Арбитраж 22-23 учебный год / Арбитражная практика № 11, ноябрь 2016
.pdf
для меня не обязателен, здесь будет то, что называется distinguishing, то есть отличие этого дела от предыдущего. Мы не будем лишать наследства наследника, убившего наследодателя, если это было сделано в рамках самозащиты». И так, на протяжении сотен веков формируются доктрины прецедентного права — в сфере договорного, корпоративного, вещного, наследственного права и проч.
Иногда законодатель может кодифицировать эти доктрины, принимая статуты, но зачастую этого просто не происходит, потому что есть сословие юристов, которое, изучая прецеденты, тем самым знает право. Все это совершенно не похоже на нашу российскую ситуацию: у нас есть писаное право, соответственно нам надо обеспечить единообразную интерпретацию норм писаного права.
Мне кажется, что наш Верховный суд сейчас находится в поиске и не очень понимает свою миссию. С одной стороны, в АПК и ГПК написано, что он должен просто исправлять судебные ошибки. Но, с другой стороны, и это очень хорошо заметно по актам некоторых судей ВС, которые раньше занимали судейские кресла в ВАС (то есть все понимают), их задача — не исправлять все судебные ошибки, допускаемые судами, а создавать универсальные толкования норм права, ориентируясь на которые, нижестоящие суды должны единообразно разрешать споры. И именно этой цели должен служить отбор дел для пересмотра, который проводят судьи коллегии.
Мне странно и кажется диким, когда для пересмотра передается дело о том, что кто-то отгрузил товар и ему не оплатили, а он идет и взыскивает долг. Это дело — даже если оно решено ошибочно «внизу», например, оттого, что суд посчитал, что накладные были как-то неверно составлены, — не должно рассматриваться в Верховном суде. Это крайне не рациональное расходование ценнейшего ресурса высшей судебной инстанции — времени.
— Хорошо, я добился ответа. И в принципе согласен с тем, что единообразие толкований обеспечивает правовую определенность, а она является конституционно значимой ценностью. Давайте двинемся дальше, в право недвижимости. Я периодически наблюдаю Ваши жаркие баталии с некоторыми коллегами по вопросу о том, каково юридическое влияние записи в ЕГРП на возникновение права на недвижимость. Запись — это просто доказательство того, что право возникло (из сделки, например), или внесение записи и есть создание права?
— У меня нет никаких сомнений, что Россия, как и, например, Германия, Австрия, Швейцария или Нидерланды, принадлежит к правовой системе, где право недвижимости основано на так называемом принципе обязательности внесения записи для целей возникновения права на недвижимость, для краткости — принципе внесения. Это написано в п. 2 ст. 8.1 ГК РФ, причем написано осознанно: права, подлежащие регистрации, возникают с момента регистрации.
Договор создает обязательство продавца передать титул, а исполнением этого обязательства является изменение записи ЕГРП о принадлежности недвижимости. Продавец по договору куплипродажи недвижимости обязан передать владение покупателю и передать право собственности. Первое передается фактическим вручением, второе передается заявлением о регистрации перехода права. Без записи в реестре покупатель никогда собственником не станет.
Строго говоря, само наличие в нашем ГК иска о государственной регистрации перехода права (ст. 551) доказывает, что по нашему праву одной сделки для перехода права собственности недостаточно. Нужно еще и внесение записи в реестр. При этом неправильно утверждать, как делают некоторые мои коллеги, что переход права в системе внесения якобы осуществляется волей чиновника. Ничего подобного, записи вносятся чиновником — регистратором — на основании волеизъявления отчуждателя, которое называется заявлением о государственной регистрации перехода права.
—Я бы еще добавил к этому, что это довольно отдаленное подобие германской сделки по передаче права собственности на недвижимость (вещного договора), который заключается между сторонами и лишь выступает в качестве основы для действий регистратора. У нас эти волеизъявления сторон (отчуждателя и приобретателя права) волею судеб делаются не друг по отношению к другу, а в адрес регистратора.
Не понимаю, кто это придумал и зачем, но в этих волеизъявлениях явно видна воля на отчуждение права, и она первична. Не могу с Вами не согласиться.
—Это, видимо, давняя русская традиция — сначала надо поклониться чиновнику. Но, действительно, так уж сложилось.
Хочу еще добавить кое-что. Разумеется, принципом внесения (собственно, как и вообще любыми правовыми институтами) нельзя злоупотреблять.
Например, у меня не так давно было такое дело: продавец заключил договор купли-продажи земельного участка; потом у него сменился акционер. Новый акционер понял, что покупатель крайне заинтересован в земельном участке и имеется возможность, что называется, повыкручивать ему руки. Продавец говорит покупателю: хочешь участок, плати еще раз столько же, сколько уже заплатил. Покупатель отказался и подал иск по ст. 551 ГК. А продавец втихаря успел за день продать этот земельный участок своему аффилированному лицу.
В суд был подан новый иск, уже одновременно к продавцу и аффилированному лицу, в котором покупатель ссылается на то, что вторая продажа была ничтожна — она совершена для вида, исключительно для того, чтобы сделать невозможным исполнение первого договора. Суды отказали в иске, просто сославшись на то, что второй покупатель — собственник, так как он записан в реестре. Их поправил в итоге Верховный суд, указав на то, что недобросовестная ссылка на запись в ЕГРП недопустима.
—А что Ваши оппоненты утверждают?
—Некоторые коллеги полагают, что право на недвижимость порождается не записью, а самим фактом совершения сделки. Типа того, что покупатель становится собственником в момент подписания договора, право перешло. А для того, чтобы третьим лицам было попроще, надо в реестре этот переход отразить. Примерно так все устроено во Франции, это называется доктриной непротивопоставимости незарегистрированных прав.
—Можно я Вас перебью, а практическое значение этот ваш ученый спор имеет?
—Конечно, причем колоссальное! Если оборот недвижимости организован на основе принципа противопоставимости, то третьим лицам надо стремиться распознать, а не совершил ли уже тот, кто продает им недвижимость, сделку по отчуждению объекта с другим лицом. И если должен был распознать, но не распознал, что ты недобросовестный приобретатель, собственность не получишь, потому что должен знать о том, что собственник — другое лицо.
Если в правопорядке оборот недвижимости основан на принципе внесения, то все очень просто — посмотрел реестр, увидел, что отчуждатель записан как собственник, отметок о притязаниях нет, можешь смело покупать. Даже если отчуждатель с кем-то этот договор заключил и принял на себя обязательство передать недвижимость другому лицу, но не исполнил этот первый договор, то второй покупатель, если он первый попадает в реестр, становится собственником. В общем, принцип внесения здорово упрощает оборот недвижимости и минимизирует, как сейчас модно выражаться, транзакционные издержки.
Все это, по-моему, не очень соответствует тому, что делает в сфере права недвижимости Верховный суд, судя по тому, как его судьи относятся к стандарту осмотрительного поведения при покупке недвижимости и ответу на вопрос, кто же такой добросовестный приобретатель квартиры. Если мне не изменяет память, то в обзорах, посвященных ст. 302 ГК РФ, Верховный суд говорит, что добросовестный приобретатель — это тот, кто приложил все возможные усилия по проверке титула отчуждателя, сбегал в жилконтору и поинтересовался составом семьи, опросил бабушек у подъезда, а действительно ли продавец — собственник, и не было ли чего подозрительного с квартирой. Это очень консервативный взгляд.
В стране, где существует реестр прав на недвижимость, покупатель должен проверить реестр на предмет того, собственник ли отчуждатель и нет ли ипотек, арестов или отметок о споре,
и все — смело идти на сделку, полагаясь на записи реестра. И он должен быть защищен. Но у нас почему-то совершенно не так, добросовестный приобретатель должен обладать навыками Шерлока Холмса. Это совершенно не верно. Я думаю, что глубинная ошибка в том, что мы отказались от обязательной нотариальной сделки в сфере оборота недвижимости, что по сути
оставляет наших не шибко грамотных участников оборота один на один с колоссальными рисками оспаривания сделок, которые присущи нашей юрисдикции.
—А как тут нотариус может помочь?
—Во-первых, нотариус является гарантом того, что сделка будет соответствовать закону. Понятно, что некоторая консервативность нотариального корпуса, возможно, будет препятствовать применению в договорах «модных» приемов договорной техники (типа заверений, возмещения потерь, условий об отказе от прав и проч.).
Разумеется, могут существовать некоторые обстоятельства, которые могут вызвать возможность оспаривания сделки, скрытые от нотариуса. Тем не менее участие нотариуса в процедуре подписания договора во многом исключает возможность обмана или заблуждения стороны, насилие над стороной сделки, а также обеспечивает соблюдение необходимых формальностей (получение согласий и проч.).
Во-вторых, развитие современных технологий передачи информации и усвоение их нотариусами делает возможным электронное общение между нотариусами и службой регистрации прав (в частности, электронная форма сделки, электронная подача заявлений о государственной регистрации перехода права и проч.).
В-третьих, участие нотариуса в сделке и вытекающая из этого повышенная юридическая защищенность сделки позволит свести производство в органе по регистрации к формальной
проверке наличия заявления о внесении изменений в записи реестра, отсутствии арестов, ипотек или иных обременений, препятствующих государственной регистрации перехода. Это позволяет существенно сократить сроки регистрации перехода прав.
В-четвертых, нотариус может служить посредником при исполнении сторонами договора куплипродажи, выступая эскроу-агентом: так, покупатель может внести денежную сумму, причитающуюся с него по договору, на депозитный счет нотариуса; нотариус, удостоверив сделку и направив документы регистратору, убедившись в том, что запись о переходе была внесена в реестр, перечислит с депозитного счета соответствующие денежные средства продавцу. Тем
самым это отправит в небытие чудовищную практику так называемых расчетов через банковскую ячейку.
И, наконец, в-пятых, нотариальная процедура удостоверения сделки в силу особенностей места ее проведения (в нотариальной конторе) может оставить куда больше доказательств подробностей ее совершения, чем простая письменная форма. В частности, видеозапись (особенно с нескольких камер) процедуры объяснения нотариусом сторонам существа сделки, диалога нотариуса и, к примеру, продавца недвижимости, может быть очень полезна при последующих попытках гражданско-правовых или даже уголовных разбирательств как в отношении другой стороны по сделке, так и в отношении самого нотариуса.
Понятно, что самый главный вопрос — это вопрос денег, сколько это удовольствие будет стоить. Мне кажется, что при определении размера пошлины по сделкам следует учитывать следующую экономическую идею: годовая совокупность нотариальных пошлин по совершаемым сделкам должна быть меньше, чем общая совокупная годовая стоимость недвижимостей, которых лишаются приобретатели в результате оспаривания сделок с недвижимостью. Именно так следует обосновывать положительный эффект и целесообразность юридических реформ.
Разумеется, должен быть установлен максимальный «потолок» пошлины по одной сделке. Кроме того, следует увеличить лимит страхования ответственности нотариусов с тем, чтобы их полисы покрывали возможные риски, связанные с возможным оспариванием удостоверенных сделок и привлечением к имущественной ответственности.
Далее, необходимо создать и развивать не только возможность для нотариуса передавать документы регистратору в электронной форме, но и предоставить нотариусу возможность внесения в реестр некоторых отметок, например, о факте удостоверения сделки с недвижимостью (для того, чтобы совершенно исключить возможность повторной продажи одной и той же недвижимой вещи).
Кроме того, разумеется, хотелось бы видеть и движение со стороны нотариального корпуса: большую вовлеченность в получение глубоких теоретических юридических знаний (мои знакомые немецкие или голландские нотариусы по глубине теоретической подготовки в сфере гражданского права легко заткнут за пояс среднестатистического российского профессора; я был бы счастлив наблюдать такое и в России лет через 10).
Разумеется, совершенно неприемлемым и нетерпимым должно быть отношение к нечистым на руку нотариусам внутри самого нотариального сообщества.
— Хорошо, понятно. В целом, для меня показательно то, что немцы до сих пор не отказались от идеи обязательной нотариальной формы сделки с недвижимостью
и не собираются это делать в будущем, полагая, что нотариальная форма делает записи реестра особо надежными, а сам реестр — абсолютно достоверным. И мне бы тоже хотелось видеть больше нотариусов на лекциях по проблемам частного права. Думаю, что чем больше им будут отдавать сложных вопросов правовых, тем сильнее они будут тянуться к знаниям, чтобы выжить и успешно конкурировать друг с другом. Давайте поговорим о реформе вещных прав…
—С удовольствием.
—Я недавно на Закон.ру почитал Вашу полемику с Андреем Рыбаловым. Вы отстаиваете необходимость реформы, Андрей Олегович считает, что все нормально и надо оставить все как есть, само все устроится…
—Не совсем так. Андрей Олегович тоже считает, что проблемы есть, но их надо решать аккуратно, чтобы не навредить обороту.
—Вот как! То есть Вы своей реформой вещных прав хотите навредить обороту! Помните, как это было — портят колодцы, наводят порчу на молодух, крадут христианских младенцев…
—Конечно нет. По-моему, ни у кого нет сомнений,
что российское вещное право — это колосс на глиняных ногах, который стоит одной ногой
в капитализме и настоящем частном праве, а другой ногой — в социализме с его постоянным бессрочным пользованием и прочими рудиментами советского правового строя. Причем обе ноги — глиняные.
Мне кажется, что мы сейчас находимся в совершенно феноменальной ситуации, когда
мы по сути живем в капитализме, но развитых правовых инструментов, присущих капитализму и опосредующих отношения по поводу оборота недвижимости, не имеем.
У нас нет нормальной системы вещных прав, которая позволяла бы удовлетворять любые интересы одного лица в пользовании недвижимостью другого лица: например, для строительства, проживания, добычи поверхностных полезных ископаемых, ведения сельского хозяйства
и проч. Я сейчас ведь просто перечисляю классические вещные права типа права застройки (суперфиция), эмфитевзиса, узуфрукта и проч.
—Вы всерьез думаете, что российским фермерам понравятся эти слова?
—Зато им очень нравится слово «сервитут». Они охотно его используют в бытовой жизни, отправляя туда того, кто им кажется недостаточно ловким и сообразительным.
Ну, а если быть серьезным, то рабочая группа по подготовке реформы вещных прав приняла в свое время такое решение: придумать для каждого ограниченного вещного права русский юридический термин, но при формулировании понятия соответствующего права один раз употребить латинизм. Так у образованного читателя кодекса (или у иностранного юриста) возникнут нужные ассоциации с тем, что является фундаментом всего европейского права — с римскими правовыми конструкциями.
Есть и такая идея: не трогайте вещное право, развивайте аренду. Действительно, за последние 20 лет произошло то, что я называю «арендизация всей страны»: мы строим на арендованной земле, мы эксплуатируем наши здания на арендованной земле, мы выращиваем пшеницу на арендованной земле, рубим лес на арендованной земле и проч. При этом если очень
внимательно прочитать положения ГК об аренде, легко заметить, что 4/5 из них для всех этих случаев не подходит. Ну, например, как можно всерьез обсуждать аренду для целей строительства, если в ГК написано, что арендатор должен вернуть арендодателю вещь в том виде, в котором арендодатель ее передал арендатору при заключении договора? Там же уже здание стоит, и простоит оно еще пару сотен лет!
Теоретически, возможно создать, условно, «аренду-2», «аренду-3» и проч. со своими собственными режимами, отличными от общего режима аренды. Но тогда это ведь уже будет просто не аренда, а другой институт. Какой? Классическое право подсказывает — право застройки.
В общем, я действительно искренне полагаю, что строительную аренду в том виде, как она есть сейчас, исправить невозможно. Нужно просто предложить перейти на другую юридическую модель строительства на чужой земле.
При этом, разумеется, я за то, чтобы принять реформу вещных прав, но отложить вступление новой редакции раздела II ГК на 5, может быть, 10 лет. Чтобы все подготовились, были приняты необходимые акты (например, подправлен Земельный кодекс РФ) и проч. Делать реформу вещных прав кавалерийским наскоком ни в коем случае нельзя, тут я совершенно согласен с Андреем Олеговичем Рыбаловым.
—В целом все кажется разумным. А вообще понятие недвижимой вещи должно быть затронуто реформой?
—Непременно. Понятие недвижимости, которое есть в ст. 130 ГК РФ — это наша боль, проблема и стыд. По-моему, нет ни одной более-менее развитой юрисдикции в мире, в которой бы юристам приходило в голову регистрировать в ЕГРП права на асфальтовое покрытие, газоны, оросительные канавы, могилы, памятники и проч. Я собираю коллекцию таких случаев, я называю ее «коллекция моих юридических уродов». Так вот, она интенсивно пополняется примерами из регистрационной практики.
Проблема в том, что наш законодатель в ст. 130 ГК совершенно забыл, что сооружения могут быть не самостоятельными вещами, а составной частью земельного участка. Помните, ведь у нас некоторое время назад многолетние насаждения были самостоятельными недвижимыми вещами? Я своими глазами видел свидетельство из ЕГРП о праве собственности на посадки многолетнего лука! Причем ведь формально это вполне укладывалось в понятие недвижимости, данное в законе. Московская мэрия вон недавно отрапортовала, что зарегистрировала права города
Москвы на статую «Рабочий и колхозница». Но это же бред! Эта скульптура — сборно-разборная, любой, кто знает ее историю, понимает это! Ее в Париж возили и обратно, какая ж это недвижимость! Катастрофа!..
— А что плохого в этом? Может быть, это тот самый случай, когда мы что-то изобрели передовое в гражданском праве? Вот у немцев скучно: недвижимость — это только
земельный участок; все здания, сооружения, насаждения — это его составные части, а у нас креативно так…
— Увы, боюсь, что это не тот случай. Наоборот, это какое-то совершенно постыдное правовое решение, которое привносит в оборот недвижимости очень много проблем.
Мы в действительности не знаем, что такое недвижимая вещь. Например, никто не может сказать: кабель, проложенный в земельном участке, — это недвижимость по российскому праву или нет? Или ангар-склад, собранный из легковозводимых арочных конструкций — это недвижимость или нет?
Судебная практика устроена так, что это все мы узнаем по факту, в результате рассмотрения спора о признании права собственности на недвижимость либо о признании зарегистрированного права отсутствующим. А такая нестабильность очень нехороша для оборота. Вот представьте, вы купили земельный участок, а на нем стоит туалет типа «скворечник». Это недвижимость?
—Не знаю… Что судебная практика говорит?
—В моей «коллекции юридических уродов» есть такой пример: недвижимость в виде сооружения, называемого «выгребная яма под туалетом». А что? Сооружение, переместить невозможно, все признаки из ст. 130 ГК налицо…
—А в чем риски?
—Допустим, вы поссорились с продавцом. От него к вам прилетит иск о признании сделки недействительной по ст. 552 ГК, так как выгребная яма является сооружением, то есть недвижимостью, он вам право на эту яму не передал, сделка нарушает закон. Привет ст. 168 ГК. Вы остаетесь без участка.
—Но есть же знаменитое дело Президиума ВАС про трубы и канавы как составные части земельного участка. Купив участок, эти все странные сооружения тоже моими должны стать!
—Все верно. Но только это не написано в законе, это судебная практика «покойного» ВАС РФ.
А Россия, как мы уже говорили, не является страной прецедентного права…
—Ладно, больше не будем пугать читателей. Давайте о чем-нибудь позитивном. Например, о договорном праве. Как один из авторов постановления Пленума ВАС РФ о свободе договора, что можете сказать, прижились эти идеи?
—Я, может быть, излишне оптимистичен, но мне кажется, что да, прижились. Во-первых, на них ссылается Верховный суд при разрешении дел.
Во-вторых, я чувствую это по общению с практикующими юристами в рамках лекций. Сейчас уже очень мало кто на мой вопрос о том, каков характер нормы (императивный, диспозитивный), в которой отсутствуют оговорки «если иное не предусмотрено договором» и «соглашение об ином ничтожно», бодро отвечает, что эта норма императивная. Все-таки благодаря ВАС, разбившему стену непонимания, идея о том, что все-таки в частном праве по умолчанию можно то, что
не запрещено, пошла в народ. По-моему, сейчас даже как-то считается постыдным отрицать идеи этого постановления.
Сам же этот Пленум очень ценен тем, что он учит юристов телеологическому толкованию, то есть толкованию смысла норм, а не бездумному применению закона по букве. Я помню, что когда принималось постановление, были критики, которые говорили, что ВАС разрушает гражданское право. Но это абсолютно не так!
Наоборот, ВАС очень трепетно относился к гражданскому праву, ставя здравый смысл и дух закона выше его буквы! В итоге, как мне кажется, дел о признании сделок недействительными стало меньше, в том числе (и не в последнюю очередь), именно благодаря этому постановлению.
—Здесь я точно с Вами соглашусь. Это постановление дало для стабильности гражданского оборота много больше, чем реформа, например, ст. 168 ГК, которая, наоборот, скорее заморочила всем голову.
—И, в-третьих, меня очень порадовало, что в недавнем комментарии к Гражданскому кодексу профессор Е. А. Суханов, ссылаясь на это постановление, пишет, что отсутствие в норме закона оговорки о праве сторон договориться иначе, чем в законе, не означает, что эта норма императивна. Надо выявлять смысл нормы, следуя рекомендациям, которые даны ВАС РФ в постановлении Пленума № 16. Это очень приятно, осталось только этим идеям попасть в учебники гражданского права и, я считаю, дело сделано. Студенты, учившиеся по этим
учебникам, станут судьями, а советская парадигма в развитии нашего договорного права («можно только то, что разрешено») уйдет в прошлое. И слава Богу!
—Вы довольно много выступаете с лекциями и объехали уже всю страну, мне кажется. Можете рассказать что-то о каком-нибудь интересном юридическом мероприятии?
Их ведь сейчас много проводится в разных частях страны…
— Да, могу и очень хочу. Недавно был в Новосибирске на форуме, который называется SibLegalWeek, он ежегодный, его организовывает, как я понял, юридическое сообщество Новосибирска при поддержке местного правительства. Послушайте, я был в совершеннейшем восторге, причем не только от того, как все организовано, но и от содержательной стороны мероприятия.
Во-первых, меня поразило, как охотно представители судейского сообщества (причем не только судьи арбитражного суда, но и судьи общей юрисдикции) приходят на эти площадки, рассказывают о правовых проблемах, спорят с практикующими юристами.
В Новосибирском областном суде общей юрисдикции есть потрясающие судьи, которые блестяще знают доктрину, знают очень хорошо практику ВС и ВАС РФ (кстати, от них я получил очень неожиданный комплимент по поводу нашего известного постановления Пленума № 54 по будущей недвижимой вещи). В общем, я не покривлю душой, сказав, что в Новосибирске я впервые увидел настоящее единое юридическое сообщество! Я видел такое в США, когда судьи, прокуроры, адвокаты, инхаус-юристы не противопоставляют себя друг другу, а действительно уважительно общаются. У нас в Москве я такого никогда не видел. Не знаю, в чем дело — то ли это особенность сибирского вольнолюбия, то ли на уровне интуиции люди понимают, что в суровых сибирских условиях не выжить иначе, чем сообща. Но я был в полном восторге от очень содержательного общения.
—Роман Сергеевич, спасибо за содержательное интервью! Хорошо, что есть юристы, неравнодушные к тому, чем они занимаются!
—Спасибо! Успехов вашему журналу на ниве юридического просвещения! Чем больше умных юристов, тем лучше правовая система! Я свято в это верю.
Беседовал Андрей Владимирович Егоров, главный редактор «АП»
ГЛАВНАЯ ТЕМА
Упущенная выгода возникла по вине обеих сторон. Как кредитору оправдать бездействие при уменьшении убытков
Егор Анатольевич Буланов
магистр частного права (РШЧП), директор юридической фирмы «ЭкспертКонсалтЦентр»,bulanegor@gmail.com
•Какие меры кредитора по минимизации убытков суд сочтет разумными
•С какого момента у кредитора возникает обязанность уменьшать размер убытков
•Какие приготовления должен сделать кредитор для получения упущенной выгоды
При взыскании упущенной выгоды кредитору необходимо доказать, помимо основных элементов, ряд дополнительных фактов. Это меры и приготовления, предпринятые кредитором для получения упущенной выгоды (п. 4 ст. 393 ГК РФ), а также для уменьшения ее размера (ст. 404 ГК РФ).
Совокупность этих условий можно условно обозначить как поведенческие обязанности кредитора. Закрепление указанных норм в Гражданском кодексе РФ говорит о том, что поведение кредитора не является юридически безразличным при возложении ответственности за убытки. Между тем последствия нарушения обязательства или совершения деликта распределить достаточно трудно, поскольку упущенная выгода представляет собой единое целое. Чтобы справедливо установить соразмерность ответственности, суд обязан определить, какая часть упущенной выгоды возникла по вине должника, а какая — по вине кредитора. Рассмотрим правовую природу этих элементов и условия их применения в судебной практике.
Если кредитор не предпринял меры для уменьшения размера убытков, суд снизит размер взыскиваемой компенсации
В общем виде принцип ограничения ответственности должника при наличии вины кредитора закреплен в ч. 1 ст. 404 ГК РФ. Норма гласит, что если неисполнение или ненадлежащее исполнение обязательства произошло по вине обеих сторон, суд соответственно уменьшает размер ответственности должника. Суд также вправе уменьшить размер ответственности должника, если кредитор умышленно или по неосторожности содействовал увеличению размера убытков, причиненных неисполнением или ненадлежащим исполнением, либо не принял разумных мер к их уменьшению. Иными словами, размер возмещаемых убытков может быть снижен на сумму, на которую они могли быть уменьшены действиями кредитора.
Правило о том, что в случае нарушения должником прав кредитора последний не может оставаться безучастным и обязан предпринимать определенные меры для уменьшения размера
своих убытков, закреплена во многих зарубежных гражданско-правовых актах (п. 2 § 254 ГГУ, п. 2 ст. 1227 ГК Италии, ст. 77 Венской конвенции о договорах международной купли-продажи товаров 1980 года, ст. 7.4.8 Принципов международных коммерческих договоров УНИДРУА 2004 года, ст. 4.504 Принципов европейского договорного права). В Английском праве данный принцип получил закрепление в судебном прецеденте по делу British Westing House Electric and Manufacturing Co. v. Underground Electric railway Co. of London Ltd. Здесь суд сформулировал правовую позицию, согласно которой кредитор, не принявший все разумные меры по уменьшению убытков, не вправе требовать компенсации ущерба в той части, в какой он причинен его собственной небрежностью в принятии таких мер.
В российской и зарубежной доктрине существуют следующие позиции относительно этих мер.
По мнению профессора О. С. Иоффе, принятие мер по уменьшению убытков можно считать проявлением обязанности добросовестного поведения и честного ведения дел в рамках договорных правоотношений, а соответствующая обязанность может быть отнесена к числу
кредиторских1. В зарубежной доктрине Г. Х. Трейтель (Treitel G. H.) высказал идею о том, что уменьшение размера убытков не является обязанностью кредитора, поскольку за ее нарушение не предусмотрена ответственность, а кредитор всего-навсего лишается права на возмещение
убытков в соответствующей части2. Представляется, что с этой идеей нельзя согласиться, поскольку утрата кредитором права на возмещение части убытков лишает его субъективного права и может рассматриваться как разновидность гражданско-правовой ответственности.
Подобную точку зрения отстаивает в отечественной литературе В. В. Байбак3.
Закрепление этой кредиторской обязанности в отечественном и зарубежном праве обосновывается следующими аргументами. С одной стороны, это проведение идеи экономической целесообразности, на что обращали внимание зарубежные цивилисты. В частности, Ч. Т. МакКормик указывал на важность правил о возмещении убытков, препятствующих
потерпевшим претерпевать экономические потери, которых можно было избежать4. С другой стороны, обязанность по уменьшению убытков воспринимается учеными в неразрывной связи с причинностью. Так, Т. Седжвик отмечает, что убытки, возникшие по причине непринятия кредитором мер по снижению их размера, нельзя признать прямым и естественным результатом нарушения. Автор утверждает, что в этом случае происходит вмешательство воли истца как
независимой причины5. Подобной позиции поддерживаются и другие авторы, полагая, что та часть ущерба, которая возникла лишь потому, что пострадавшая сторона неразумно воздерживалась от необходимых действий, не считается находящейся в прямой причинно-
следственной связи с правонарушением6.
Иными словами, причинно-следственная связь останавливается там, где увеличению размера убытков содействует воля кредитора.
Представляется, что меры по уменьшению размера убытков нельзя увязывать с причинноследственной связью в силу различия этих категорий. Если задачей причинности является установление взаимосвязи между действием должника и убытками, то закрепление кредиторской обязанности объясняется необходимостью ограничить размер ответственности должника за ту часть убытков, которая образовалась в результате попустительства кредитора.
Несмотря на очевидную необходимость применения правила об обязанности способствовать уменьшению размера убытков, в литературе обоснованно высказывались опасения, что применение этого правила приведет к тому, что принятие кредитором мер по уменьшению убытков станет таким же необходимым условием ответственности, как и причинная связь. Это потребует от кредитора доказывать факт принятия мер по уменьшению размера убытков, а недоказанность принятия таких мер станет основанием для уменьшения размера
ответственности должника7.
По такому пути идет и отечественная судебная практика. Ее анализ показал, что суды, руководствуясь ст. 404 ГК РФ, требуют от кредиторов доказать факт принятия мер по уменьшению размера убытков наряду с доказыванием иных обстоятельств. Недоказанность принятия данных мер, их непринятие по каким-либо объективным причинам, является основанием для уменьшения размера как реального ущерба, так и упущенной выгоды. Так, в одном из дел суд указал, что если неисполнение или ненадлежащее исполнение обязательства произошло по вине обеих сторон, суд соответственно уменьшает размер ответственности должника. Суд также вправе уменьшить размер ответственности должника, если кредитор умышленно или по неосторожности содействовал увеличению размера убытков, причиненных неисполнением или ненадлежащим исполнением, либо не принял разумных мер к их уменьшению на основании ст. 404 ГК РФ (постановление 8ААС от 05.06.2014 по делу № А70-11329/2013).
Подобный подход нашел отражение и в других судебных актах, где недоказанность принятия мер к уменьшению размера упущенной выгоды явилась основанием для уменьшения размера взыскания (постановления 5ААС от 18.11.2015 по делу № А59-1110/2015, 10ААС от 18.01.2016 по делу № А41-51780/2015). В качестве примера можно привести еще ряд судебных актов. Так, ВАС РФ согласился с доводами нижестоящих судов, которые, руководствуясь ст.ст. 15, 393, 431, 330 ГК РФ, взыскали с ответчика убытки, уменьшив их размер в соответствии с п. 1 ст. 404 ГК РФ, поскольку кредитор (истец) содействовал увеличению размера убытков, причиненных
ненадлежащим исполнением ответчиком обязательств, и не принял разумных мер к их уменьшению (определение ВАС РФ от 02.04.2013 по делу № А40-6121/12-16-60).
Аналогичный подход отражен в ряде решений МКАС при ТПП РФ. В одном из дел истец требовал возмещения упущенной выгоды в связи с невозможностью использовать судно ввиду необоснованного удержания его другой стороной. В своем решении МКАС указал, что истец должен был понимать риск дальнейшего развития событий и принять меры к уменьшению размера
возможных убытков. Поскольку он этого не сделал, суд уменьшил сумму возмещения8.
Из приведенных решений остается недостаточно ясным вопрос о том, какие конкретно меры следовало принять кредитору, равно как и какими критериями руководствовались суды, уменьшая суммы взыскания.
В качестве исключения можно привести дело, где суд, установив, что при исполнении договора обе стороны допускали нарушения, счел обоснованным применение нижестоящими судами ст. 404 ГК РФ в целях достижения справедливого экономического баланса и уменьшил размер подлежащей взысканию упущенной выгоды на 99,99% (постановление АС Северо-Кавказского округа от 31.08.2015 по делу № А32-20156/2013).
Анализ судебной практики показал, что непринятие кредитором мер к уменьшению размера убытков (упущенной выгоды) является основанием для уменьшения размера подлежащей взысканию компенсации. И в большинстве случаев вопрос о том, имел ли кредитор возможность принять эти меры и было ли это целесообразно с экономической точки зрения, не исследуется, что нельзя признать допустимым.
Кредитор должен принять меры по уменьшению убытков, когда вероятность надлежащего исполнения должником отпала
Важным вопросом выступает определение момента, с которого у кредитора появляется обязанность принимать меры к уменьшению размера убытков.
Существует две позиции относительно того, с какого момента кредитор должен принимать соответствующие меры:
— с момента, когда истец узнал или получил основания полагать, что ответчик нарушит договор*;
— с момента, когда у истца появилась реальная возможность действовать исходя из известных обстоятельств**.
Данную классификацию нельзя признать полной, так как остается не ясным, как определять начало возникновения соответствующей обязанности, когда кредитор, узнав о нарушении, не предпринимает никаких действий, поскольку надеется получить от должника надлежащее исполнение (которое последний так и не производит).
В англо-американской доктрине убытки в таких случаях рассчитываются на момент, когда вероятность надлежащего исполнения перестала существовать***.
Данный подход заслуживает внимания, поскольку несправедливо вменять в обязанность кредитору совершение каких-либо действий (например, по совершению заменяющей сделки) сразу после того, как он узнал о том, что контрагент не исполнил или не исполнит в оговоренный срок обязанность по предоставлению товара.
Субъективные ожидания кредитора в данном случае должны приниматься во внимание при учете принципов разумности и добросовестности.
Таким образом, вопрос о возникновении у кредитора обязанности принимать конкретные меры по уменьшению размера убытков суд должен решать с учетом конкретных особенностей дела.
При этом отправными точками возникновения данной обязанности являются три момента:
1) когда кредитор узнал или должен был узнать о предстоящем нарушении;
2) когда он узнал о нарушении и у него появилась реальная возможность принять необходимые меры;
3) когда перестает существовать вероятность надлежащего исполнения должником.
* Roye Realty & Developing v. Arkla. Inc., 863 P. 2d 1150 (Okl. 1993); Trinidad Bean & Elev. v. Frosh, 1Neb. App. 281, 494 N.W.2d 347 (1992).
** Treitel G. Op. cit. P. 895.
*** Radford v. De Froberville (1977) 1 W.L.R.
Разумность мер по предотвращению убытков определяется на основе доктрины предотвратимых последствий
Для целей настоящей статьи следует определить, являются ли меры по уменьшению размера убытков безусловной обязанностью лица, теряющего выгоду, а также выявить группу случаев, когда ст. 404 ГК РФ не может применяться в качестве основания для уменьшения размера упущенной выгоды. Упомянем о такой категории, как «разумность».
Из буквального содержания ч. 1 ст. 404 ГК РФ следует, что кредитор должен принять разумные меры к уменьшению размера убытков. То есть «разумность» занимает центральное место при решении вопроса о мерах кредитора. Разумность является оценочной категорией, которую суд применяет с учетом обстоятельств конкретного дела и которая зависит от ряда объективных и субъективных обстоятельств.
С учетом специфики настоящего исследования попытаемся выяснить, что есть «разумность» мер при возмещении упущенной выгоды.
Для этого обратимся к доктрине предотвратимых последствий. Суть этой доктрины заключается в том, что по общему правилу истцу не могут быть компенсированы убытки, которых «можно было
избежать без излишнего риска, обременения или унижения»9. Ее основные критерии заключаются в следующем:
—никто не вправе требовать совершения действий, которые вовлекут пострадавшего в сложные судебные тяжбы или вызовут большие расходы. Для признания разумными действия истца не должны обязательно быть успешными;
—разумные действия не должны быть финансово обременительными и влечь излишние расходы для потерпевшего;
—разумные действия не должны влечь нарушение договоров потерпевшего с третьими лицами;
—разумными могут считаться те меры, которые были реально доступны кредитору при данных
обстоятельствах10. В качестве примера в пользу данного критерия В. В. Байбак приводит ссылку на известный прецедент — дело Payzy v. Saunders, где суд признал неразумными действия кредитора и уменьшил размер убытков, сославшись на то, что если бы покупатель принял
первоначальное предложение продавца, то его убытки были бы меньше11.
Представляется, что указанные критерии должны использоваться при решении вопроса о возможных мерах по уменьшению размера упущенной выгоды. Но центральная идея
заключается в том, какие меры мог предпринять кредитор с точки зрения среднего разумного участника гражданского оборота. Субсидиарно должны исследоваться конкретные обстоятельства
иэкономические интересы кредитора в конкретном случае. В качестве примера можно привести следующую ситуацию. Предприниматель А., который производит декоративные деревянные изделия, решил расширить производство. В связи с этим встал вопрос о покупке деревообрабатывающего станка. Более 5 лет А. производил свою продукцию на станке марки «Стрела», он принял решение купить станок аналогичной марки, поскольку обладает большим практическим опытом работы и ремонта именно станка «Стрела». При этом производителем
ипродавцом данного оборудования является единственная фирма «Б». Заключив договор, А. произвел оплату фирме «Б», которая нарушила условия договора, не поставив А. оборудование в установленный срок. При этом сотрудники фирмы сообщили, что поставят станок в срок не более 3 месяцев, поскольку одна из комплектующих была утеряна, а на доставку новой потребуется не меньше 2 месяцев. У предпринимателя А. (кредитора) есть два варианта поведения: расторгнуть договор с фирмой «Б» и совершить заменяющую сделку подобного оборудования, но другой марки, либо ждать поставку фирмой «Б», поскольку покупка
оборудования другой марки неразумна с точки зрения производственных и эксплуатационных факторов. Разрешая эту ситуацию, на первый взгляд напрашивается вывод о необходимости совершить заменяющую сделку во избежание простоя производства. Однако если учесть субъективные особенности конкретного случая, то совершение заменяющей сделки для А. неразумно, что объясняется производственно-эксплуатационными факторами. Из этого следует, что определяющим при оценке разумности возможных действий кредитора является ряд субъективных обстоятельств.
Используя положения доктрины предотвратимых последствий, при разрешении указанной ситуации следует учесть, в первую очередь, являются ли действия по покупке другого станка аналогичной марки финансово обременительными для предпринимателя А. и способны ли они повлечь излишние доходы, а также разумны ли были эти действия с точки зрения особенностей конкретного производства.
Еще один не менее важный и интересный вопрос заключается в том, во всех ли делах о возмещении упущенной выгоды надлежит применять положение ст. 404 ГК РФ, учитывая специфику этого убытка.
На сегодняшний день в отечественной доктрине этот вопрос остается неисследованным и нерешенным. Единственным, кто обозначил данную проблему, является О. Н. Садиков.
Профессор указывал, что в коммерческих имущественных отношениях рассматриваемая обязанность кредитора лишена практической и юридической логики. Обосновывается это тем, что увеличение доходности — есть смысл рыночной деятельности, и это необходимо для ее успешного функционирования и развития. Единственная, по мнению автора, разумная хозяйственная мера, которую потерпевшему надлежит принимать в отношении возмещения упущенной выгоды, является своевременное направление неисправному должнику требования об исполнении обязательства и возмещении причиненных убытков с последующим предъявлением судебного иска. Из этого автор делает вывод, что действующая редакция ч. 1 ст. 404 ГК РФ должна толковаться ограничительно и не должна применяться в отношении требований о возмещении
упущенной выгоды12.
Высказанное О. Н. Садиковым предложение заслуживает частичной поддержки. Учитывая, что нормы о возмещении упущенной выгоды призваны возместить кредитору неполученный доход, вменение последнему обязанности принимать меры по снижению планируемого дохода представляется неразумным.
Проиллюстрируем это на следующем примере. Фирма «С» поставила фирме «Д» крупную партию красной рыбы, которую покупатель планировал перепродать дробными партиями. После принятия товара покупатель обнаружил, что товар непригоден для потребления (испортился). Фирма «Д» предъявляет иск к фирме «С» о взыскании убытков в виде уплаченных денежных средств и упущенной выгоды (неполученного дохода от перепродажи товара). Возникает вопрос: какие
меры может предпринять фирма «Д» для уменьшения размера упущенной выгоды? Очевидно, что с точки зрения критерия разумности — никаких. Поэтому следует согласиться с О. Н. Садиковым в том, что в делах об упущенной выгоде принятие мер по уменьшению ее размера в определенных случаях не соответствует критерию разумности.
Однако нельзя согласиться с профессором, что единственной разумной хозяйственной мерой, которую надлежит принимать потерпевшему кредитору в отношении возмещения упущенной выгоды, является своевременное предъявление к неисправному должнику требования об исполнении обязательства и возмещении причиненных убытков с последующим заявлением иска. Это можно обосновать неординарностью жизненных ситуаций, особенно в сфере предпринимательской деятельности.
Возьмем ситуацию, когда должник не исполняет обязательство по поставке оборудования, что приводит к простою и неполучению дохода. При этом ожидание реального исполнения в условиях, когда становится очевидным, что оно не будет произведено, тем самым увеличивая размер неполученного дохода, ведет к ущемлению интересов должника. Кредитор должен совершить доступные ему разумные действия, будь то доступная заменяющая сделка и (или) иные действия, направленные на получение реального дохода. И лишь при недоступности названных действий мерой по уменьшению размера убытков должно стать обращение кредитора в суд. При этом размер упущенной выгоды должен определяться до момента разрешения спора по существу.
Таким образом, меры к снижению кредитором размера упущенной выгоды являются обязанностью кредитора, но только если их принятие является разумным и не противоречит экономическим интересам кредитора. Вопрос о возможности и целесообразности принятия данных мер должен решаться судом исходя из конкретных обстоятельств дела с учетом объективных и субъективных особенностей конкретной ситуации. При этом поведение кредитора в каждом конкретном случае подлежит оценке по модели стандарта поведения среднего разумного коммерсанта, как на то было указано в п. 5 постановления Пленума ВАС РФ от 14.03.2014 № 17 «Об отдельных вопросах, связанных с договором выкупного лизинга».
Закон не обязывает кредитора принимать меры для получения упущенной выгоды во всех случаях
Проведенный анализ судебной практики показывает, что недоказанность, равно как и непринятие кредитором мер к получению упущенной выгоды, является основанием для отказа в удовлетворении иска, поскольку непринятие этих мер может трактоваться как недоказанность реальности планируемой выгоды, либо может говорить об отсутствии причинно-следственной связи.
С данной позицией нельзя согласиться.
Представим ситуацию, когда предпринимательская деятельность уже налажена, но истец не получил часть ожидаемой прибыли в результате действий ответчика. К примеру, ответчик повредил баржу, которая периодически использовалась истцом для перевозки грузов, и ее повреждение привело к вынужденному простою и утрате возможности получения прибыли.
Если руководствоваться общепринятым подходом судов, то владелец баржи должен доказать как минимум наличие заключенных договоров (действующих на период простоя) и иные приготовления, вплоть до закупки дизельного топлива, а также принятие иных мер, которые в данной ситуации не являются необходимостью.
Можно представить и другую ситуацию. Повреждение кабеля по вине Иванова привело к полной остановке производства предпринимателя Сидорова. Одновременно сетевая организация уведомила Сидорова, что ремонт кабеля будет произведен не раньше чем через 14 дней. Сидоров, понимая, что в этот период предприятие работать не будет, отказался заключить договор
купли-продажи с покупателем и не закупил необходимое сырье. При указанном толковании ч. 4 ст. 393 ГК РФ суд должен отказать в удовлетворении иска о взыскании дохода, не полученного за период простоя производства, в связи с тем, что истец не принял мер
