книги из ГПНТБ / Дорошевский, В. Элементы лексикологии и семиотики

В состав семантического содержания слова может входить не только представление о пространственных связях, но и пред­ ставление о временных связях. Названия: Варэцкая площадь, площадь Наполеона, площадь Повстанцев Варшавы — относятся к одной и той же площади в центре Варшавы: первое — до 1918 г., второе — межвоенного периода, третье — периода после освобож­ дения от гитлеровской оккупации. В семантическом содержании названия «площадь Наполеона» заключена информация, что оно отно­ сится к площади в определенную историческую эпоху, для которой было характерно, что городские власти присвоили площади это название. То же самое касается названия «площадь Повстанцев Варшавы». Семантическое содержание каждого из этих названий является относительным признаком десигната, материальная тож­ дественность которого сводится к пространственной протяженности (несколько измененной в настоящее время формы) и сохранившимся •соотношением с улицами, которые выходят на площадь (Варэцкая, Шпитальная, Монюшко) или составляют одну из ее сторон (Свентокшиская). Название, т. е. тот факт, что десигнат называется определенным образом,— один из относительных признаков десиг­ ната. Столица Польши для поляков Warszawa, для французов — Varsovie, для англичан — Warsaw, для немцев — Warschau. Иначе говоря, относительными признаками столицы Польши являются названия Warszawa, Varsovie, Warsaw, Warschau. В некоторых случаях материальное качество десигната определенного названия, т. е. факт проявления тех или иных признаков этого качества (всегда воспринимаемых чувствами), собственно, не играет роли: почтовые ящики в Варшаве имеют унифицированную форму и цвет; форма и цвет являются знаками, по которым определяется назначение данного единичного ящика; к признакам почтового ящика как десигната этого названия относится выполнение посреднической функции между отправителями корреспонденции, почтовым отделе­ нием и ее получателями. Сам единичный ящик—этотолько perceptibile, а десигнатом выражения почтовый ящик является соответствующий предмет как общественный факт: каждый единичный почтовый ящик — десигнат этого выражения только в сочетании со своими относительно-функциональными признаками, и эти его признаки важнее специфических, отождествляющих признаков каждого еди­ ничного ящика, являющегося в данный момент предметом чьего-то восприятия. В определении десигната названия почтовый ящик как общественного факта нет гипостазиса: то, что кому-то когда-то пришла в голову идея ящика для писем и что эта идея была осуще­ ствлена,— реальный факт. В этом смысле можно говорить, что десигнат выражения почтовый ящик является предметом мысли, объединяющей восприятие единичного предмета с общественной функцией этого предмета, т. е. включающей perceptibile в понятий­ ную категорию, intelligibilia. В Париже функцию почтовых ящиков

199

часто выполняют фонарные столбы, в которых есть отверстия для писем. Эта техническая деталь отличает эти ящики от почтовых ящиков в Польше, но сущность десигната французского названия boTte aux lettres, польского — skrzynka pocztowa, английского — letter-box — одна и та же, все они выполняют одну и ту же обще­ ственную функцию. Французские газеты однажды сообщили, что в результате автобусной аварии был сбит со стены Люксембургского вокзала находившийся на ней, но уже двадцать пять лет бездей­ ствовавший почтовый ящик, из которого высыпались письма: это был мертвый почтовый ящик, вычеркнутый из списка ящиков в поч­ товых отделениях, предмет без функции, без общественного фона, следовательно, не десигнат. Можно в связи с этим напомнить выска­ зывание Аристотеля: «Отдельные части тела только в своей взаимо­ связи есть то, что они есть. Рука, отделенная от тела,— рука только по названию». Собственно, можно было бы сказать, что рука, когда она отрезана, когда она перестала быть чьей-то рукой, не выполняет функции руки, становится «бывшей рукой», перестает быть десиг­ натом названия рука, которое утрачивает в этом случае свою моти­ вацию. Те, кто некоторое время бросал письма в уже недействую­ щий почтовый ящик, отождествляли единичный предмет восприя­ тия, который был только предметом восприятия, с десигнатом, т. е. предметом с определенным содержанием. Функцию трактовки единичного предмета в определенных понятийных категориях выпол­ няет так называемый грамматический артикль в языках, в которых он известен. Польскому названию skrzynka pocztowa соответствуют во французском языке выражения une boite aux lettres, la boite aux lettres, а также без артикля boite aux lettres. В каждом из этих выражений соответствующий ему предмет мысли трактуется несколь­ ко отлично. Une boite aux lettres может быть определением почтового ящика, помещенного на стене какого-нибудь дома; оно относится к одному из ящиков определенного назначения, который может быть ситуационной деталью фрагмента улицы; такое-то место можно узнать по находящемуся там почтовому ящику. Языковым соот­ ветствием такого единичного отношения к ситуационному фону является синтаксическая конструкция, в которой подлежащее с предшествующим неопределенным артиклем окажется на конце предложения: «II у а lâ-bas une boite aux lettres»—«Там есть почто­ вый ящик». Но в ответ на вопрос: куда можно бросить письмо?— подлежащее с определенным артиклем будет стоять в начале пред­ ложения: «La boite aux lettres est lä-bas»—«Почтовый ящик там».

ВЖелязовой Воле (место рождения Шопена) на висящем у входа

впарк почтовом ящике сделаны надписи на иностранных языках:

английская The letter-box и французская La boite aux lettres. В обеих надписях определенный артикль употреблен неверно. Слова letter-box и boite aux lettres объясняют назначение (функцию) дан­ ного предмета иностранцу, для которого вид ящика не мог бы еще

200

быть источником информации о том, что это такое. Прибавление неопределенного артикля (англ, а, франц. ипе) было бы неуместным и излишним, так как о единичности и отдельности предмета говорит сам его вид. Словесный комментарий к предмету должен относиться только к тому, что такое этот предмет под углом зрения его функции, т. е. к тому, что должно составлять ассоциативный «довесок» в пер­ цепции данного предмета. В контексте предложения определенный артикль оправдывался бы как способ выделения почтового ящика, например, среди других ящиков; если бы кто-то информировал, чтоящик, предназначенный для иногородней корреспонденции, красно­ го цвета, а для местной корреспонденции—зеленого, то, предупреж­ дая о том, что есть красные и зеленые ящики, он бы сказал: «Іа boite rouge est pour les lettres â telle et telle destination, la botte verte» и т. д. Если же надпись помещена на самом почтовом ящике, то в ней неоправдан ни определенный, ни неопределенный артикль; остается конструкция без артикля: Letter-box, Botte aux lettres. Это интерес­ ная конкретная иллюстрация взаимопроникновения и взаимодопол­ нения двух сигнальных систем, слов и вещей: помещение надписи на ящике определяет форму грамматической конструкции, которая' в контексте предложения зависит от словесного окружения. Мирслов и мир вещей — это один и тот же мир, единый, неделимый мир, с которым мы вступаем в контакты, который воспринимаем чувства­

гими путями, по которым анализаторы передают нервную энергиюмозговым центрам, где происходят разнообразные преобразования этой энергии. В нашей психике нет островов, которые эти пути обходили бы, представляющих заповедные области, где господство­ вали бы особые законы, предназначенные для царства слов, являю­ щиеся эманацией иных сил, нежели законы, управляющие другими областями действительности. Подход к языку в категориях так

языкознания состоит в изучении того, каким образом языковоесознание расчленяет действительность на отдельности. Процессы этого расчленения необыкновенно сложны, формирующиеся отдель­ ности в различных языках различны. Материал для объяснении этих процессов дает, в частности, изучение речи ребенка, а также

Ребенок начинает познавать окружающий его мир с переживанияразличных ситуаций, повторяющиеся элементы которых постепеннокристаллизуются в его сознании, ассоциируясь с языковыми зна­ ками. Едущий в поезде маленький мальчик видит проносящиеся: перед его глазами за окном небольшие горки и кричит: «О, mamusiu,

201

2 görki na pazurki bylo»—«Ой, мамочка, кубарем вниз (доел, «с горки

услышанное от кого-то выражение г görki na pazurki («кубарем вниз»). Вид холма становится раздражителем, вызывающим у него словесный условный рефлекс восклицания, которое он запомнил как один из составных элементов съезжания с горы на санках. ■Об определенной степени овладения грамматической системой сви­ детельствует употребление формы bylo, относящейся к выделенному неопределенным образом подлежащему z görki па pazurki. Девочка трех с половиной лет говорит о чайнике, в котором кипела вода: «to tak szumilo» («это так шумило»); в ее памяти уже закреплена ассоциация слухового впечатления, т. е. экзогенного, внешнего происхождения, связанного с первой сигнальной системой, с морфе­ мой szum — одним из элементов второй сигнальной системы, отно­ шения которого с другими элементами этой системы еще не стаби­ лизированы; форма szumilo— результат аналогии с такими формами, как robilo, chodzilo, möwilo и т. д., т. е. глагол szumiec оказался на грамматической орбите глаголов на -іс. Вычленение предмета ■слухового восприятия — звука кипящей в чайнике воды — уже произошло — конечно, в каком-то приближении, так как не изве­ стно, каков диапазон слуховых раздражителей, на которые ребенок реагировал бы той же самой морфемой szum-, вычленение же грам­ матической формы из других глагольных форм еще не произошло, отношения элементов в области второй сигнальной системы колеб­ лются, порядок еще не установлен. Проблема состоит, как всегда, в отношении объектов восприятия, раздражителя, воздействующего на анализатор (в данном случае слуховой), к элементам, входящим в языковую память ребенка, в которой ощущения связаны с эле­ ментами словесных форм. Анализировать отношения одних словес­ ных форм к другим в рамках второй сигнальной системы без учета их отношений к внешним, внеязыковым раздражителям значит ■ставить перед собой задачу, не просто представляющую практиче­ ские трудности, но теоретически невыполнимую. Та же девочка понимает, что значит слово samochöd «автомобиль», т. е. когда она слышит это слово, она понимает, о чем идет речь, но сама назы­ вает автомобиль sachomodo. Связь названия с десигнатом сохраняет­ ся в этой форме, а сама форма свидетельствует о том, что в языко­ вом сознании ребенка существуют как отдельности представления об отдельных звуках, составляющих слово как целое, но нарушено ■ощущение правильной последовательности этих представлений, что

.лишает слово его словообразовательного смысла, но не лишает •его способности означать внеязыковой десигнат, не нарушает связи языкового знака с десигнатом. Именно эти критерии, т.е. отношения имманентйо-языковых элементов и их связи с внеязыковыми эле­ ментами, должны приниматься во внимание при интерпретации

202

любых языковых фактов, хотя бы по той причине, что только в сово­ купности этих критериев проявляется относительная важность изучаемой проблемы в иерархии других лингвистических проблем (аналогичной форме sachomodo является форма azeterka, которую я слышал от малограмотной шестидесятилетней женщины как название этажерки (etazerka); и в этом случае все фонемные ком­ поненты слова сохранены, в том числе их количество, но нарушена последовательность фонем. Нарушение фонетического тождества ■слова, не затрагивающее его функции, или отношения к десигнату, облегчается его чуждостью, отсутствием словообразовательной выразительности.

Ассоциирование слов не с предметно выделенными десигнатами, а с ситуациями, в которых соответствующий десигнат является только одним из элементов, часто можно заметить в ответах, которые дают носители говора на вопросы относительно некоторых десигна­ тов в связи с их названиями. Например, на вопрос (заданный в кон­ тексте вопросов о частях тела): что такое dolek? — дается ответ: xv doiku mnie boli («у меня болит под ложечкой»). Отвечающий реагирует, таким образом, на услышанное слово dolek словесным ■стереотипом и одновременно воспоминанием о ситуациях, с кото­ рыми у него связан этот стереотип. В синтаксической конструкции w doiku mnie boli можно понимать слова w doiku как логический субъект, но это было бы метаязыковое и конвенциональное опре­ деление. В функции грамматического подлежащего слово dolek в этом значении в говоре и в разговорном языке не употребляется: лѵ doiku mnie boli — это словесная транспозиция физиологического ощущения, не расчлененного в языковом и понятийном отношении на подлежащее и сказуемое. Десигнат выделяется в медицинской терминологии; анатомы различают впадины: подключичную, грудин­ ную, глазную, подколенную, затылочную и т. д. Название каждой впадины мотивируется тем, что оно относится к маленькому углуб­ лению в различных частях тела. Кристаллизация десигната как отдельности зависит от того внимания, которое уделяется десиг­ нату в определенной среде: анатомов интересует строение челове­ ческого тела, поэтому каждое углубление в теле они определяют специальным термином. В общем языке слово dolek может означать: «ямка, вырытая в земле»: «Kury zasiadaly wcieplym, szarym doiku»— «Куры усаживались в теплой, серой ямке» (Домбровская); «низмен­ ная местность»: «Teren byl pofalowany (...) byly towzgorza, wzgorki, ■dolki, jarki»—«Местность была холмистая (...) были здесь холмы, холмики, низинки, овражки» (Прушинскии); «ямочки на щеках и подбородке»: «Na rozowych jej policzkach tworzyly si§ dwa figlarne

203

человеческое тело) или о его размерах (dolek — ямка, dolek — низменная местность). Это свидетельствует о том, что в опыте гово­ рящих людей восприятия различных углублений обобщались и ста­ новились содержанием одного и того же словесного условного реф­ лекса. Обобщение является понятийным синтезом, мыслительной операцией, не связанной с принадлежностью говорящего индивида к определенной среде; представление о субстрате углубления, земле или человеческом теле связано с конкретным внешним признаком десигната. В памяти говорящих оба элемента, понятийный и кон­ кретный, сосуществовали, что давало возможность использовать слово с некоторым семантическим «колебанием» для различных раз­ новидностей понятийно одного и того же десигната. Варианты кон­ кретных впадин являются окказиональными десигнатами слова dolek в языке различных специальных групп, ср. охотн. dolek mysliwski «вид вырытого в земле самолова для птиц»; спорт, dolek startowy «стартовая ямка, выемка в земле (облегчающая толчок), от которой спортсмен начинает бег»; воен. dolek strzelecki «ключич­ ная впадина, углубление между ключицей и вытянутым вперед плечом, в которое упирается приклад винтовки». Непрерывность в семантическом развитии слова — следствие непрекращающихся конкретных контактов говорящих индивидов, переход от конкретных значений к абстрактным — результат расширения границ восприя­ тия в психике индивида, а не результат распространения слова во все менее специализированных средах. Изменение значения — это изменение характера условного рефлекса, а условный рефлекс — это всегда индивидуальный факт. Ответ: «w doiku mnieboli» на воп­ рос: «что такое dolek?»— свидетельствует о невысокой способности дифференцировать собственные ощущения, информировать о них, формулировать суждения с отчетливо выделенным субъектом, кон­ ституировать ясно осознаваемые предметы мысли.

Очень часто оказывается связанным с ситуационными ассоциа­ циями слово strzecha «соломенная крыша». На вопрос «что такое strzecha?» можно услышать ответ (который часто сопровождается жестом вытянутой руки): «а to potozyt podstrzechg» («а вот положил на чердак, доел, под крышу»). Словесный условный рефлекс, выступающий как реакция на вопрос, свидетельствует о том, что в памяти говорящего оживает определенная ситуация, в которой десигнат является не подлежащим, соответствующим определенному сказуемому, а фрагментом ситуации, в которой случается участво­ вать говорящему.

В более чем 10 населенных пунктах белорусского лингвисти­ ческого атласа как ответ на вопрос о названии чердака фигурирует запись «пал’ез на гору». Это ответ того же рода, что «w doiku шпіе boli», «polozyl pod strzech^», состоящий в реакции на вопрос описа­ нием ситуации, в котором десигнат, выделенный в вопросе, не являет­ ся подлежащим предицирующего суждения. Синтаксический факт

204

становится отражением определенного способа ориентации в про­ странственных отношениях, неумения дифференцированно воспри­ нимать эти отношения, симметрично подчинять слова вещам. С фак­ тами подобного рода мы имеем дело в случаях номинальной афазии, проявляющейся в том, что больной не в состоянии назвать показы­ ваемый ему предмет. Видя на картинке рыбу, на вопрос, что это такое, он отвечает: «Это купается в реке»; видя очки, он не может вспомнить их названия и говорит: «Я знаю, что это такое, сам ношу, но не помню». Точно так же он реагирует на вид пепельницы, сигарет. Констатировать, что в психике пациента разрушена ассоциативная связь названия с предметом, или, еще более общим образом, чго ослаблена его память, способность ассоциировать названия с пред­ метами, значит дать чисто вербальное объяснение, не затрагивающее сущности нарушения, которую может объяснить только подход к ней в категориях максимально точных пространственных понятий. Это общее требование в данном случае находит двоякое применение: во-первых, больной, который не в состоянии назвать рыбу рыбой, не отождествляет объекта перцепции с подобными объектами, кото­ рые он когда-то видел, т. е. не воспринимает фрагментов простран­ ственных ситуаций в категориях упорядоченных ощущений, в кате­ гориях понятий, обобщающих восприятия, связанных со словами; это нарушение является, следовательно, нарушением в области отношения «я» к пространственному «не-я»; во-вторых, это утверж­ дение также требует уточнения в отношении пространственных понятий. «Я» больного не лежит вне пространства, все функции этого «я» являются работой мозга, органа, обладающего определенным строением и подчиненными этому строению функциями, одна из кото­ рых — функция называния. В случае, о котором идет речь, можно было точно установить место нарушения: у больного была опухоль в мозгу, после ее операционного удаления у больного восстанови­ лась на некоторое время память на названия предметов, после чего начались метастазы, закончившиеся смертью пациента. Гра­ ница между сферой норм и патологией не всегда отчетлива, тем более важно охватить мыслью всю совокупность проблем, ибо только благодаря проекции отдельных фактов на фон целого можно понять их сущность, которая всегда состоит в их взаимоотношениях и взаимосвязях. Можно прибегнуть к образному сравнению. Вар­ шаву соединяют пространственные отношения с Пясечном, Отвоцком, Радзымином, Новым Двором, Гродзиском; чтобы сориенти­ роваться во всех этих отношениях, следует взглянуть на названные города с такой высоты, чтобы увидеть их все. Сделанная с такой высоты съемка местности покажет не только отношение Варшавы к каждому из названных пунктов, но и взаимные отношения этих пунктов. Необходимо только делать съемку с достаточной высоты. Работа теоретика — поиски той высоты, с которой становятся види­ мыми связи одних частных фактов с другими. Изолированный

205

факт — это факт, плохо выделенный исследователем, не обладаю­ щий тем числом относительных признаков, которое достаточно, чтобы он мог быть понят как фрагмент некоторого целого. Лингвист — продолжая наше сравнение — для лучшего понимания фактов­ одного языка мог бы пытаться подниматься в своем теоретическом мышлении все выше и выше и, расширяя свои горизонты, привле­ кать для сравнения все новые языки; но до тех пор, пока его поле зрения будет ограничено только языками, а техника исследования — сравнением одних замкнутых языковых систем с другими подобными системами, он не сможет достичь своих познавательных целей, будет далек от понимания типов закономерностей, или законов, управ­ ляющих жизнью языков *. Язык — не только средство передачи мысли, т. е. действие с точки зрения говорящей личности центро­ бежное, язык — одна из форм связей человека со средой, один из спо­ собов его реакции (один из наиболее сложных способов его реакции) на внешние раздражители. Именно реакцией на раздражители (обра­ щением к миру вещей, а не «центробежным излучением духовного стремления к расширению и уточнению», как это понимал Гум­ больдт (см. стр. 52), является понимание слов, т. е. ориентация в сфере функций той разновидности знаков, которую представляют собой слова. Целое, которое должен охватить теоретическим взгля­ дом лингвист, не ограничивается пределами какого-либо языка,, не ограничивается вообще словами, так как из этого целого нельзя изъять раздражители, «ответами» на которые являются слова.

В наших предшествующих рассуждениях мы не пытались искать ответ на вопрос: «Что такое слова?», так как, прежде чем сформули­ ровать этот вопрос, следует исключить из поля апперцепции пред­ ставление о слове как о единице языка — психического оазиса, духовного острова, омываемого волнами жизни, но качественно отличного от этих волн. Сущность каждого живого организма включает в себя его связи со средой, в которых состоит его жизнь. Как для натуралиста живой организм немыслим вне среды, что означало бы: вне пространства, т. е. нигде**, так и лингвист

* Формулируя это положение, мы не ставим перед собой куклу с голо­ вой турка (tëte de Turc), чтобы уничтожать воображаемого противника; тре­ бование подхода к языкам как к системам часто превращается в догму, что, как обычно в таких случаях, свидетельствует о том, что слуховая впечатли­ тельность данного индивида сильнее его стремления осознать смысловое содержание слова. Некоторые диалектологи, описывая языковые черты опре­ деленных областей, считают своим методологическим долгом рассматривать говоры как отдельные, противопоставленные друг другу системы (особенно ярко высказывался в этом духе теоретик истории литературы Будзы к); иногда даже утверждают, что исследователь говора обязан в записях опускать все то, что отклоняется от системы, т. е. производить отбор материала до его анализа.

* * Ср. <Ю том, что не находится ни здесь, ни там, ни где-то в другом месте, мы имеем право и,собственно говоря, даже обязаны сказать, что этого нет нигде, что это не существует нигде, а это равнозначно утверждению, что

206

не вправе мыслить язык в качестве самородной эманации психи­ ческих сил («я»)*,язык—это плод общения «я» с «не-я», выражение взаимоотношений «я» с «не-я». Элемент этого отношения составляет character indelebilis понятия языка.

Язык — это свойственная виду homo sapiens и выделяющая этот вид среди других живых существ способность реагировать на внеш­ ние раздражители членораздельными звуками и оперировать этими звуками как знаками психических содержаний, ассоциирующимися и вызывающими ассоциации с предметами восприятия и предметами мысли на основе механизма условных рефлексов (см. стр. 108). Расчленение действительности на отдельные элементы, на осозна­ ваемые предметы восприятий и предметы мысли есть результат взаимодействия работы анализаторов, в которых происходит пре­ образование физической энергии внешних раздражителей в нервную энергию, и мозговых центров, в которых содержание ощущений превращается в материал информации, кодируемой мозгом в сло­ весных элементах. «Чем выше ступень эволюции,—писал Павлов,-— на которой находится живой организм, тем больше число отдель­ ностей, из которых состоит для него мир», и тем более дифференци­ рованными являются его реакции на мир, тем шире сфера его потен­ циальной целесообразной деятельности.

История языка — это история способов языкового расчленения действительности, как внешней, состоящей из предметов восприя­ тия, так и формирующихся на их фоне психических содержаний, а одновременно история все более отчетливого конституирования отдельностей, вырисовывающихся в языковом мышлении среды в качестве десигнатов словесных знаков. Как расчленение целого на элементы, так и синтезирование элементов в целое — это, говоря

(Лаланд). Такова же и объективная задача лексикографии, объяс­ няющей, что значат слова, в чем состоит эта «orationis et vitae societas», т. e. связь слов с жизнью, составляющая самую их сущ­ ность. Ясное осознание содержания слов — это форма овладения ими и одновременно ситуациями, в которых употребляются слова как орудия мышления и деятельности. Формирование рациональ­

sions» («...важ но знать, содержатся ли в душе исконно основы многих понятий и теорий, которые внешние предметы только оживляют в определенных обстоятельствах»).

207

ного отношения к словам и к жизни — высшая цель теоретической работы над познанием языка и общественно-практической работы над его культурой.

Уже Гиппократ боролся с «бессильными и не располагающими действительным лекарством» магами и с методами лечения на основе словесных заклятий. Самая сущность рационального мышления состоит в том, чтобы не противопоставлять слова как автономные специфические субстанции всему несловесному миру, именно это противопоставление является источником магического культа слов. Вот грустная иллюстрация форм, а одновременно жизненных последствий такого культа в области дидактики. Проф. Инфельд в своих «Набросках из прошлого» («Szkice z przeszlosci», Warszawa, 1964) так описывает период своей учебы в хедере: «Еврейская школа, в которую меня теперь послали, была школой высшей сту­ пени, так как там уже изучали Библию. Отец представил меня моему новому учителю '(...). Тот велел мне читать. Довольный результатом этого экзамена, он отвел меня к своему помощнику (...). Помощник был молод (...). Он положил на стол измятую Библию, открыл ее на потрепанной и грязной странице, положил деревян­ ную указку с острым концом на каком-то древнееврейском слове и скомандовал: «Читай!» Медленно я прочитал это слово. «Повтори!» Я повторил. И так пять раз. Потом он сказал еврейское слово — с тем же самым приказом «повтори!». Я послушно повторил. После пятикратного повторения я знал оба слова наизусть, не понимая ни одного из них. Но я понял, в чем дело. Я не понимал ни одного из этих слов, но я знал, что они связаны магическим принципом эквивалентности, что, проще говоря, одно из них перевод другого. Деревянная указка перескочила к следующему слову. Я понял, в чем заключается метод. После нескольких повторений этого нового слова по-древнееврейски мне будет брошено еврейское слово. Я должен его быстро поймать, как мяч, и снова повторить пять раз. Деревянная указка медленно передвигалась со слова на слово, с одной строчки на другую (...). Часами мы сидели в маленькой грязной комнатке, по двое, по трое, уставившись^в одну Библию, и повторяли хором слова и их перевод. Каждое воскресенье мы начи­ нали новую главу (...), в пятницу после обеда мы могли деклами­ ровать всю главу согласным хором» (стр. 9—10).

Эта картина обучения в школе, нарисованная талантливо и ярко, говорит о том, сколько моральной силы, сколько интеллектуальной смелости должен был иметь молодой человек, чтобы вырваться из-под влияния методов обучения, уродующих ум и характер. Молча­ ливой теоретической основой этих методов было убеждение в том, что слова — это автономные субстанции, составляющие замкнутую в себе область действительности, не зависимую от других областей, гетерогейную по отношению ко всем другим областям, не зависимую от них в своем существовании (ср. «Небо и земля прейдут, но слова

208