Хрестоматия Глобализация и идентичность / Часть 4 / Часть 4-Толстых

Существует объективная основа и перспектива выхода из состояния духовного безвременья и тупика, связанная с судьбой классического наследия просвещенческого гуманизма. Прежде всего – с ценностью свободы и принципом постоянного обновления жизни, доминирую­щих в ментальности западных обществ. И есть доказавшие свою жиз­ненную силу, не устаревшие ценности традиционного общества и об­раза жизни: бережное, любовное отношение к природе, скромность потребностей, готовность к самоограничению и т. д. Если конверген­ция этих ценностей двух больших миров – техногенного («инструмен­тального») и традиционного («организмического») – возможна, то она несет в себе зачатки и признаки альтернативного (современному!) об­раза жизни. Имеется в виду не механическое соединение «хорошего» и устранение «плохого» в двух типах цивилизационного устройства, что само по себе бессмысленно и практически невозможно осуществить. Речь идет об использовании уже прожитого и нажитого опыта челове­чества для осознания и претворения в жизнь простой истины – что со­вершенствование человеческого бытия возможно лишь на основе пол­ного взаимопроникновения духовного начала и природной действи­тельности, как это сформулировал Альберт Швейцер.

Однако идея нового синтеза ценностей как поиска и кристаллизации опыта духовного единения нарождающегося глобального мира вызвала острую дискуссию и даже оппозицию. В качестве непреодолимых препятствий в ее реализации скептики называют: разное понимание и открытое неприятие так называемых «общечеловеческих ценностей»; претензии такого синтеза на конечность и завершенность, не раз уже подводившие человечество; несопоставимость и несоизмеримость цен­ностей разных культур, а тем более конфессий, зацикленных на соб­ственной «гордыне вероисповедания», и вообще недостаток терпимо­сти, толерантности в восприятии другой или чужой культуры, веры и традиций и т. д. Взаимо-незнание и взаимо-непонимание друг друга носят фундаментальный характер, и общей болезнью стало выдавать свою уникальность за универсальность и обмениваться взаимными упреками: одних упрекать в «отсталости» и «неразвитости», других – в «разложении» и «упадке». Поэтому ни о каком синтезе ценностей и многоликом универсализме в этой ситуации не может быть и речи. Самое большее, на что можно рассчитывать, – это на терпеливое про­свещение и обучение всех без исключения более терпимому отноше­нию к другим ценностям, верованиям и традициям.

В отличие от скептического, излишне прямолинейного и категорич­ного отрицания самой возможности синтеза ценностей, оптимисты предлагают иной подход и толкование проблемы. Бессмысленно искать какой-то готовый новый эталон культуры – и на Западе, и на Восто­ке. Поскольку ценности всех культур действительно несопоставимы и несоизмеримы, среди них нет и не может быть никаких эталонов. Но синтез ценностей и нужен, и возможен, если его ищут на стыках, гра­нях и полюсах культур, в момент их взаимодействия, когда самосиль­но, без каких-либо навязываний извне рождаются предпосылки новой логики общения, способной породить и сформулировать новые, более высокие метафоры, смыслы и ценности. Но цивилизационное партнер­ство и сотрудничество, если оно становится нормой взаимоотношений, потребует тонкой настройки на культурную, историческую и стилис­тическую специфику каждого из субъектов взаимодействия, ориента­ции на «мягкие» социальные и культурные технологии, что на практи­ке уже наблюдается.

Политики и международные организации тщетно пытаются дого­вориться на языке политического позитивизма, чистой прагматики. Оттого так хрупок мир и ненадежна его безопасность, в то время как требуется овладеть языком диалога культур, искусством гуманитарно­го взаимопонимания и взаимодействия. Ценностно-нормативное содержание партнерских принципов общения основано на отказе от права вмешиваться и проектировать чужие жизненные миры и культуры, кроить и перекраивать чужие пространства, принуждая кого-то жить по чужому образцу. Новая цивилизационная стратегия должна исхо­дить из относительности любых известных систем отсчета и, предла­гая какие-то ценностные образцы, руководствоваться мудрой гумани­стической максимой «Не навреди». Мы находимся в преддверии рож­дения культуры мира как особой сферы духовного творчества, если хо­тите, отрасли «духовного производства».

Новый синтез ценностей – не утопическая выдумка и не идеал, а реальный духовный феномен, известный со времен античности. В эпо­ху Модерна появился другой тип синтеза, возникший путем вполне сознательной селекции и ассимиляции того, что соответствовало духу нарождающегося индустриализма и капитализма. Не исключено, что глобализация породит новый тип синтеза и новый тип диалога. Субъек­том-инициатором духовно-реформационной идеи может быть только интеллектуальная элита, но без санкции широких массовых слоев, на­родов и разного рода сообществ она реальной силой не станет. Это – если исходить из синергетической модели мироустройства, единственно приемлемой и продуктивной для сверхсложных систем, к каковым от­носится глобальное общество.

Без духовного единства, которого еще нет, плоть глобального обще­ства, которая уже возникла, долго не продержится, она рано или поздно распадется. Поэтому так важно, чтобы дух гуманистического глобализ­ма внедрялся предельно осторожно, без гегемонистских замашек и эк­спансионистского нажима, давления – и на элитарном уровне куль­турологического анализа, и на уровне повседневных межличностных и межцивилизационных контактов, отношений, сотрудничества. А это возможно лишь на основе и посредством диалога культур и цивилиза­ций, который является одновременно искусством и школой гуманитар­ного взаимопонимания и взаимодействия.

[…] Есть и другой общий вопрос, связанный с синтезом ценностей. Ясно, что глобальную реформацию сознания невозможно осуществить на основе монолога «передовых обществ», снабжающих всех остальных готовыми рецептами нового мироустройства. На это не согласятся и не пойдут многие народы и сообщества, как бы их ни принуждали. Поче­му бы не понять уже сейчас, что глобализация только выиграет, если предметом честного диалога станет всестороннее сопоставление срав­нительно кратковременного опыта благополучного Запада – Севера с долговременным опытом неблагополучного Востока – Юга. Ведь боль­шие прозрения культуры отнюдь не всегда порождаются и стимулиру­ются благополучием, и стоит вспомнить мудрое прорицание: «И будут первые последними, а последние станут первыми». […]

В контексте глобализации диалог культур и цивилизаций нужен для выработки общего солидарного ответа на главный вопрос – во имя чего, ради каких целей мировое сообщество формирует глобальное об­щество. Альтернатива здесь достаточно ясна и проста, чтобы не лука­вить и не прибегать к обходным маневрам. Либо предполагается сфор­мировать некий единый компактный «объект», управляемый сверху, по старой, как мир, авторитарной модели, сегодня именуемой однополярной, либо формируется многополярный мир, т. е. принципиально но­вая среда кооперирующихся мировых субъектов, решающих свои общие проблемы сообща, на основе механизмов демократии участия и коллективного контроля за принятием и исполнением решений.

Известны объекты спасения – природа, культура, человек, безопас­ность мира. Известны и стратегии спасения или выживания мира – гуманизм, демократизм, терпимость, ненасилие. Духовная реформация потому и достойна самого пристального внимания мировой общественности, что она является ключом к решению этих поистине всемир­но-исторических задач.

ЭТОС ГЛОБАЛЬНОГО ОБЩЕСТВА

Духовное всеединство глобального мира невозможно без этического единства. Именно этика является сферой сознания и творчества людей, наделяющей дух жизнедеятельной силой. Без этики человеческому духу не на чем было бы «держаться», она обладает онтологическим статусом и функцией – нравственного совершенствования бытия. В истории человечества не было народа, этноса, нации без этоса, то есть без собственного характера и нрава, выработанных жизненных устоев и об­щественных привычек, которые помогают им выстоять, сохранить свою самобытность и культуру.

Однако в данном случае имеется в виду этос глобального общества – нового и особого исторического феномена. Здесь трудности и загадки начинаются с уяснения очень важных вещей и истин. Например, с при­знания того непреложного факта, что «тело», или плоть, будущего глобального мира уже возникли: это транспортное, финансово-экономическое, технологическое и информационное единство, гораздо более тесное, чем связи провинций Китайской или Римской империй. Но единая плоть современного мира пока не имеет общего неба, которое было у древних китайцев и римлян.

Поэтому самой трудной и долгосрочной по своей разрешимости является проблема осознания людьми, народами и культурами своего духовного единства и принадлежности к формирующейся глобальной общности. Пройдет немало времени, прежде чем они, отстаивая свою национальную или суперэтническую идентичность, почувствуют себя гражданами мира и субъектами глобального сообщества. Условно эту ситуацию можно было бы обозначить как проблему «двойного гражданства», но только условно и на время, пока сохраняется нынешнее состояние разобщенности и расколотости мира. К этому надо добавить и инициируемую процессом глобализации, как он сейчас протекает, необходимость для народов и стран отстоять свою самобытность, осо­бенности своих традиций, обычаев, языка и верований. Иначе говоря, сохранить свою социокультурную идентичность.

Нечто иное представляет собой духовная идентичность. Понятая как самоопределение человека (или народа, нации) во времени, в истории, она всегда универсальна, всечеловечна, и в этом смысле как бы восполняет и углубляет социокультурную идентичность, как бы глобализирует ее. Главное, однако, заключается в том, что нравственно-духовный универ­сализм нигде и никогда не существовал сам по себе, отдельно и неза­висимо от других человеческих ценностей, что он всегда историчен и конкретен, если хотите – партикулярен. Поэтому возможность все­человеческого духовного единства имеет свои реальные внутренние, глубинные истоки, а не привносится извне.

В настоящее время проблема глобального единства не получила еще институционального и правового решения – по той простой причи­не, что мысль о единстве, прежде чем она станет нормой этики и полу­чит правовое обоснование, должна проявить и выразить себя как ду­ховное переживание, а это самое реальное, что только может быть в дей­ствительности. Герман Гессе, западный писатель и большой знаток Во­стока, мудро заметил: «Тому, кто уже постиг, что мир есть "Единое", ясно и так, сколь бессмысленно, когда отдельные части и члены этого целого причиняют друг другу боль». Проблема в том, что многие еще не постигли эту великую истину, а многие из тех, кто постиг, продол­жают причинять боль. Видимо, человечеству предстоит пройти через горнило и чистилище духовной реформации, прежде чем это чувство-озарение посетит всех и каждого.

Человечество находится в самом начале этого пути и процесса, но сдвиг в системе ценностей уже происходит и осмысливается. Его по-разному толкуют и характеризуют разные авторы. Одни предвещают появление цивилизации постматериальных ценностей, в которой доминанта уровня жизни сменится качеством жизни. Другие выступают против потребительского гедонизма, имея в виду не экономию ресур­сов, а потребность новой аскезы как противоядия бездуховному образу жизни, формируемому техногенной цивилизацией. Третьи провозгла­шают примат нормативного этикоцентричного мышления над мыш­лением инструментальным, ориентированным версии, считая, что в богатых странах подобные ценностные сдви­ги встретят сильное сопротивление «потребительского гедонизма», со­блазны которого столь велики, что напрочь исключают сценарий «но­вой аскезы». На фоне этих споров и разногласий важно отметить по­явление реальных тенденций и сдвигов, которые подтверждают станов­ление глобального этоса – новой этической инфраструктуры, универ­сально значимой и коммуникативно-целесообразной.

Симптоматичный факт: разделяя идею «этики ответственности», пытаясь ее конкретизировать и придать ей практическую направлен­ность, Совет взаимодействия, объединяющий бывших глав государств и правительств разных стран (во главе с почетным президентом Сове­та Гельмутом Шмидтом), предложил дополнить «Всеобщую деклара­цию прав человека», принятую ООН в 1948 г., Декларацией обязаннос­тей. В ней делается акцент на регулирующей компоненте взаимоотно­шений между всеми народами, странами и государствами мирового сообщества. Авторы этого документа-предложения исходят из того, что именно добровольно взятые на себя ограничения и обязанности, вос­принятые правительствами, общественными организациями или от­дельными индивидами как предписания внутреннего долга, делают политику государств и поведение отдельных людей моральными.

Подход чисто этический, и потому могут возразить, что попытка превратить «неписаные» законы в «писаные» противоречит природе самой морали, а правовая судьба и продуктивность подобных предпи­саний сомнительны. Но обязанности и ответственность – это такое «принуждение к свободе» (Им. Кант), которое не ущемляет прав чело­века или целого сообщества людей. Напротив, они являются выраже­нием и гарантией общей воли в том, что они могут и будут осуществле­ны на практике. Ведь обязанности без свободы – это рабство и казар­ма, а свобода без обязанностей и взаимных обязательств – хаос и все­дозволенность.

Как известно, идея прав человека по своему происхождению сугубо «западная», она органично вписывается в уклад и образ жизни обще­ства, в котором господствует дух индивидуализма, эгоистического са­моутверждения личности. Однако она с трудом воспринимается и ус­ваивается в странах «восточного», традиционного типа, где, напротив, с момента рождения человек легко воспринимает идею обязанностей, ответственности за общее дело и благо. Не обсуждая здесь, что лучше или хуже, важно понять и признать, что вовлеченные в процесс глобализации народы, страны, общества субъективно еще не готовы к созна­тельной солидарности и сотрудничеству, кооперации своих усилий и ответственности в деле построения будущего общества. Поскольку планетарный субъект еще не сформировался, риск реванша коллективистско-этатистской парадигмы, наверное, существует. Но, рискуя на­влечь на себя гнев либерально мыслящих интеллектуалов, можно без обиняков сказать, что на базе одной лишь идеи прав человека объеди­нить человечество тоже невозможно.

Идеализм или формализм декларирования обязанностей приобретает жизненно-практическое значение в той мере, в какой понятие об­щего блага перестает быть пустой фразой и голым призывом (как это показал в свое время тот же Кант, представляя проект договора о «веч­ном мире»). Апелляция к обязанностям — это обращение к разуму и моральному долгу человека (гражданина, политика, бизнесмена и т. д.) с напоминанием о его ответственности и необходимости считаться с нравственными императивами, выработанными человечеством. Пра­ва человека отнюдь не абсолют, ибо предполагают как дозволения и разрешения, так и ограничения, запреты. Этические обязанности, как давно замечено, являются единственными смыслами, по поводу кото­рых согласие не только возможно, но и необходимо. Во всем осталь­ном люди неустранимо пристрастны, чтобы не сказать – своекорыст­ны. Стоит напомнить, что нравственность человеческая начиналась с запретов (на людоедство, инцест и т. д.), а не разрешений. Поэтому в этическом плане обязанность соблюдать какие-то нормы и правила общежития нельзя вообще рассматривать как покушение на свободу и права человека.

В отличие от авторов «Декларации обязанностей», американский философ Р. Рорти исповедует идею этики без всеобщих обязанностей. Отвергая по сути дела идею глобального этоса, он полагается на солидарность граждан глобального мира, которая, в духе либеральных представлений, строится не на общей истине или общей цели, а на общей эгоистической надежде, что индивидуальный мир каждого не будет разрушен. Уязвимость концепции Рорти, если ее оценивать в глобальном контексте, состоит в том, что он игнорирует реальность, где даже тогда, когда партикулярные интересы соблюдены и локаль­ные выигрыши получены, благополучие и стабильность жизни не ста­новятся выше, а мир лучше. В нем нужно многое менять, и менять кардинально.

[…] Могут сказать, что запреты, вроде «не убий», «не укради» и т. д., на практике тоже чаще всего не исполнялись. Но их моральное значение огромно. Симптоматично, что даже в Давосе (февраль-март 2000 г.) «элитарный» Запад, в лице воротил финансов, бизнеса и политики, второй по значению опасностью и проблемой (после изменения кли­мата на Земле) назвал исчезновение традиционных этических начал и норм (а третьей – неэффективность существующей международной системы). Этим вызвано и появление вышеназванной «Декларации обязанностей»: хотя она имеет характер этического послания, а не обя­зывающего международного документа, ее цивилизующая сила и мироустроительная направленность сомнению не подлежат. Это один из первых конкретных шагов на пути формирования мирового этоса и нового миропорядка, которые только складываются.

Можно пойти дальше и предположить, что духовно-нравственная реформация мирового сообщества начнется с утверждения принципа ограничения (и самоограничения) как важнейшего императива жизне­понимания и мироустройства в глобальном обществе. Имеются в виду добровольная аскеза как противовес потребительски-гедонистической психологии и морали, значение которой, впрочем, не надо преувели­чивать; определение допустимых пределов эксплуатации земных ресурсов, без чего нельзя справиться с утилитарно-завоевательным, по сути хищническим отношением к Природе; прямые запреты на производ­ство и использование оружия массового поражения и т. д. Это лишь некоторые из возможных ограничений, своего рода системы социаль­ной и моральной анестезии, по которым широкий консенсус может быть достигнут уже в ближайшем будущем.

Толстых Валентин. Глобальные вызовы и поиски ответа:

социокультурный аспект// Грани глобализации:

Трудные вопросы современного развития.

– М.: Альбина Паблишер, 2003.

С.383 – 389, 389 – 400, 420 – 432.