!Учебный год 2024 / Международное право / Шаклеина Т.А. - Внешняя политика и безопасность современной России - 2002 / Внешняя политика и безопасность современной России - 1 - Хрестоматия - Шаклеина - 2002 - 544

ски оформленном европейском пространстве в сферах безопасности, прав человека, экономики, экологии, информации. Сходные идеи «европейского дома», «европейской конфедерации», «европейского мирного порядка» складываются в своего рода политический проект»1.

Надо признать, что мотивы и стимулы политических деятелей эпохи «перестройки» и «гласности» понять иногда труднее, чем поступки их предшественников и последователей, и это не случайное или чисто субъективное обстоятельство. Одна из особенностей указанного периода — своеобразный ретро- и интроспективизм, логика поиска «ключей» к настоящему в прошлом, а также выявления якобы скрытых и стертых смыслов, реализации неиспользованных возможностей политических схем, возникших совсем в иных исторических контекстах. Эти схемы интерпретируются гуманистически и прогрессистски: во внутренней жизни так происходит с осмыслением реформ Н. Хрущева, «новой экономической политики» начала 1920-х годов и даже октябрьского переворота 1917 г. (попытки ревизовать опыт и политические образы В. Ленина, Н. Бухарина, Л. Троцкого и др.). В 1988–1989 гг. делается необычайно популярным большевистский лозунг «вся власть Советам»: только на этот раз, в отличие от революции 1917 г. и подобно Кронштадтскому восстанию 1921 г., Советы противопоставляются не Временному правительству или Учредительному собранию, а фактическому единовластию самой КПСС… Распад СССР в декабре 1991 г. был подготовлен долгими интеллектуальными упражнениями по поводу смысла, заложенного в «союзный договор» 1922 г. его авторами, хотя сам «договор» с самого начала был совершеннейшей фикцией, никогда не вводившимся в

действие текстом, идея которого была, к тому же, отвергнута союзной Конституцией 1924 г. В итоге границы между бывшими «союзными республиками» автоматически — без оспаривания, но и без оправдания этого обстоятельства — становятся границами независимых государств. Поспешное и почти единодушное одобрение российскими народными депутатами Беловежских соглашений 1991 г. свидетельствует об отсутствии у политической и интеллектуальной элит сколько-нибудь продуманной концепции реформы государства.

Нечто сходное можно было наблюдать и в сфере внешней политики. Комплекс отношений с прибалтийскими государствами, к примеру, механически рассматривался и «перестроечным» руководством, и новой российской властью лишь в парадигме советской истории 1917–1991 гг., без учета истории более ранней. В результате Россия начала переговоры с их новыми властями с позиции стороны, нарушившей договоры 1920-х годов.

Все это очень напоминает то, что поколением ранее происходило с советскими диссидентами-шестидесятниками, пытавшимися прочитать буквально… «сталинскую» Конституцию 1936 г. Если прав Гегель, что история временами повторяется в виде фарса, то причина тому — во многом неизбежная стереотипность мышления ее творцов. При смене парадигм не только практики, но и теоретики не всегда успевают выработать проективную, прогрессивную, в точном смысле слова, философию и вынуждены обманывать себя, придумывая привлекательные имена для консервативных схем, которым пытаются навязать не свойственный ни им, ни другим, потенциально более действенным, моделям аб- страктно-идеальный смысл. И в нашем случае можно предположить, что наиболее естественная логика выхода из тоталитаризма, который почти до самого своего краха оставался строгим цензором, диктовала сходство используемых прие-

мов и моделей мышления: «перестройщики» рубежа 1980–1990-х годов здесь мало чем отличались от диссидентов 1960–1970-х и «демократов» 1990-х. Между тем прочитанный буквально текст предполагает усвоение его лексики, грамматики, стилистики. Российским конституционалистам уже в 1990-е годы придется мучительно изживать слишком дословно понятые Конституции иных времен: «сталинскую» 1936 г. и «брежневские» 1977 (СССР) и 1978 (РСФСР) гг.

Точно так же и логика «хельсинкского процесса» оказала — не могла не оказать — сильное влияние на восприятие Европы как геополитической проблемы, а также нового миропорядка в целом. Идеологическое, чтобы не сказать — пропагандистское, обоснование СБСЕ, созданного в свое время для «наведения мостов» с Запада на Восток и консервации послевоенного положения вещей в Европе, начинает пониматься буквально. Получалось так, будто бы в Хельсинки был задан, по крайней мере, в глазах тогдашнего советского руководства, не только способ отказа от «ялтинского» миропорядка, но и образ того мира, который придет ему на смену. В середине 1970-х годов принципы многосторонних связей «всех со всеми» (а не только блока с блоком), новой открытости, единого гуманитарного стандарта и др. могли восприниматься в качестве неизбежной, причем формальной, не очень обременительной платы за гарантии сохранения — в основном — status quo. Во второй половине 1980-х годов они уже трактуются в качестве прогностической реальности, и советское руководство последнего периода делает на них ставку как на прообраз структуры, способной в будущем объединить всю геополитическую зону СБСЕ. И именно они программируют логику, которая становится для «перестроечного» руководства «естественным» критерием оценки того, что уже происходит с Европой. Отказ от так наз. доктрины Брежнева провозглашается М. Горбачевым, закрепляется в Парижской хартии 1989 г. и осенью — зимой 1989 г. подтверждается делом при драматических обстоятельствах, сопровождающих «бархатные» и прочие революции в странах Восточной Европы. Будучи своеобразным синтезом политического прагматизма и нравственного выбора позднесоветских лидеров, этот отказ по-своему логичен. Нельзя забывать только, что его конкретная форма и реальные условия были оставлены в наследство Горбачеву и его преемникам не кем иным, как Брежневым, подписавшим в Хельсинки Заключительный акт СБСЕ совсем не для того, чтобы он во всем выполнялся. И во внутренней политике, и в международных отношениях в конце 1980-х — начале 1990-х годов стране приходится расплачиваться за псевдономические политико-правовые построения предшествующего периода, вдруг ставшие правовой реальностью. Двусмысленные неработающие Конституции, существовавшие до 1993 г., Крым, Севастополь, с одной стороны, крушение всей системы безопасности и союзов в Восточной Европе, с другой, — явления одного порядка.

Надо признать, что в годы советской «перестройки» внешняя политика западных держав и союзов, ориентированная на СССР и восточные союзы, также не отличается глубокой прозорливостью и проработанностью, хотя и по другим причинам. Она редко поднимается над тем, что специалисты в области теории планирования называют «инкрементальностъю», злоупотребляет здравым смыслом и качественными оценками, чтобы «провести незначительные модификации существующих политик… Полагаются на политические торги и компромиссы между участниками… Инкрементализм беспомощен, сталкиваясь с совершенно новой проблемой»2.

Если советское руководство начинает буквально воспринимать провозглашаемые цели Хельсинки или, за неимением лучшего, делает вид, что воспринимает их именно так, то его западные партнеры лишь эксплицируют некоторые из своих прежних реальных целей: демобилизация советского блока путем «наведения мостов» в политике и идеологии, его экономическая привязка к Западу, поддержка универсальных демократических начал и принципов рыночной экономики и т.д. Ожидается, что в новую эпоху эти не предназначавшиеся прежде для откровенного обсуждения с самим СССР цели уже не вызовут отторжения у «перестроенного» советского руководства, соответствуя его потребностям или возможностям. Так отчасти и происходит. Как бы то ни было, к концу «перестройки» СССР для Запада уже не противник, еще не союзник и, в любом случае, не соперник. Слабость Советского Союза признается всеми, но с ним попрежнему ведут себя так, как если бы он оставался сильным партнером, и не посягают открыто на бывшую сферу его влияния. Конечно, в расчет берутся сохраняющийся ядерный потенциал сверхдержавы и опасность неловкими движениями подтолкнуть «советских реакционеров» к активным действиям внутри страны и за ее пределами, но дело не только в этом. Запад еще сам толком не знает, чего и от кого на Востоке он хочет. И сам СССР, и его бывшие «вассалы» (кроме ГДР, просто «воссоединенной» с ФРГ на основании конституции последней) все еще остаются для него частями единой преобразующейся terra incognita в восточной части евроазиатского материка. Паралич, а затем распад Организации Варшавского договора и Совета Экономической Взаимопомощи «разрыхляют» названное пространство, но еще не делят его на новые зоны влияния и ответственности. По крайней мере, в официальной политике в рассматриваемое время преобладает так наз. институционалистский, или неолиберальный, подход

супором на международные институты, в принципе открытые для всех.

В1990–1991 гг. на Западе предпочитают говорить о «системе (сообществе) безопасности от Ванкувера до Владивостока», опирающейся на общеевропейские организации. Правительства стран Запада не только не стремятся подорвать СЭВ и ОВД, но и всячески предостерегают от их поспешного роспуска. А Маастрихтские договоры 9–10 декабря 1991 г., провозгласившие преобразование Европейского сообщества в Союз, свидетельствуют о стремлении скорее углублять интеграцию, чем расширять ее географические рамки, во всяком случае — на Восток. И сам по себе развал СЭВ и ОВД еще не меняет этих ориентиров. Странам Восточной Европы предлагают создание зоны свободной торговли, платежного союза с ЕС, партнерство с НАТО, но отнюдь не вступление в данные организации. И главными «возмутителями спокойствия», окончательно ломающими перестроечную парадигму, оказываются не субъекты самой этой системы — не СССР, не США, не какая-то другая западная держава или союз и не международные организации. Ими становятся новые самостоятельные игроки мировой и европейской сцены: страны Восточной Европы, а после распада

СССР — и некоторые входившие в его состав республики. Так чаще всего и бывает: система международных отношений, подобно семье или организации, рушится не в результате побед одних ее субъектов над другими, а в силу появления новых фигур, играющих по своим правилам. Именно страны, пережившие в 1989 г. смену политического режима, в 1991 г. начинают требовать демонтажа СЭВ и ОВД, а затем все настойчивее стучаться в двери западных союзов, не слыша, впрочем, серьезных возражений со стороны СССР, а потом РФ. Так, ко-

гда в ноябре 1991 г. по инициативе НАТО создается Совет североатлантического сотрудничества, это не встречает никакого сопротивления со стороны СССР, а затем РФ. В декабре 1991 г. министр иностранных дел РФ А. Козырев заявляет: «НАТО все более становится союзом, способным поддерживать конструкцию нового мира», В августе 1993 г. Президент Б. Ельцин, комментируя намерение Польши вступить в НАТО, говорит: «Это решение суверенной Польши не противоречило бы процессу общеевропейской интеграции, в том числе интересам России», Лишь 15 сентября 1993 г. Ельцин направляет президенту США и другим западным лидерам письма, в которых возражает против возможного вступления стран Центральной и Восточной Европы в НАТО3.

Сегодня на наших глазах, похоже, складывается новое состояние мира (причем его параметры еще далеко не определились), которое условно можно назвать пятой парадигмой. Сколько бы опасностей ни таили в себе четыре предшествующие парадигмы и соответствующие им теоретические допущения, каждая из них и все они вместе были все же явным достижением по сравнению, скажем, с концепциями баланса сил или концерта держав и системами — Венской или Версальской. Те главные конфликты (ретроспективный, по образу и подобию второй мировой войны, и перспективный — между ведущими ядерными державами и блоками), не допустить которые они были призваны, не состоялись. И переход от одной парадигмы к другой происходил, при всем драматизме, в пределах определенного коридора возможностей: «суперпарадигмы» Ялтинской системы, элементами которой оставались на протяжении полувека опыт и итоги второй мировой войны, идеологическое противостояние двух систем, ядерное оружие, а также то, что воспринималось как данность, нейтральная с точки зрения текущей истории и потому, как правило, специально не анализировавшаяся в ее контексте, — неоспоримое, восходящее еще к XVII в., доминирование «Севера», т.е. цивилизаций, держав и международных систем, порожденных христианско-европейской культурой в ее развитии. Переход от четвертой парадигмы к пятой — это одновременно конец «суперпарадигмы», и сегодня нельзя сказать заранее, возникнет ли в обозримом будущем очередное «портретно узнаваемое» устойчивое состояние мира, а если да, то, сколько оно продлится, чем завершится и чьим, собственно, будет грядущий более или менее стабильный мир.

Распад «Восточной системы», вошедший в решающую стадию в 1989 г., не остановился на границах СССР. И это вполне естественно. Дело в том, что данная «система» — не обычное (правовое уже по самой своей природе, даже если оно ей постоянно изменяет) государство, а такое холистическое властное образование, в котором право имеет чисто псевдономический, инструментальный характер. Деление подобной системы на «внутренний» (РСФСР с вкраплениями автономий), «средний» («союзные республики») и «внешний («страны народной демократии», затем — «соцстраны») круги, не говоря о периферии («страны соцориентации» плюс экстерриториальные элементы типа зарубежных компаний и т.п.), объясняется не логикой права как такового и даже не политической логикой, заключенной в оболочку государственного и международного права и так или иначе вынужденной считаться с его требованиями, а утилитарными соображениями правдоподобия (апелляция к правовым нормам, когда их невыгодно нарушать) и удобства управления, а также неизбежной даже при тоталитаризме «сопротивляемостью материала». Вспомним герб СССР: его основа — не что иное, как весь земной шар с меняющимися, по мере расширения,

границами «социалистического государства». Но если потенциальное владение — весь мир, то понятия домена, родины, отечества обессмысливаются или делаются отвлеченными. При этом сама по себе идея Родины может восприниматься очень эмоционально. Начиная с середины 1930-х годов мы видим ее возвращение в политический лексикон — правда, вначале почти исключительно с определениями «советская», «социалистическая», однако эмоциональная насыщенность скрывает крайнюю расплывчатость и двусмысленность, чтобы не сказать фальшивость того, что соответствует идее Родины в области права. Достаточно проанализировать то, как, например, применялись в СССР и других социалистических странах положения уголовного кодекса, предусматривавшие санкции за «измену родине». Автор данной статьи знает случай, когда гражданин Германии, родившийся в землях, отошедших после 1945 г. Польше, был осужден в начале 1950-х годов судом народной Польши за реальную или мнимую попытку перебраться… в ГДР по обвинению в «измене социалистической родине» и был отправлен отбывать наказание в СССР по советским законам. И в то же время при советской власти наша Родина, ни пяди которой мы никому не были готовы отдать, оставалась образованием, имевшим совершенно «законные» (в том смысле, что они были закреплены в советских Конституциях 1924, 1936 и 1977 гг.) основания в любой момент развалиться на полтора десятка частей по их воле. Право на сецессию им, кстати, никто, кроме самозваных, никем законно не выбранных авторов этих Конституций, никогда не предоставлял. Разумеется, так могло происходить только потому, что право было чисто инструментальным понятием. О том, что по природе своей оно — реальность и именно так воспринимается большей частью человечества, что его статьи могут в один прекрасный день быть прочитаны буквально, просто не задумывались4.

Вконце 1980-х годов псевдоправо, положенное в основу СССР, прочитывается теми, кто в этом заинтересован, именно буквально; у тех же, кто имеет на сей счет иное мнение, нет ни сил, ни, как уже отмечалось выше, убедительных аргументов для того, чтобы удержать Советский Союз от распада.

Вконечном счете, именно неконтролируемый распад СССР, а не более или менее упорядоченная «сдача» советским руководством формально независимых социалистических стран меняет систему международных отношений в Европе. В обширной зоне на Востоке Европы начинается «бег на Запад» — от тех, кто наступает в этом смысле на пятки, к тому, что представляется новым доминирующим центром, способным обеспечить безопасность и благополучие. 1993 г. — год перелома, подготовленного осмыслением последствий распада СССР на рубеже 1991–1992 гг. и сделанными из него практическими выводами. В мае 1992 г. Российская Федерация вступает в МВФ, в июне 1992 г. — в Мировой Банк, демонстрируя всем, что отныне она — «обычное» государство, готовое включиться в систему институтов, созданных западным сообществом, притом в вынужденном ка-

честве получателя кредитов, гуманитарной помощи, технического содействия и т.д. Одновременно начинаются поиски путей присоединения к Совету Европы, ВТО и сближения с ЕС, НАТО и другими западными по происхождению союзами. В 1992 г. Россия соучаствует в окончательном снятии своеобразного табу или, если угодно, негласного моратория на обсуждение темы несостоятельности РФ — формальной правопреемницы Советского Союза — в качестве особого члена европейского и мирового сообществ, имеющего право на особые интересы на Востоке Европы, включая бывшие республики СССР. Этому способствуют и явный

застой в деятельности СНГ, остающегося по преимуществу «бумажной» организацией или даже (по тогдашней украинской версии) «органом развода между республиками бывшего СССР», и общая вялость российской политики в отношении данных стран. Как бы то ни было, ее активность на западном направлении явно преобладает над стратегической активностью в пределах бывшего СССР. В тот период совместными усилиями всех участников перестройки международных отношений делается, кажется, все, чтобы возникло и укрепилось представление о России как об одной из стран, потерпевших крушение в результате коммунистического эксперимента и ныне стремящихся присоединиться к победившему Западу за отсутствием какой бы то ни было альтернативы.

Но если так, то, конечно, Россия — не лучший и, во всяком случае, не первый кандидат на участие в западных союзах. Все то, что делало страну преимущественным — по крайней мере таким, с которым приходилось более всего считаться — партнером Запада в прежней парадигме, в новой оборачивается против нее как теоретически возможной, но не особенно желанной части (пусть периферийной) этого Запада. Размер страны, сложность ее состава, хозяйственный и военный потенциал, геополитическое окружение, не говоря о глубине экономического кризиса и т.п., вызывают повышенную настороженность хотя бы из самосохранения. Внешне парадоксальным, а по сути вполне естественным, образом осознание России как потенциально «западного» государства не ускоряет, а скорее замедляет ее интеграцию в международные институты, имеющие для Запада символический характер. Усложняется и замедляется — еще до начала войны в Чечне — даже, казалось бы, вовсе ничем Западу не грозящий процесс приема России в Совет Европы, орган преимущественно правового и правозащитного характера, членство в котором в основном накладывает на Россию обязательства, одновременно делая ее одним из пяти главных, так нужных не очень богатому СЕ доноров! Ускоряется зато «открытие» западных союзов для восточноевропейских стран. Их фобии в отношении «потенциально опасной и нестабильной» России и упования на Запад вдруг начинают находить в правительствах стран Запада и в руководстве международных организаций подчеркнуто внимательных слушателей. Уже 21 мая 1993 г. сессия Европейского Совета в Копенгагене дает принципиальное согласие на вступление в ЕС девяти стран Центральной и восточной Европы (правда, после того, как их экономики станут удовлетворять определенным критериям). Делается и однозначный выбор в пользу развития существующей западной системы безопасности (на основе НАТО — ЗЕС — ЕС) в ущерб гипотетической общеевропейской (на базе ОБСЕ). В январе 1994 г. провозглашается программа «Партнерство ради мира», а в декабре того же года принимается решение о расширении НАТО. Подчеркиваю, все главные шаги делаются до начала чеченской кампании, основательно подыгравшей идеологам отрыва Восточной Европы от России, но не имевшей, как видно уже из простой хронологии, решающего значения при выработке самих основополагающих решений. В целом в 1993–1994 гг. маятник российскозападных отношений уходит весьма далеко в сторону изоляции России от Европы и Запада как такового и, во многом вследствие продолжающейся войны в Чечне, задерживается там на более долгий срок, чем можно было ожидать.

Возвратное движение начинается в 1996 г. — вероятно, не без некоторой связи с опасениями по поводу возможного «реванша» коммунистов на президентских выборах в середине того года — и продолжается в 1997 г. 28 февраля 1996 г.,

несмотря на фактическое продолжение чеченской войны, Россию принимают в Совет Европы. По утверждению некоторых исследователей, это происходит в результате давления США, не состоящих в Совете Европы, на «малые страны»: подразумеваются, очевидно, постсоциалистические и постсоветские государства5.

27 мая 1997 г. подписывается Основополагающий акт о взаимных отношениях, сотрудничестве и безопасности между РФ и НАТО, а 1 декабря 1997 г. после долгих переговоров — Соглашение о партнерстве между Россией и Европейским союзом. Наконец, в 1998 г. Россия формально (насколько можно говорить о формальности в применении к довольно неформальной структуре) провозглашается непременным участником клуба руководителей ведущих мировых держав с рыночной экономикой и демократическими институтами — «большой семерки», которая по такому случаю переименовывается в «большую восьмерку». Конечно, о возвращении к идее сближения можно говорить лишь весьма условно, в смысле общих намерений и ожиданий. В действительности главные выборы Западом уже сделаны и подлежат лишь минимальной символической коррекции, партнерство же развивается на принципиально новой основе. Критическими для западных институтов были 1993–1998 гг., когда принимались решения об их расширении на Восток, решения, на взгляд автора (разделяющего в данном случае позицию очень многих, и не только в России, но и на Западе), весьма поспешные и несбалансированные, которые создают для всех, включая сами западные страны, по крайней мере не меньше проблем, чем снимают. Среди таких проблем — вопрос о том, кто и в каком соотношении будет платить за реформу вооруженных сил восточноевропейских стран, вступающих в НАТО; формулирование доктрины, предполагающей определение новых целей блока и его потенциальных противников; и многое другое.

Думается, что решение о продвижении на Восток при отсутствии четкой концепции, способной лечь в основу надежной системы безопасности в Европе, было обусловлено — в частности, если не преимущественно — кризисом идентичности блока, утратившего ясные, десятилетиями формулировавшиеся и уточнявшиеся цели, приоритеты и представления о противнике и характере вероятного конфликта. Показательно, однако, что Россия все определеннее противопоставляется своим восточноевропейским соседям в качестве страны сущностно или ситуационно «незападной» и, одновременно, все чаще рассматривается как второстепенный участник принятия политических и экономических решений в европейском и мировом формате. Этому немало способствует ставший хроническим кризис российской экономики, а также крах финансовой системы в августе 1998 г.

В тот же самый период в Европе происходит цепь событий, приведших к образованию некоего квазигосударства с неясными окончательным составом и будущим уровнем политической централизации, но уже сегодня с едиными внешними границами и валютой, со все более унифицированным законодательством и все более влиятельным единым политическим центром. По какому-то странному недоразумению, напоминающему фрейдистскую проговорку, это образование часто величают «Большой Европой», хотя следовало бы говорить как раз о «Малой», исключающей Россию и (пока?) ряд восточно — и западноевропейских стран. Называют его и просто «Европой», но поскольку ЕС, особенно его часть, объединенная евро, — все же не вся Европа, — в последнее время стали использоваться и такие довольно неуклюжие наименования, как «Зона Евро» или «Евроленд». Ни в малой степени не претендуя на изобретение новшеств в области гео-

графических названий, а просто для удобства, рискну в данной статье обозначить упомянутое сообщество термином Европия. Европия — это нечто созданное на европейском континенте, без окончательных пока границ и объединенное наиболее явным образом централизованной эмиссией и использованием денежной единицы — евро. И именно Европия — еще в большей степени, чем даже расширяющееся НАТО — в своем продвижении на Восток способна оттеснить Россию на обочину европейской экономической и политической системы, создав на своих границах непреодолимые тарифные и визовые барьеры для россиян.

Но как бы ни оценивать причины и мотивы расширения НАТО на Восток при одновременном образовании Европии, что бы ни думать о совершенных за последние годы ошибках и упущенных возможностях, очевидно, что даже признание ошибок и попытки их исправить не вернут status quo ante. Иногда говорят, что в последние годы в политике Запада реализм торжествует над либеральным институционализмом. Это справедливо, но только отчасти. Скорее мы наблюдаем торжество реализма на частично институциональной основе. К сожалению, XXI в. начинается не лучшим для России как великой страны образом. Сознавая это, нам надо не отказываться принимать существующие реальности, а стараться, поняв их логику, менять их в нужном для нас направлении. И здесь принципиально важно то, что изменения последних лет, чрезвычайно масштабные и глубокие сами по себе, еще не создали нового устойчивого мирового порядка. Более того, они завязали новые узлы противоречий в межгосударственных отношениях и деятельности международных институтов, которые предстоит распутывать в ближайшем и более отдаленном будущем. Таких узлов как минимум четыре.

Первый узел. Как я пытался показать в начале статьи, и ООН и ОБСЕ, и некоторые другие международные институты представляют собой лишь своего рода фасад более не существующей (вначале «четырехимперской», затем биполярной) военно-политической организации мира. Способен ли этот фасад стать реальной, действенной структурой урегулирования конфликтов и оперативного управления в кризисных ситуациях завтрашнего дня — вопрос открытый, и решается он в 1990-х годах не только теоретически, но и практически: в Персидском заливе, Боснии, Сомали, Ираке, Косово. Прецеденты и вообще опыт, в т. ч. ожидания и навыки дипломатических и силовых действий — важные составляющие реальной системы международных отношений. США оказались на данный момент единоличным мировым военным лидером, причем складывается впечатление, что они все менее склонны консультироваться при принятии «силовых» решений не только с Россией, но и с большинством своих союзников по НАТО. Всегдашнее внутреннее неприятие концепции «баланса сил» получило в наши дни в Соединенных Штатах право на открытое выражение. Более того, в последнее время США стараются действовать (когда возможно) и в обход СБ ООН, что ставит под сомнение будущее этой организации в качестве «мирового полицейского» и «мировой полицейской службы собственной безопасности», цензурирующей определенные виды и стили принудительных действий во имя тишины и спокойствия в мировом масштабе. К сожалению, позиция США — кстати, главного «плательщика» ООН, и плательщика довольно капризного — не единственный вызов Совету Безопасности. Сегодня состав его «грандов» — постоянных членов, обладающих правом вето, — уже не совпадает с составом мирового «ядерного клуба», а ведь в последние десятилетия именно такое совпадение давало бывшему послевоенному клубу даржав-победительниц raison

d’être. Пока велись бесконечные споры о расширении числа постоянных членов СБ за счет бывших побежденных во второй мировой войне, крупных государств и стран-представительниц своих континентов (весьма сомнительная с точки зрения логики и потенциально взрывчатая идея), в мире появились как минимум две новых ядерных державы — Индия и Пакистан. Но и это еще не все. Образование того, что я назвал Европией, практически неизбежно ставит вопрос об ее представительстве в СБ (подобный вопрос уже возник, по некоторым сведениям, в связи с G-7). Вообще, соотношение Европии и крупнейших ее составляющих с точки зрения представительства в международных институтах — вероятная проблема на обозримое будущее. В любом случае очевидно, что идентичность СБ, а с ним и ООН в целом и, соответственно, всей мировой системы безопасности, сегодня под угрозой. Эта идентичность оспаривается с разных сторон, так что без выработки и воплощения в жизнь новой концепции СБ он может превратиться в военно-политический аналог «Большой семерки» (или «восьмерки»?) как формы регулярных консультаций ведущих стран, а ООН — стать чем-то вроде ОБСЕ, лишенной эффективного механизма выработки оперативных решений и их принудительной реализации.

Второй узел. Логично было бы ожидать, что ослабление или даже паралич СБ и ООН в целом приведут с соответствующему усилению США и НАТО в той роли «мировых полицейских», которую они уже пытаются играть. Дело обстоит, однако, не так просто. Образование Европии придает новый смысл Западноевропейскому союзу как военно-политической «ипостаси» ЕС. Уже сегодня новыми членами ЗЕС могут становиться только члены ЕС. Иными словами, НАТО и ЗЕС образуют нечто вроде известной из астрономии «двойной звезды» — системы, центр которой не совпадает с центрами входящих в нее небесных тел6.

Каким образом будет строиться система обороны западного сообщества, опирающаяся одновременно на эти две организации, — вопрос пока открытый. Судя по всему, ответ на него будет зависеть от всего комплекса отношений между ЕС и США. Сегодня, во всяком случае, нелегко представить себе вполне гармоничную систему безопасности, один из участников которой постоянно демонстрировал бы склонность к независимому поведению, при том что группа других — потенциально более сильная в военном и экономическом отношении — была бы объединена в планомерно интегрирующийся союз, чьи цели далеко не всегда совпадали бы с целями партнера-соперника.

Третий узел. Не все так просто, как иногда кажется, и с доминирующей ролью США в мире. Когда используют оксюморон «однополюсный мир», обычно не задаются вопросом о качестве подразумеваемой «однополюсности». Между тем быть единственной сверхдержавой — то есть превосходить силой любую реально возможную коалицию других держав или хотя бы быть равной ей — еще не значит быть «мировым сверхполицейским», способным и готовым действовать где угодно, когда угодно и на каких угодно условиях. Дело в том, что число потенциальных конфликтов разного уровня и типа сегодня превышает число субъектов потенциального конфликта мирового масштаба. Соединенные Штаты, самая могущественная (хотя и не самая большая — есть Индия, и не самая опытная — есть Великобритания) демократия земли, утвердились в качестве единоличного лидера мирового сообщества во время кризиса в Персидском заливе в 1991 г. Уже тогда, однако, победные фанфары едва заглушали ворчание победителей по поводу адекватности (или, скорее, неадекватности) участия не-

которых союзников в военных и финансовых усилиях коалиции. В те самые дни США продемонстрировали и неоспоримость своего лидерства, и всю тяжесть его бремени. В конце концов блеск победы над армией Саддама Хусейна — единственный серьезный военный успех Соединенных Штатов в послевьетнамский период — на какое-то время заставил забыть, что правитель довольно небольшого государства целых полгода противостоял всему миру, 40 дней из них воюя с объединенной армией мировой коалиции. А затем еще семь лет испытывал терпение победителей, чем, собственно, продолжает заниматься и поныне. В Сомали чуда уже не произошло: понеся относительно крупные потери, США вынуждены были свернуть военную экспедицию в этой стране. Вопрос, который напрашивается, звучит примерно так: если США готовы быть «мировым полицейским», если, с другой стороны, никто кроме США не способен сегодня играть данную роль, то каково ее реальное содержание и какие тяготы согласны нести во имя ее исполнения Конгресс и американские избиратели? Собственно говоря, главный для новой роли США в мире вопрос можно сформулировать и прямее: можно ли неопределенно долго оставаться «мировым полицейским», прибегая лишь к «точечным», «компьютерным» ударам по отдельным целям и не неся сколь-либо существенных потерь? И это уже вопрос не только к творцам внешней политики США, но и ко всему американскому обществу в его нынешнем состоянии, а также, конечно, к «предметам» американских забот, готовым или не готовым играть в полувиртуальную войну с сильнейшей державой мира. Не следует также забывать, что «вьетнамский синдром» сменился «персидским» не потому, что американское общество вдруг резко переоценило опыт вьетнамской войны, а потому что его сумели убедить в невозможности повторения подобного опыта в сегодняшнем мире .

Вообще, сегодняшняя американская гегемония является частным и, судя по всему, временным следствием кризиса послевоенной биполярной системы мировой стабильности, главные основания которой, скрытые за фасадом «ялтинского мира», медленно, но верно размывались в последние десятилетия. Совокупный удельный вес противостоявших друг другу блоков (в промышленном производстве, в валовом мировом продукте, в населении земного шара) падал независимо от изменения соотношения сил между ними. Грань между обычными вооружениями и ядерными начала стираться, а круг государств, вооруженных по современным стандартам, в т.ч. и ядерным оружием, — расширяться. Долговременная энтропия послевоенного миропорядка (политического, экономического, технологического, культурного) привела к явному кризису и потенциальной дестабилизации всей мировой системы, а не только коммунистического полумира. Наверное, любитель метафор мог бы сказать, что на рубеже 1980– 1990-х годов демократические «Афины» конца второго тысячелетия от Рождества Христова взяли исторический реванш, одержав победу в холодной войне над современной им тоталитарной «Спартой». Однако общий исход мировой «Пелопоннесской войны» оказался в сущности таким же, как и результат ее исторического прообраза. По большому счету, и на этот раз выиграл не победитель, а некий «третий радующийся», за которым уже выстроилась очередь наследников и преемников. Важно, конечно, определяется ли сегодня мировой порядок преимущественно клубом великих держав или только одной сверхдержавой, но не менее важно и то, что в любом случае происходит это в области (как в географическом, так и в функциональном смысле), которая, похоже, сжимается, подобно