*** Статья 46. Право на ответ

[Закон "О СМИ"] [Глава IV] [Статья 46]

Гражданин или организация, в отношении которых в средстве массовой информации распространены сведения, не соответствующие действительности либо ущемляющие права и законные интересы гражданина, имеют право на ответ (комментарий, реплику) в том же средстве массовой информации.

В отношении ответа и отказа в таковом применяются правила статей 43 - 45 настоящего Закона.

Ответ на ответ помещается не ранее чем в следующем выпуске средства массовой информации. Данное правило не распространяется на редакционные комментарии.

Право на ответ

Третий пункт статьи 152 ГК РФ гласит:

«Гражданин, в отношении которого средствами массовой информации опубликованы сведения, ущемляющие его права или охраняемые законом интересы, имеет право на опубликование своего ответа в тех же средствах массовой информации».

Если во втором пункте статьи речь шла о сведениях, порочащих честь, достоинство или деловую репутацию, то в третьем – об ущемлении прав и охраняемых законом интересов. В чём здесь разница? Те или иные сведения могут не затрагивать чести и достоинства человека в смысле статьи 152, но в то же время ущемлять его права. К ним, по мнению авторов выпущенного Фондом защиты гласности Комментария к Закону о СМИ, могут быть отнесены любые закреплённые в законодательстве права и интересы граждан и организаций. Речь может идти, например:

•           о фактических ошибках (в названии должности интервьюируемого, в отчестве, годе рождения и т.п.);

•           о порочащих, но соответствующих действительности сведениях (тенденциозно подобранных фактах, одностороннем освещении события и т.п.).

В таких случаях пострадавшее лицо вправе обратиться в суд, либо – по Закону о СМИ (ст. 46) – в редакцию с требованием опубликовать его ответ. Порядок опубликования ответа идентичен порядку опубликования опровержения.

Особое значение право на ответ имеет во время предвыборных кампаний. Поэтому законодательство о выборах особо предусматривает возможность для кандидатов опубликовать «разъяснение» (по сути тот же ответ) до окончания срока агитации.

*** Моральный вред

В пятом пункте статьи 152 ГК РФ читаем:

«Гражданин, в отношении которого распространены сведения, порочащие его честь, достоинство или деловую репутацию, вправе наряду с опровержением таких сведений требовать возмещения убытков и морального вреда, причинённых их распространением».

В то же время в соответствии со статьёй 62 Закона о СМИ в случае причинения неимущественного (морального) вреда в результате распространения в СМИ не соответствующих действительности сведений, даже если они не затрагивают честь и достоинство гражданина, суд вправе назначить возмещение этого вреда. Так, несколько лет длилась судебная тяжба между нижегородским журналистом И. и генеральным директором местного акционерного общества К. Конфликт возник после статьи в газете, в которой И., по мнению истца, нанёс ему моральный вред, неправильно указав размер его зарплаты – 16 тыс. рублей вместо 15 тыс., и якобы К. пришлось отчитываться за недостающую 1 тыс. зарплаты перед женой.

Итак, кроме опровержения можно потребовать возмещения убытков и причинённого морального вреда, причём одно необязательно должно быть связано с другим. В чём разница между убытками и моральным вредом? Лицо может понести реальные убытки в результате того, что в СМИ была распространена информация, порочащая его честь и достоинство. Например, в газете написали, что N – нечестный коммерсант. В результате такого рода заявления у него сорвалась запланированная сделка, и он понёс убытки, либо с ним расторгли заключённый договор, либо его уволили и он несправедливо потерял заработок. Другой пример: в результате публикации недостоверной и порочащей статьи о N у него поднялось давление, ему пришлось обратиться в платную поликлинику, и он понёс расходы, связанные с оплатой работы врачей, либо временно потерял трудоспособность, не ходил на работу в течение недели, а больничный лист ему полностью не оплачивается. Во всех этих случаях можно утверждать, что N понёс убытки. Их возмещение регулируется нормами главы 59 ГК РФ («Обязательство вследствие причинения вреда»), размер подлежащих возмещению убытков и порядок их подсчёта устанавливаются законом. Все убытки необходимо подтвердить документально. Если истец признан правым, они должны быть полностью ему возмещены. Обычно возмещения убытков требуют крайне редко, так как на сбор доказательств не хватает времени, да и сумма фактических убытков бывает невелика. К тому же в соответствии с ГК РФ возмещение имущественного вреда (убытков) возможно только при виновном распространении сведений (ст. 1064), а компенсация морального вреда происходит независимо от вины причинителя (ст. 1100). (Заметим, что дача опровержения или ответа применяется независимо от вины лиц, допустивших распространение таких сведений.)

Так же, как и возмещение материального ущерба, компенсация морального вреда оценивается в денежном выражении. При этом размер морального вреда документами подтверждать не требуется. В заявлении истца в суд необходимо связать моральный вред с фактом распространения порочащих сведений, указав, какие именно нравственные страдания он понёс. Но оценка морального вреда даётся гражданином без каких-либо объяснений, т.е. человек не должен объяснять, почему он считает, что ущерб его чести, достоинства и деловой репутации может быть компенсирован получением от ответчика, например, миллиона рублей, а не ста тысяч. Другое дело, что он не может просто сказать, что просит возмещения морального вреда в размере одного миллиона рублей. В заявлении в суд истец должен чётко объяснить (но не доказывать!), в чём состоят его моральные страдания: бессонница, испортились отношения в семье, на работе, с друзьями, знакомыми и т.д. Он просит суд оценить нанесённый ему моральный вред в определённую сумму в рублях. Суд может как уменьшить её, так и (как правило, этого не случается) увеличить, но устанавливает размер суммы суд и только суд.

Определяя сумму возмещения морального вреда, суд должен исходить из следующих критериев. Прежде всего, ему необходимо установить степень вины ответчика – то, насколько виновен журналист или редактор. Если журналист упорно говорит: «Я прав!», но при этом доказать свою правоту не в состоянии, суд может согласиться с оценкой истца и даже увеличить сумму компенсации. Если же, наоборот, представитель средства массовой информации заявляет: «Мы виновны, никогда так больше поступать не будем, простите нас, пожалуйста», то сумма может быть уменьшена. Суд также исходит из степени распространения порочащих сведений, т.е. величины аудитории СМИ. Как правило, он исходит и из реальных возможностей журналиста и редакции выплатить искомую сумму. Если выплата компенсации приведёт к неминуемому разорению средства массовой информации, то суд при удовлетворении такого рода иска соразмерит оценку морального вреда с материальными возможностями редакции либо журналиста. Ещё не было случая, чтобы возмещение морального вреда истца привело к банкротству СМИ.

Необходимо помнить, что лицо, которое посчитало свою честь, достоинство и деловую репутацию ущемлёнными, вправе как требовать от редакции распространения опровержения и потом обращаться в суд за возмещением морального вреда, так и делать это одновременно либо же сразу обратиться в суд, не требуя от редакции публикации опровержения. У него есть полный спектр возможностей, которыми он может воспользоваться.

*** Клевета́ — порочащая информация или распространение заведомо ложных сведений, порочащих честь и достоинство другого лица или подрывающих его репутацию.

За доказанный факт клеветы следует гражданская ответственность. Также она может быть признана уголовно наказуемым деянием во многих странах мира.

Клевету следует отличать от диффамации — распространения порочащих сведений в СМИ. Отличие заключается в том, что диффамация может содержать истинные сведения, тогда как клевета содержит заведомо ложные сведения.

Клевету следует отличать от оскорбления, которое представляет собой выраженную в неприличной форме отрицательную оценку личности потерпевшего, имеющую обобщенный характер и унижающую его честь и достоинство. Обязательным элементом клеветы является заведомая ложность позорящих другое лицо измышлений о конкретных фактах, касающихся потерпевшего. Если лицо, распространившее ложные измышления, добросовестно заблуждалось относительно соответствия действительности распространяемых им сведений, однако высказывания его носили оскорбительный характер, оно может быть привлечено к ответственности за оскорбление, а не за клевету.

*** В уголовном процессе активным участником является государство. Уголовные дела по клевете возбуждаются правоохранительными органами обычно по их собственной инициативе. Наличие заявления или жалобы потерпевшего здесь возможно, но необязательно. По уголовным делам о клевете производится предварительное следствие в отличие отдел об оскорблении, когда такое следствие не проводят. Уголовное дело по обвинению в оскорблении, как правило, бывает возбуждено только по заявлению самого потерпевшего. Человек, посчитавший, что его оклеветали либо оскорбили, подаёт заявление в органы прокуратуры, в суд либо в органы следствия с требованием возбудить уголовное дело постатьям 129 и 130 («Клевета» и «Оскорбление») УК РФ против журналиста (всегда против физического, а не юридического лица). Заявление может быть как устным (в таком случае оно заносится в протокол), так и письменным. Если правоохранительные органы не имеют оснований для отклонения заявления потерпевшего, государство в лице прокуратуры берётся доказать виновность журналиста. Прокурор может возбудить уголовное дело и по собственной инициативе. Основанием для этого может стать особая общественная значимость преступления, беспомощное состояние потерпевшего, иные причины, в силу которых потерпевший не в силах сам защитить свои права и законные интересы.

На первый взгляд может показаться, что для журналиста, обвиненного по уголовной статье, ситуация складывается более благоприятно, чем если бы его дело рассматривалось в гражданском процессе, так как ему не нужно ничего доказывать, в частности не требуется подтверждать истинность написанного им сообщения, в котором, по мнению обвинения, есть элементы клеветы. Он вправе не свидетельствовать против себя или может вообще отказаться от дачи показаний. На суде сторона обвинения доказывает факт наличия клеветы либо оскорбления в материалах СМИ.

Но если удастся доказать вину журналиста, то по уголовной статье он понесёт куда более суровое наказание, чем по 152-й статье Гражданского кодекса РФ. Суд, конечно, может потребовать, чтобы виновный заплатил деньги, но это будет уже не компенсация морального ущерба, а штраф в пользу государства, при этом размер штрафа, вероятно, окажется значительно меньшим, чем обычная сумма возмещения морального ущерба, присуждаемая в делах по защите чести и достоинства. Однако в отличие от гражданского дела в уголовном процессе журналист может быть приговорён судом к изоляции от общества. Согласно статье 129 УК РФ он может быть наказан лишением свободы на срок до двух лет (при обвинении лица в совершении тяжкого преступления, например убийства, – и до трёх лет)[40]. Согласно статье 130 УК РФ («Оскорбление») наказанием могут стать исправительные работы на срок до одного года, схожее наказание предусматривает статья 319 УК РФ («Оскорбление представителя власти»).

Конечно, разница заключается и в самом составе правонарушения. В статье 152 ГК РФ речь идёт о распространении не соответствующих действительности сведений, порочащих честь, достоинство и деловую репутацию человека, в статье 129 УК РФ («Клевета») – о распространении заведомо ложных сведений, порочащих честь и достоинство другого лица или подрывающих его репутацию. Отличие заключается в наличии словосочетания «заведомо ложных». Если в первом случае предполагается, что журналист добросовестно заблуждался, утверждая, например, в своей статье, что мэр города – взяточник (скорее всего, он пытался проверить информацию и те сведения, которые «добыл» в результате журналистского расследования, убедили его в том, что мэр, действительно, является взяточником), то во втором – он знал, что мэр не берёт взяток, но, тем не менее, распространил клеветнические сведения. Это уже признаки уголовного преступления по статье 129.

Следует заметить, что статья о клевете (особенно в отношении журналистов) довольно редко применяется на практике. Дела, которые возбуждаются по этой статье, как правило, не доводятся до конца и, образно говоря, разваливаются до суда или в ходе судебного разбирательства. Статистика утверждает, что в 1998 году по статье 129 УК РФ было осуждено всего 15 человек (хотя МВД зарегистрировало 632 преступления), при этом в том же году был удовлетворён 1571 гражданский иск к СМИ о защите чести, достоинства и деловой репутации. Не изменилась картина и в последующие годы.

Такая ситуация объясняется тем, что применить соответствующую статью УК очень сложно. Доказать, что человек имел злой умысел, к тому же при помощи материальных свидетельств, почти невозможно. Для этого прокуратуре нужно найти свидетеля, который, например, подтвердил бы в суде, что обвиняемый журналист говорил ему о том, что хотя он и не сомневается, что мэр – честный человек, но, преследуя какие-то свои цели, опубликовал о нём клеветническую статью; либо необходимо предъявить суду письменные записи обвиняемого, его дневник или блокнот, где было бы написано о том, что мэр, конечно, честный человек, но журналист возьмёт на себя такой грех... и т.д.

Статья 130 УК РФ определяет оскорбление как унижение чести и достоинства другого лица, выраженное в неприличной форме. Здесь очевидно отличие от состава статьи 152 ГК (неприличная форма) и статьи 129 УК о клевете (безразличное отношение закона к тому, есть умысел либо его нет). Что такое «неприличная форма», определить весьма сложно. Если раньше говорили «нецензурная форма» и было ясно, о чём идет речь, то с отменой цензуры ситуация усложнилась. Под неприличной формой суды, как правило, понимают либо ругательства, т.е. слова, которые не принято употреблять в общественном месте, либо изображения, которые не принято демонстрировать на публике. Судебных приговоров по такого рода обвинениям примерно вдвое больше, чем по делам о клевете, и их число скачкообразно растёт. Достаточно сказать, что, по данным Главного информационного центра МВД РФ, в 1998 году был зарегистрирован 8701 случай оскорбления, в 1999 году – 14.699, в 2000 году – 15.181 случай.

«Популярность» статьи 130 УК объясняется тем, что для выявления состава преступления разбирать публикацию по сути и доказывать, что сведения, которые легли в её основу, являются ложными, совершенно не нужно. Для возбуждения уголовного дела может быть достаточно утверждения «потерпевшего» о том, что некая статья или телепрограмма в неприличной форме унизила его честь и достоинство. Причём и понятие «унижение чести и достоинства», и определение «неприличная форма» подчас трактуются стороной обвинения весьма широко. Самый нашумевший процесс по клевете связан с делом против журналиста газеты «Московский комсомолец» Вадима Поэгли, когда прокуратура возбудила уголовное дело (именно об оскорблении) в связи с тем, что тогдашний министр обороны Павел Грачев был назван им вором, и ему была присвоена уменьшительная кличка Паша. Несмотря на все усилия известного адвоката Генри Резника и информационную поддержку большинства российских СМИ, в конце 1995 года Пресненский межмуниципальный суд г. Москвы приговорил Поэгли к одному году исправительных работ, хотя тут же и амнистировал. Не привело к желаемым результатам и обжалование этого дела в Московском городском суде. Отмены приговора удалось добиться лишь год спустя в надзорной инстанции, которая оправдала журналиста, признав, что слова «вор» и «Паша» являются общеупотребительными и, следовательно, не могут быть признаны «неприличными».

Устанавливая, что отрицательная оценка личности может быть признана оскорблением только в том случае, если она выражена в неприличной форме, Уголовный кодекс РФоставляет оценочное понятие «неприличная форма» совершенно нераскрытым, допуская его произвольное толкование судами. В Ульяновской области, например, обвинение в оскорблении представителя власти было предъявлено за то, что местный журналист назвал районного судью «достойным» (в кавычках) служителем Фемиды. Редактор издаваемой в Белгородской области районной газеты «Наша жизнь» Владимир Саенко опубликовал статью, в которой утверждал, что в некоторых поступках главы районной администрации Анатолия Власова «проглядывает позиция крикуна и сплетника, но ни в коем случае не государственного человека». Районный суд вынес приговор, в котором согласился, что обвиняемый «в целях унижения чести и достоинства А.С. Власова назвал его "крикуном" и "сплетником", чем в неприличной форме умышленно унизил его честь и достоинство». Редактор был приговорён к шести месяцам исправительных работ.

*** Этические «табу» в журналистике: самоцензура или нравственная культура самоограничения? (2007).

В ходе дебатов по проблемам профессиональной этики журналистов и саморегулирования журналистского сообщества нередко можно услышать утверждения, будто выработка чётких этических «правил игры» в журналистике и следование им неизбежно порождают самоцензуру, ограничивающую свободу деятельности работников прессы и их творческое самовыражение.

Медийная практика и данные опросов работников прессы свидетельствуют о том, что самоцензура является одним из наиболее мощных регуляторов журналистской деятельности. Но является ли она этическим регулятором?

И.Дзялошинский характеризует журналистскую самоцензуру как “сознательно и добровольно принимаемое журналистом решение не интересоваться какими-либо фактами, а если вдруг они станут ему известны, не публиковать эти сведения”[1, с.285.]

К числу способов выработки у журналистов установки на самоцензуру исследователь относит:

- вовлечение в жизнь профессиональной корпорации путем приглашения на мероприятия с последующим участием во всяких оргкомитетах, комиссиях и других организационных формах общественного характера;

- предоставление возможных персональных льгот: медицинского, курортно-оздоровительного, хозяйственно-бытового обслуживания;

- представление к премиям, наградам и иным поощрениям внутрикорпоративного и общегосударственного характера;

- размещение платной рекламы и спонсорская поддержка;

- предоставление возможности пользоваться атрибутами причастности к “высшим сферам”, например, кремлевской “вертушкой”, фельдъегерской связью, пропуском в государственный орган и пр.

Приучение журналистов к самоцензуре осуществляется также через различные угрозы, под влиянием которых может выработаться определённая самозащитная линия профессионального поведения:

- угрозы отключения от каналов прямой или косвенной, легальной или нелегальной финансовой поддержки;

- угрозы информационной изоляции от определенного круга источников информации;

- угрозы бойкота со стороны коллег или исключения из элитных групп профессионального сообщества.

Кроме угроз, обозначенных И. Дзялошинским, следует упомянуть угрозы, связанные с возможным административным наказанием или судебным преследованием журналиста, его опасение стать жертвой криминальных посягательств на жизнь и благосостояние.

Не следует недооценивать также угрозу возможного обвинения в непрофессионализме и в недисциплинированности, ставящего под вопрос профессиональную пригодность журналиста. В условиях внутриредакционного прессинга самоцензура является для рядовых журналистов способом избежать наказаний вплоть до увольнения по мотивам профнепригодности либо нарушения внутрикорпоративной дисциплины.

Самоцензура способствует культивированию конформизма в журналистской среде: “внутренний цензор предостерегает нас о том, что слишком многое поставлено на карту: наша репутация, наши семьи, наша карьера, наша работа... Он заставляет нас закрывать рот, трепетать и хорошенько все обдумывать, сохраняя улыбку на лице” [2, с.39]. Он вырабатывает искусство не говорить о том, о чем думаешь на самом деле, формирует ложное единство людей, действующих по определённому стандарту, сообщество персон с “граммофонными умами”, по выражению Дж. Оруэлла.

Когнитивные и поведенческие стереотипы, доминирующие в журналистской среде на том или ином историческом этапе её развития, также могут становиться источником самоцензуры журналиста, опасающегося предъявлять к опубликованию добытые достоверные факты, свои обоснованные версии и мнения, если они противоречат стереотипным воззрениям либо привычным ожиданиям коллег по редакции или журналистскому «цеху» в целом. У. Липпманн, в своё время критиковавший “Нью-Йорк Таймс” за недостоверное и враждебное освещение большевистской революции и последовавших за ней событий в России, отметил, что причиной тому явился не только контроль со стороны издателей или рекламодателей, но и “внутренний цензор” журналистов: “Над новостями в целом доминируют ожидания людей, работающих в редакциях... В общем новости из России рассматривались не с точки зрения того, что происходило, но исходя из того, что в них хотели увидеть эти люди... Главный цензором и главным пропагандистом были надежда и страх в умах репортеров и редакторов”[3, с. 6]. Появление на свет журналистского текста, контрастирующего с укоренившимися стереотипными представлениями и ожиданиями, может повлечь за собой осуждение его автора коллегами, вплоть до остракизма в отношении «самонадеянного строптивца», якобы противопоставляющего себя сотоварищам по «цеху».

Самоцензура является регулятором, механизм действия которого базируется на эксплуатации страха журналиста перед потенциальным наказанием либо ограничением его профессиональных возможностей и понижением социального статуса. Такой регулятор имеет скрыто-репрессивную природу. То есть, «сознательность и добровольность» выбора, упомянутая И. Дзялошинским в качестве атрибутов самоцензуры, в действительности ей не присущи.

Самоцензуру можно характеризовать как вынужденное самоограничение журналиста в его профессиональной деятельности – самоограничение, лишенное собственно этической основы. Если самоцензура является следствием боязни наказания, одним из проявлений несвободы, то культура нравственного самоограничения, определяемая не внешними давлениями, а базовыми моральными установками – продуктом свободного морального выбора журналиста, осознающего свой профессиональный долг и ответственность перед обществом и коллегами по «цеху».

В осознанном моральном выборе реализуется автономия журналиста как социально ответственной, внутренне свободной творческой личности. В. Бакштановский и Ю. Согомонов определяют моральный выбор как «акт автономии человека, его самоопределения в отношении: (а) той или иной системы (и подсистемы) норм и ценностей (определённой системы общих моральных ориентаций, прежде всего целей большого ранга, придающих смысл всей нравственной деятельности личности, определяющих её стратегию, «замысел жизни», жизненный проект) или (б) варианта конкретного поступка (во всех его составляющих: в постановке нравственной цели, принятии решения об адекватных цели средствах и в практическом исполнении морального решения, воплощении его в реальном действии, а в конечном счёте – в соответствующем намерению результате)». [4, с. 50-51]

Ситуация морального выбора возникает тогда, когда журналист оказывается перед несколькими вариантами реакции на объективные обстоятельства и должен добровольно отдать своё предпочтение одному из вариантов, отказавшись от других. Если журналист руководствуется морально-нравственными мотивами, его поступки представляют собой нечто иное, нежели самоограничительные манёвры с целью избежать наказания. Моральные мотивы, связанные с поисками правды и восстановлением попранной справедливости, принципиальный отказ от действий, наносящих ущерб невинным людям, нередко заставляют журналистов предпринимать «нелогичные» поступки, навлекающие на них всевозможные беды и неприятности. Речь идёт не только о классиках журналистики наподобие Г. Вальрафа, но и скромных работниках прессы, стремящихся честно выполнять свой профессиональный долг.

Именно морально-нравственные мотивы определяют рамки деятельности журналиста, сознательно следующего этическим требованиям профессии, в том числе и требованиям ограничительным. «Вне нравственного мотива нет и нравственного поступка, есть в лучшем случае «действие-операция», внешне соответствующие какой-либо норме» [5, С. 93] Прописанные в журналистских кодексах «профессиональные стандарты» – образцы и правила «корректного поведения», зачастую не имеющие собственно этической природы, превращаются в нечто отчуждённое от журналиста, если не наполнены нравственным смыслом. «Этика профессии заключается не в применении раз и навсегда установленного числа правил, а в постоянной ответственности за всё, что журналист делает в рамках своих профессиональных обязанностей [6, С. 201] – гласит кодекс профессиональной этики журналистов Швеции, страны с развитыми традициями саморегулирования. Сегодня даже самые подробные своды этических регулятивов не дают универсальных «подсказок» на все случаи жизни, поэтому по-прежнему столь ценной являются зрелая этическая культура журналистов – неотъемлемая часть их профессиональной культуры.

*** Ответственность журналистов и средств массовой информации. См закон о СМИ

*** Лингвистический и правовой статус инвективной лексики и фразеологии.

ОЦЕНКА И НЕНОРМАТИВНОСТЬ В МАТЕРИАЛАХ СМИ Из главы 1. Основные выводы и рекомендации   Что понимается под «неприличной формой»? ... Законодатель никаких определений не дает. А Комментарий к УК РФ — лучше бы не давал. Вот что он говорит: «Неприличная форма дискредитации потерпевшего означает, что отрицательная оценка его личности дается в явно циничной, а потому резко противоречащей принятой в обществе манере общения между людьми. Это прежде всего нецензурные выражения, сравнение с одиозными историческими и литературными персонажами». (...) Что оценивают оценочные суждения? Они могут оценивать либо само событие («первый этаж»), либо факт, т.е. истинное суждение о событии («второй этаж»). (Предупреждая возможное недоумение, уточним: суждение типа Н. — козел тоже относится к событию или событиям, а именно к поведению или действиям Н.) Оценочные суждения пользуются различными языковыми средствами, когда относятся к событию или факту: в первом случае это наречие, предикатив, слово категории состояния, во втором случае — модальные высказывания или вообще сложные синтаксические конструкции. События оцениваются эмоционально, факты — как правило, рационально. Оценки событий и фактов могут быть независимы друг от друга. Какую роль играет в истолковании речевого акта индивидуальный или коллективный опыт? Мы бы сказали — гигантскую. Вообще речевой акт нельзя понять и истолковать, не опираясь на общее для участников этого акта предварительное знание — то, что иногда называется «фоновыми знаниями». Если эти фоновые знания, этот опыт у говорящего и адресата речи, говорящего и внешнего «наблюдателя» и т.п. расходятся, то и интерпретация речевого акта будет разной. А могут быть недоразумения, связанные с неправильным использованием опыта при интерпретации конкретной ситуации? И даже более того — с сознательно неправильным его использованием. Известный лингвист и семиотик Т.А. ван Дейк (его работы переведены и на русский язык) как-то проанализировал, какими способами в прессе создаются этнические предубеждения. Вот некоторые из них: сверхобобщение, когда свойства отдельных лиц и событий принимаются за свойства всех членов этнической группы (например, всех чеченцев, всех евреев) или всех этнически значимых (этнически маркированных) ситуаций. Или приведение примера, т.е. перенос общих свойств, приписанных группе или ее «типичным» представителям, на частный случай — человека или событие. Или расширение — когда негативное отношение к какой-либо отдельной черте или признаку распространяется на все другие признаки и на их носителей. Или, наконец, атрибуция, когда читателю навязывается нужное причинно-следственное отношение — например, с самого начала ищется «чеченский след», хотя нет никаких прямых оснований для этого. Что такое ненормативная лексика и фразеология? Главная проблема в том, что в это понятие вкладываются два различных содержания. Во-первых, это слова и выражения, употребление которых в общении (в частности, в массовой коммуникации) нарушает нормы общественной морали. Причем это могут быть внелитературные слова (выражения), скажем, взятые из жаргонов или диалектов, а могут быть — вполне литературные; однако употребление этих последних (вроде подлец, мерзавец) по отношению к конкретному человеку в конкретной коммуникативной ситуации противоречит нормам общественной морали в неменьшей степени. Во-вторых, это слова и выражения только первой группы (жаргонные, диалектные, вообще стоящие вне пределов литературного языка). Таким образом, термин «ненормативная лексика» двусмысленен и не вполне четок. Можно ли дать какую-нибудь классификацию инвективной лексики и фразеологии, относящейся к сфере литературного языка? Можно выделить 8 разрядов такой лексики:  1. Слова и выражения, с самого начала обозначающие антиобщественную, социально осуждаемую деятельность: бандит, жулик, мошенник. 2. Слова с ярко выраженной негативной окраской, составляющей основной смысл их употребления: двурушник, расист, враг народа. 3. Названия профессий, употребляемые в переносном значении: палач, мясник.  4. Зоосемантические метафоры, отсылающие к названиям животных: кобель, кобыла, свинья.  5. Глаголы с «осуждающей» семантикой или даже с прямой негативной оценкой: украсть, хапнуть.  6. Слова, содержащие в своем значении негативную, причем весьма экспрессивную оценку чьей-либо личности: гадина.  7. Эвфемизмы для слов 1-го разряда, сохраняющие их оценочный (резко негативный) характер: женщина легкого поведения, путана, интердевочка.  8. Окказиональные (специально создаваемые) каламбурные образования, направленные на унижение или оскорбление адресата: коммуняки, дерьмократы, прихватизация. Правильно было бы осуждать (морально и юридически) все случаи публичного употребления мата? Морально, вероятно, да. А вот что касается юридической стороны, здесь следует основательно разобраться в каждом отдельном случае. Так, понятие оскорбления не сводится к употреблению неприличной формы: оно предполагает также направленность на конкретное лицо (адресата) и умышленность. Нельзя осудить человека за оскорбление на том только основании, что он публично употребил матерные слова: необходимо для этого доказать, что они относились к истцу (были адресованы ему) и что это употребление было с умыслом унизить и оскорбить истца. Точно так же юридически бессмысленен приговор по делу газеты «Мать», где фигурирует обвинение в злостном хулиганстве, предполагающее умысел на нарушение общественного порядка (кстати, употребление нецензурных слов, равно как приставание к гражданам, квалифицируется законодателем как мелкое хулиганство). Так что же такое «инвективная лексика» (фразеология) с юридической точки зрения? Это слова и выражения, заключающие в своей семантике, экспрессивной окраске и оценочном компоненте содержания интенцию (намерение) говорящего или пишущего унизить, оскорбить, обесчестить, опозорить адресата речи или третье лицо, обычно сопровождаемое намерением сделать это в как можно более резкой и циничной форме. К инвективной лексике относятся, в частности: ругательная нелитературная лексика, чаще всего взятая из жаргонов и диалектов; обсценная лексика (мат); грубопросторечная лексика, входящая в состав литературного языка; литературные, но ненормативные слова и выражения 1, 2, 3 и 5 разрядов (см. выше). Каковы функции мата в речевом общении? Их несколько. Главная: оскорбить, унизить, опорочить адресата речи. Далее: сигнализировать о принадлежности говорящего к «своим»; продемонстрировать собеседнику свою реакцию на систему тоталитарных запретов; показать, каким свободным, раскованным, «крутым» является говорящий; сделать речь более эмоциональной; разрядить свое психологическое напряжение и нек. др. Что нужно знать юристу и журналисту о лингвистическом статусе инвективной, ругательной, обсценной лексики и фразеологии? Следует различать инвективную и неинвективную лексику, т.е. такую, которая предполагает намерение оскорбить или унизить адресата или третье лицо, и такую, которая является экспрессивной (содержит в себе негативную оценку и/или эмоционально-экспрессивный компонент), но такого намерения не предполагает. Внутри инвективной лексики надо различать литературную (относящуюся к русскому литературному языку) и внелитературную или нелитературную (например жаргонную). Ко второй группе относится и обсценная лексика (мат). В рамках «литературной» инвективной лексики тоже есть различные группы. Во-первых, это книжная лексика с инвективным значением (мошенник, проститутка). Здесь может возникнуть ситуация клеветы (так как, назвав человека таким словом, мы обвиняем его в нарушении законодательства или норм общественной морали; вполне возможно, что это не соответствует действительности). Во-вторых, это эвфемизмы для подобных слов, казалось бы, «щадящие» адресата, но на самом деле несущие такую же инвективную нагрузку (дама легкого поведения). В-третьих, это переносное, метафорическое употребление таких слов (ср. бессмертное выражение «политическая проститутка»). Оно чаще связано с ситуацией оскорбления. Наконец, в-четвертых, есть группа вполне литературных слов инвективной семантики, однозначно связанных с оскорблением — вроде стерва, мерзавец, подонок (...) Особый случай (...) — это инвективное употребление слов или словосочетаний, которые не содержат в своей семантике инвективного компонента и в лучшем (худшем?) случае имеют экспрессивную окраску (мальчики в розовых штанах), а порой и ее не имеют (завлабы). Как ни удивительно, в устах определенной социальной группы людей даже слова профессор, академик могут приобретать инвективный характер. Однако доказать такой инвективный характер почти невозможно, хотя интуитивно каждый из нас (в определенном контексте) его ощущает.

*** В развитом демократическом государстве разрешение правовых конфликтов осуществляется посредством правосудия либо с помощью альтернативных внесудебных форм, которые также призваны урегулировать разногласия сторон цивилизованными методами. В настоящее время существует две основные формы внесудебного урегулирования информационных споров.

Во-первых, внесудебное урегулирование информационных споров предусмотрено в Законе РФ «О средствах массовой информации» правом на ответ и опровержением. Статья 43 Закона «О СМИ» обязывает редакцию опровергнуть в том же СМИ распространенные им порочащие сведения, если она не располагает доказательствами их соответствия действительности, причем согласно части 3 указанной статьи обращение в суд допускается только тогда, когда редакция отказала в опровержении. ГК РФ умалчивает о возможности внесудебного урегулирования. Коллизия права в данном случае существенно ограничивает возможности внесудебного разрешения спора посредством Закона «О СМИ», поскольку «заинтересованные» истцы предпочитают непосредственное обращение в суд.

Во-вторых, функцию внесудебного разрешения информационных споров могут осуществлять органы саморегулирования, которые в развитых демократических странах являются важнейшим институтом гражданского общества и функционируют в разных сферах общественной деятельности, в частности в сфере бизнеса и СМИ.

Органы саморегулирования средств массовой информации — это и институт социальной ответственности СМИ перед обществом, и эффективный механизм защиты прав и законных интересов журналистов, равно как и свободы массовой информации. Деятельность данного института гражданского общества носит этико-правовой характер.

В России становление органов саморегулирования в сфере СМИ находится на первоначальной стадии своего развития и помимо объективных экономических и социально-политических препятствий иногда сталкивается с непониманием самого журналистского сообщества. Недоверие в среде журналистов к органам саморегулирования объясняется несколькими причинами: угроза контроля деятельности СМИ и новых форм цензуры; абсурдность соблюдения норм этики в условиях российской действительности, где даже нормы права не всегда эффективны в применении; наличие иного менталитета у населения.

Значение принципа социальной ответственности и норм профессиональной журналистской этики на сегодняшний день осознают лишь экономически независимые СМИ, ориентированные на привлечение аудитории в условиях кризиса доверия населения.

*** По законодательству России право на честь и достоинство личности, было не менее ценным благом, чем жизнь, обеспечиваемым уголовно-правовой защитой

Действующий УК РФ 1996 г. не внес существенных изменений в систему преступлений против чести и достоинства личности. Вместе с тем из состава оскорбления законодатель исключил указание на умышленный характер совершаемого виновным действия (ст. 130 УК).Думается, что общественная опасность состава оскорбления связана с умышленной формой вины, когда виновный не просто осознает, что он в неприличной форме унижает честь и достоинство другого человека, но и желает этого. В связи с этим термин «умышленное» здесь имеется в виду как само собой разумеющийся.

Уголовный кодекс предусматривает, как известно, ряд составов преступлений, непосредственным объектом которых выступают честь, достоинство и репутация человека. К их числу относятся общие составы: клевета (ст.129) и оскорбление (ст.130), а также специальные составы: неуважение к суду (ст.297); клевета в отношении судьи, присяжного заседателя, прокурора, следователя, лица, производящего дознание, судебного пристава, судебного исполнителя (ст.298); оскорбление представителя власти (ст.319); оскорбление военнослужащего (ст.336). Если посмотреть место нахождения перечисленных статей, то получается, что, с одной стороны, законодатель объединяет в одну главу преступления, посягающие против свободы, чести и достоинства, т.е. против двух самостоятельных конституционных прав человека. А с другой стороны, специальные составы преступлений против чести и достоинства "разбрасывает" по разным разделам и главам Особенной части УК в соответствии с их основными непосредственными объектами посягательства, которыми принято считать интересы в сферах правосудия, порядка управления, военной службы.