех народов и культур, которым отказывают в аналогичном праве. В такой ситуации нельзя исключить, что взносом за допуск России в элитарный клуб будет обязанность противостоять тем, кто вэтот клубне допущен14.

С другой стороны, даже если бы удалось доказать историческую «противоположность» России и Европы, из этого вовсе не следовало бы, что подобное состояние сохранится и в будущем. Просто поразительно стремление законсервировать традиции и оппозиции многовековой давности в эпоху, когда фактически каждое поколение вступает в жизнь в изменившихся условиях. Сегодня ни одна страна не может жить не только без товарообмена с другими странами, в том числе принадлежащими к разным регионам и культурам, но и без работы на заказ с учетом стандартов потребления этих стран, без передвижения между странами значительных масс людей, без обмена интеллектуальными достижениями. В подобных условиях сохранение в длительной перспективе традиционных цивилизаций в их традиционных ареалах, их «возвращение к истокам» и восстанов ление традиционалистской «чистоты» представляется невероятным.

В этой связи вызывает сомнение, в частности, тезис С. Хантингтона, согласно которому будущее планеты «будет определяться взаимодействием семи или восьми главных цивилизаций — западной, конфуцианской, японской, исламской, индуистской, славяно-право славной, латиноамериканской и, возможно, африканской»15. Возможно, ближе к истине А. Неклесса, выделяющий в будущем «пять специфических цивилизационных пространств», не столь жестко связанных с конкретными традиционными культурами — атлантическое, тихоокеанское, евразийское, «южное» и особое «транснациональное»16.

Рассматривать перспективы развития России необходимо в контексте взаимодействия незападных обществ, к которым она принадлежит, с западными. Очертив схему такого взаимодействия и обобщив реакцию незападных обществ на тенденции современного развития, следует переходить к анализу оптимальных вариантов интеграции данного конкретного социума в мировую экономику. И уже затем определять программы действий, в которых должны быть учтены и

276 Современный мир и национальная экономическая политика

особенности национальной культуры. Посмотрим, чем сегодня определяется взаимодействие Запада и Незапада.

Одной из важнейших перемен последних десятилетий в западном мире стала эрозия национального государства в том виде, в каком оно складывалось начиная с XV в. и достигло наивысшего развития к концу XIX в.17. С одной стороны, в ходе интеграционных процессов государства передают ряд своих функций наднациональным органам. С другой — эти процессы являются лишь отражением растущего могущества транснациональных экономических структур, влияние которых превосходит влияние любого отдельно взятого государственного ведомства. Регулирование деятельности таких структур в рамках отдельно взятого национального государства часто оказывается бессмысленным. Как отметил (не без преувеличения, но верно определив тенденцию) итальянский исследователь Ф. Коломбо, «технологическая власть внезапным маневром лишила государственные институты всякого смысла и оставила без опоры центр общественной структуры… (Власть) открыто организуется вне центра и середины общества, ближе к зоне, свободной от общих задач и общей ответственности, и таким образом неожиданно и открыто выявляется необязательный характер государственных институтов»18. Таким образом, эрозия национального государства оборачивается эрозией демократии, снижением способности общества воздействовать на условия своего развития. Сфера влияния выборных институтов власти сужается. Ограничиваются также и возможности взаимопонимания в обществе в условиях роста индивидуализации (которая ведет, например, к эрозии единой системы образования). Выработка форм демократии, соответствующих эпохе транснациональных структур, по-видимому, дело будущего. Если она не удастся, человек, включенный в такую структуру, окажется в гораздо большей зависимости от нее по сравнению с зависимостью от демократического государства XX в.

Конечно, вряд ли правильно предсказывать полное исчезновение национальных правительств. Скорее следует ожидать, что они будут постепенно утрачивать функции носителей исключительного суверенитета и включаться в иерархическую вертикаль в качестве среднего звена (над ними — международные организации и наднациональные органы интеграционных группировок, под ними — органы регионального и муниципального управления с расширенными полномочиями).

В этих условиях транснациональные корпорации, создавая собственные охранные и разведывательные службы, превращаются не просто в центры экономического влияния, но до известной степени в центры власти. Интересы связанных с ними социальных групп, как отмечают западные социологи, «не совпадают более с интересами никакого государства вообще»19. При принципиально ином экономическом базисе политическая и социальная структура становится до некоторой степени сходной со средневековой Европой, объединенной авторитетом папы, где короли лишь до определенной степени могли контролировать своих вассалов, а монашеские ордена действовали по всему континенту.

С учетом этого необходимо по-новому взглянуть на смену парадигмы общественных наук. Переход от «французского» образца как идеальной модели развития общества к «английскому» — явление не только российское, но и мировое (отметим, в частности, усиление критического отношения к отечественной истории в интеллектуальных кругах самой Франции). В значительной мере оно отражало наступление либерально-консервативной идеологии, реванш сторонников дерегулирования над социалистическими и дирижистскими концепциями.

Однако у проблемы есть и иной аспект. Национальное государство в законченном виде — продукт Великой Французской революции, один из наиболее ярких примеров вклада Франции в цивилизацию.

Эрозия этого государства в условиях развития ТНК порождает стремление принизить общезначимость французского примера и универсализировать пример британский, для которого характерно постепенное «врастание» в капитализм феодальных институтов, противоречащих идее народного суверенитета и равенства всех перед законом на ограниченной территории.

Развитие транснациональных структур в развитом мире и рост их могущества продолжаются20. В то же время эти структуры распространяют свое влияние и на остальную часть мира — развивающееся и постсоциалистическое пространство. Идеологическим обоснованием этого процесса служит классический экономический либерализм, основные постулаты которого применяются уже в масштабах не отдельного национального хозяйства, а всей планеты. Благотворность конкуренции, нерациональность постороннего вмешательства в нее, создающего помехи для оптимальных экономических связей, считаются аксиомами.

Между тем подобная аргументация в пользу глобального дерегулирования выглядит по меньшей мере некорректно, ибо конкретная структура мирового рынка предопределяет ситуацию несовершенной конкуренции. Речь идет не только об олигополии (ситуации ограниченного числа продавцов), но и о сложной системе производственно-технологических связей, опосредованных рыночными отношениями. Предприятия, включенные в цепочки этих связей, не «борются за рынки» с помощью конкуренции цен и качества, а работают на том уровне и в том ритме, который задан требованиями всей цепочки.

Изменить структуру этих связей может не конкуренция производителей сходного товара, а технологический прорыв, который позволит удовлетворять данную потребность на более высоком уровне и/или с меньшими издержками. Технологический уровень предприятий (включая способность работников соответствовать этому уровню), их научный потенциал — обязательные условия конкуренции в современной системе мирохозяйственных связей.

Этим и определяется принципиальное различие между деятельностью транснациональных экономических структур в развитом мире и за его пределами. В промышленно развитых государствах существуют тесные экономические взаимосвязи на соответствующем уровне, в которые вовлечена большая часть населения. Поэтому возможности маневра для отдельных лиц, предприятий, производственных комплексов достаточно широки. Связанная с конкуренцией и транснационализацией перестройка экономической и социальной структуры, хотя и не обходится, как и любое крупное социально — экономическое преобразование, без известных издержек, тем не менее не ведет к разрушению этой структуры.

Иначе обстоит дело в развивающемся и постсоциалистическом мире. Здесь технологический уровень существенно ниже, а развитая система тесных и вместе с тем гибких рыночных связей отсутствует. В результате предприятия и их комплексы, способные к интеграции в международные производственные структуры, выделяются в относительно обособленные анклавы. При этом «в «ареалах МНК» деятельность и сознание используемой рабочей силы подчиняются господствующему здесь типу отношений, то есть «интернационализируются». За пределами же этих ареалов, в среде «используемых» групп населения, интернационализация отсутствует. А вместе с ней отсутствует и развитие вооб-

ще»21. Более того, исключение из сложившейся внутринациональной воспроизводственной структуры наиболее эффективных звеньев нередко приводит к полному или частичному распаду этой структуры, к сокращению производства и занятости, к понижению технологического уровня экономики и жизненного уровня населения. В результате страны, не сумевшие обеспечить свое развитие, образуют, по выражению А. Неклессы, «глубокий Юг», в котором огромную роль играют «паразитарные, деструктивные алгоритмы организации хозяйственной жизни»22.

Соответствующие процессы происходят и в сфере культуры. Дело в том, что идеология обновленной западной цивилизации — итог компромисса двух конкурирующих концепций. Либерально-консервативная концепция предусматривает свободу предпринимательства и индивидуального поведения в условиях жесткой социальной дисциплины, определяемой законом и традиционной протестантской этикой. Либерально-реформистская и социал-демократическая концепция, напротив, подчеркивает право каждого на любой образ жизни и деятельности и решение конфликтов на основе компромисса (экстремистский вариант этой концепции, взращенный на экзистенциалистской философии и идеях контркультуры, в принципе отвергает любые социальные нормы).

Социальный порядок современных западных стран является результатом борьбы этих концепций, в ходе которой вырабатывается компромисс, учитывающий, в зависимости от обстоятельств, потребности индивидуальной ответственности на социальной солидарности, право жить по-своему и обязанность считаться с другими. Если консервативные концепции обеспечивают общественную стабильность, то реформистские — способствуют гуманизации общества (влияние тех и других концепций на экономическое развитие неоднозначно и зависит от конкретной ситуации). Между тем в незападных обществах и, в частности в России, усваиваются в первую очередь не созидательные, конструктивные, а наиболее легко воспринимаемые стороны этих концепций: из либеральноконсервативной идеологии — культ денег и успеха, бесконтрольность богатства, из реформистско-контркультурной — асоциальность, безответственность личности в отношении других людей. В итоге социокультурный базис развития не укрепляется, а размывается.

Есть все основания полагать, что структура формирующегося транснационализированного мира будет включать, помимо гибких планетарных экономических и социальных структур, также образования, основанные на криминальной и полукриминальной деятельности.

Сторонники либерально-консервативной парадигмы выступают, как правило, за силовое подавление таких структур с помощью согласованных международных действий, а если согласия достигнуть не удается — то и за односторонние действия западных государств. Между тем очевидно, что эти криминальные образования являются формой борьбы за выживание тех групп населения, порой целых стран и регионов, которые выпали из прежних общественных структур и не смогли включиться в новую воспроизводственную систему. Репрессивный и конфронтационный подход к ним вполне соответствует традициям либерализма времен законов о бродяжничестве, но не официально провозглашаемой при этом цели формирования глобальной демократической цивилизации. Альтернативой может стать минимизация социальных издержек интеграции незападных стран в мировое сообщество.

В сложившейся ситуации задачей национальной экономической политики стран среднего и низкого уровня развития является предотвращение распада нации на анклавы, интегрирующиеся в транснациональные структуры, и основную массу населения, выпадающую из всяких структур и переживающую стремительную маргинализацию. Как подчеркивает Н. Симония, «Незапад, то есть страны догоняющего развития, не хочет интегрироваться на второстепенных и подчиненных ролях, и в этом противоборстве он использует свое главное оружие — национальное государство», которое «поможет Незападу равноправно интегрироваться в мировое хозяйство, полноценно участвовать в процессе глобализации, но не сразу и не прямо, а через переходный период, в течение которого оно будет регулировать взаимосвязи с Западом, сдерживать негативные тенденции западного варианта глобализации»23.

КОНЕЦ МИФОЛОГИИ И ВОЗМОЖНОСТЬ ПРАГМАТИЗМА

Правомерен, однако, вопрос: возможна ли в сегодняшних условиях национальная экономическая политика? Ведь ослабление национальногосударственных институтов наряду с массовым тяготением к транснациональным структурам — объективные исторические закономерности. Производство товаров, услуг, информации уже не может ограничиваться пределами национальных производств. Страны и структуры, обеспечивающие высокие стандарты потребления, превращаются в центр притяжения для людей, руководствующихся в своем поведении рыночными соображениями.

Рыночные стимулы объединяют людей различных наций и верований. По мере нарастания международных и межцивилизационных контактов усиливается критическое отношение к ценностям и стереотипу поведения традиционных цивилизаций, и универсальные рыночные стимулы постепенно вытесняют региональные. А потому можно сделать вывод, что действия, направленные на усиление регулирующей роли государства, на корректировку направлений развития, не только бесплодны, но и реакционны. Если мир стремится к транснационализации, то препятствуя ей, можно только ухудшить условия будущего вступления в систему мирохозяйственных связей. Подобная логика действительно выглядит весьма соблазнительной. Представление о прогрессе как цели мировой истории и законах истории, обеспечивающих осуществление прогресса, привело к тому, что осуществление исторических закономерностей стали рассматривать как цель политики.

Между тем как раз сегодня человечество стоит перед серьезнейшим кризисом прогресса. Само по себе это не новость — из кризисов состоит почти вся история XX в. Однако именно к концу века возникли основания говорить об исчерпанности прогресса в том понимании, которое сформировалось в последние столетия. Прежде всего, окончательно рассеялась иллюзия перспективы создания гармоничного общества, которое разрешило бы все социальные проблемы и противоречия и занялось бы исключительно решением общечеловеческих вопросов — мечта гуманистического либерализма XVIII–XIX вв. и коммунизма. Вслед за крахом подобных ожиданий набирает силу «постмодернистский» подход к новой действительности, сторонники которого отстаивают аксиологический (ценностный) плюрализм.

В условиях столкновения и смешения различных культур все труднее становится не замечать, что при несомненном и объективном техническом прогрессе критерии социального прогресса в значительной мере субъективны. Утверждение

280 Современный мир и национальная экономическая политика

тех или иных общественных форм, отношений, нравов и т.д. может квалифицироваться различным образом в зависимости от того, какой системы ценностей придерживается наблюдатель. Его позиция подспудно предполагается при формулировке любых оценочных суждений, в том числе и при определении прогресса. Если признать право на существование различных систем ценностей, тем самым будет признано и равноправие различных оценок явлений социальной действительности.

Тем не менее существует один бесспорный и объективный, внеидеологический критерий прогресса. Это — численность населения Земли. Путь развития, по которому шла с XVI в. западная цивилизация, постепенно увлекая за собой все человечество, позволил увеличить численность населения с 480 млн. в 1600 г. до 5,6 млрд. в1995 г. (за предыдущие 1600 лет она возросла лишь в2,4 раза)24.

И именно этот единственный критерий прогресса человечества в целом, а не отдельных сторон его деятельности, свидетельствует об исчерпании потенциала прогресса. Стратегия устойчивого развития, которая рассматривается сегодня как единственный способ сохранить жизнь на планете, включает в себя стабилизацию численности населения Земли. На Международной конференции по народонаселению и развитию (Каир, 1994 г.) США заявили о своем намерении увязывать помощь развивающимся странам с реализацией этими странами программ контроля над рождаемостью. Конференция одобрила американскую трактовку вопроса о взаимосвязи между народонаселением и окружающей средой. Принятая конференцией программа призывает прилагать усилия к замедлению роста населения. В историческом плане это, вероятно, самый серьезный рубеж по сравнению с любым политическим переворотом. Рост человечества, который до сих пор обеспечивался прогрессом, прекращается25.

В этих условиях призыв «загоним клячу истории» лишается своего оправдания. Социальная эволюция, даже неизбежная, вряд ли может рассматриваться исключительно как положительный процесс. Новые условия существования действительно имеют ряд преимуществ перед прежними, но в то же время характеризуются и рядом новых негативных сторон. При этом издержки перехода в ряде случаев не компенсируются преимуществами нового образа жизни не только для отдельных лиц, но и для целых человеческих сообществ.

Проблему устойчивого развития можно по-настоящему решить только в глобальном масштабе. Однако для этого необходимо как ее осознание на национальном уровне, так и достижение планетарного консенсуса относительно распределения бремени, связанного с ее решением. Рост нагрузки на природную среду в той мере, в какой его не удастся самортизировать внедрением новых технологий, можно остановить двумя способами — ограничением потребления каждого человека и ограничением численности человечества. Оба способа будут неизбежно использоваться, вопрос в их соотношении. И это соотношение будет зависеть не только от политических решений, но и от стереотипа поведения, который будет преобладать на Земле в грядущие десятилетия.

Угроза экологической катастрофы и исчерпания природных ресурсов вызвала интерес к опыту незападных цивилизаций в отношении поддержании равновесия между человеком и природной средой. Идея самоограничения (А. Солженицын) рассматривается как важный инструмент сохранения и восстановления такого равновесия. В частности, ограничение индивидуального потребления является средством стабилизации экологической ситуации — более