Добавил:
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз: Предмет: Файл:

Арбитраж 22-23 учебный год / Арбитражная практика № 1, январь 2016

.pdf
Скачиваний:
9
Добавлен:
21.12.2022
Размер:
2 Мб
Скачать
☆

применяются к директорам юридических лиц. Это п. 1 и п. 3 ст. 182, ст. 183 и п. 5 ст. 185 ГК РФ (в том случае, когда избрано несколько директоров). А почему бы не применять некоторые нормы из ст. 188 ГК о прекращении доверенности? Я понимаю, что такие вещи, как смерть представителя или признание его недееспособным, хоть они и интересны применительно к директорам, но особых затруднений на практике не вызывают. При том что наверняка специальные нормы о прекращении полномочий директора при признании его ограниченно дееспособным отсутствуют. Но вот признание банкротом меня беспокоит значительно больше. Меня даже нотариусы тут спрашивали применительно к банкротству физических лиц: а смогу ли я работать и удостоверять сделки, если меня признают банкротом? Я сказал, что вроде бы нет ограничений, только деньги с клиентов будет не сам нотариус собирать, а финансовый управляющий вместо него. В остальном можно. С директорами же ситуация должна быть иной, я полагаю.

—Не могу сказать. Я, признаться, вообще не уверен, что законодатель поступил правильно, предусмотрев такое основание прекращения представительских полномочий, как банкротство представителя. И уже поэтому не слишком переживаю, что на органы юридического лица это нововведение не распространили. Работает себе человек гендиректором, так пусть и работает.

Что плохого может произойти от того, что его признали банкротом? В конце концов, это проблема прежде всего юридического лица, которое в состоянии само решить, отстранять ему обанкротившегося гендиректора от должности или нет. А третьи лица едва ли могут здесь пострадать.

—Вообще хороший вопрос, зачем это решение было нужно? Мы вроде переписали это у немцев. А как они это объясняют, надо будет посмотреть. Но мне кажется, решать надо было бы одинаково.

—Насколько я помню, из немецкого права взяли только прекращение полномочий при банкротстве представляемого и, кстати, только в этой части Концепция совершенствования общих положений ГК РФ ссылается на опыт Германии. А вот общего правила о прекращении полномочий при банкротстве представителя немецкое право не знает…

—Ну, хорошо, тогда следующий вопрос. Постановление № 25 сильно редуцировало возможности представляемого по отмене доверенности путем публикации. В нем сказано, что если доверенность выдана для представительства перед конкретными третьими лицами, их надо извещать персонально, одной только публикации недостаточно. Зачем было так ограничительно читать Кодекс, как полагаете?

—Да, это хороший вопрос. Я подробно его разбираю в том комментарии, о котором уже шла речь. Вот Вы говорите: «Постановление редуцировало возможности». Думаю, что слово «редуцировало» здесь ключевое. В основе этого разъяснения Верховного суда лежит, по-видимому, такой прием, как «телеологическая редукция». Речь идет о применении права по аналогии наоборот: сфера применения нормы сужается по сравнению с ее текстуальным выражением в законе до тех случаев, ради которых эта норма введена.

Смысл нового правила о публикации извещений об отмене доверенности в том, чтобы дать представляемому возможность защититься от нежелательных сделок, которые от его имени может совершить представитель или бывший представитель. Вообще-то, такая возможность у него была и прежде: он всегда мог известить представителя и третьих лиц об отмене доверенности, а также отобрать у представителя оригинал доверенности и тем самым исключить защиту доверия добросовестных третьих лиц к видимости сохранения полномочий. Однако эти инструменты срабатывают не всегда. Бывает так, что представляемый по каким-то причинам не может известить представителя или третьих лиц, для представительства перед которыми выдана доверенность, о ее отмене (например, потому, что не знает, кому и для чего выдавалась доверенность, или потому, что круг третьих лиц чрезвычайно широк). Бывает и так, что представитель отказывается вернуть оригинал доверенности после прекращения полномочий и злоупотребляет своим положением, совершая сделки от имени своего теперь уже бывшего представляемого. Вот для таких случаев и введено правило о публикации с фикцией извещения: если представляемый оказывается не в состоянии отменить доверенность или довести информацию об отмене до третьих лиц, если ему не удается отобрать оригинал доверенности у бывшего представителя, он может обратиться к публикации извещения об отмене.

Если функция этого нового средства именно такова, то применяться оно должно только в тех случаях, когда представляемому недоступны обычные инструменты. Если ты выдал доверенность и теперь хочешь ее отменить, будь добр, сообщи об этом лицам, которых твое поведение непосредственно затрагивает, — представителю и потенциальным контрагентам — и потребуй, чтобы представитель вернул оригинал доверенности. Если вместо этого ты избираешь более рискованный для них путь публикации, то фикция извещения не сработает.

Соответствующее разъяснение Верховного суда посвящено доверенностям, выданным для представительства перед конкретными лицами. Здесь несправедливость безоговорочного применения правил об извещении выступает, кажется, особенно рельефно: если ты выдал доверенность для представительства именно передо мной, то у меня есть все основания ожидать, что ты известишь меня об отмене лично, а не через средства массовой информации. Особенно в тех случаях, когда ты не можешь связаться с представителем, или когда он не возвращает оригинал доверенности. Кстати говоря, подобные соображения лежат в основе правила,

адрес третьего лица, то в отношении этого лица они сохраняются, пока представляемый не сообщит ему о прекращении.

—Да, я помню. А мы как раз это решение и не восприняли когда-то. Но меня волнует такой вопрос из коммерческой практики: директор проворовался и его прогнали. Или он умер. А журнал учета выданных доверенностей на предприятии велся безобразно. И спросить не с кого теперь. Как же отменить доверенности, выданные прежним директором? Понятно, что ничего, кроме публикации, не остается. И что, теперь Верховный суд уничтожил даже такую возможность? Если доверенность выдана для представительства перед конкретным лицом, о котором нынешний представляемый (то есть в лице нового директора) не знает, то ее не отменить?

—Исходя из логики, которая, как я полагаю, лежит в основе данного разъяснения, толковать его следует ограничительно — прибегая к той же самой телеологической редукции. Если представляемый сделал все от него зависящее, он может отменить доверенность посредством публикации.

—А, тогда это проще. Хотя в Вашем же примере контрагент сидит и видит, что доверенность на сделку конкретно с ним, расслабляется, публикации не проверяет, а потом ему говорят: «Извини, но представляемый сделал все возможное, просто директор был злодей». Тоже может быть не здорово. Но давайте далее обсудим безотзывную доверенность. В одном из проектов я видел разъяснение про безотзывную доверенность и очень доволен тем, что оно не попало в итоговый текст. Там было что-то вроде, что такая доверенность может быть прекращена только в судебном порядке и т. п. Полное раздолье было бы для кредиторов, в том числе нечистых на руку. Мне вообще кажется, что безотзывная доверенность будет помогать только недобросовестным.

Такую доверенность выдает должник кредитору чаще всего. Допустим, Вы мне дали в долг, а я Вам выдал безотзывную доверенность с правом продажи моих акций. И тогда, если я долг не верну, но стану на всех углах кричать о том, что доверенность отменена, так как я рассчитался (то есть если злодей — я, должник), то Вам она не поможет. Никто не будет с Вами иметь дело. На всякий случай, так сказать. И, напротив, если злодей Вы, то меня, должника, не спасет то, что я рассчитаюсь и буду пытаться отменить доверенность. Вы продадите акции какому-нибудь аффилированному лицу, которое будет делать вид, что оно ничего не слышало про отмену, и оно потом сразу же перепродаст актив дальше. На этом для меня все закончится.

— Да, безотзывная доверенность — это очень тяжелая тема, и вполне можно понять Верховный суд, который в конце концов воздержался от разъяснений. По статье 188.1 ГК про безотзывную доверенность хорошо видно, как принимался Кодекс. Это поле брани, оставленное противоборствующими сторонами… Пробитые доспехи, воткнутые мечи, сломанные копья, развороченные повозки, кони… Что там еще бывает? То есть сплошные компромиссы, взаимные уступки, оговорки. И компромиссы такие, что в результате вообще никакого внятного решения не получилось. Так часто случается с компромиссами.

С одной стороны, абз.1 п. 1 ст. 188.1 ГК говорит, что в определенных случаях доверенность может быть выдана как безотзывная. С другой стороны, абз. 2 того же пункта спешит успокоить противников безотзывных доверенностей: такую доверенность все равно можно отозвать «после прекращения того обязательства, для исполнения или обеспечения исполнения которого она выдана, а также в любое время в случае злоупотребления представителем своими полномочиями, равно как и при возникновении обстоятельств, очевидно свидетельствующих о том, что данное злоупотребление может произойти». Но ведь обстоятельства-то эти, как правило, связаны с внутренними отношениями между представителем и представляемым и для третьих лиц неразличимы.

Встает вопрос — как быть в ситуациях, когда контрагент, которому предъявлена безотзывная доверенность, знает о попытках представляемого ее отменить? Понятно, что покупатель акций обычно будет не в состоянии определить, злоупотреблял ли представитель своими полномочиями прежде, злоупотребляет ли теперь и каковы шансы, что это произойдет в будущем. В то же время лицо, которому предъявлена доверенность, защищено правилом п. 2 ст. 189 ГК: сделка свяжет представляемого, если контрагент не знал и не должен был знать, что доверенность прекратилась. Как приложить эту норму к нашей ситуации? Первый вариант: сказать, что сделка представляемого не свяжет, если он действительно имел право отменить безотзывную доверенность и воспользовался этим правом, а у контрагента на момент совершения сделки были основания сомневаться в сохранении представительских полномочий (например, контрагенту было известно о попытке представляемого отменить доверенность). При таком подходе институт безотзывной доверенности практически исчезает: никто не захочет иметь дело с представителем, чью безотзывную доверенность попытался отменить представляемый. Второй вариант: пока контрагенту не стало доподлинно известно о том, что у представляемого, заявившего об отмене безотзывной доверенности, действительно возникло право на отмену, он может спокойно совершать сделки, не принимая во внимание попыток представляемого отменить доверенность. Именно в русле этого подхода лежит то предложение, которое Вы упомянули: пока мне не продемонстрировали решение суда, из которого следует, что представляемый уполномочен на отмену, про меня нельзя сказать, что я знал или должен был знать о прекращении доверенности.

при таком подходе практически уничтожается право отменить безотзывную доверенность.

—Кстати, раз уж речь пошла про оригинал доверенности. Я помню, как лет 10 тому назад пытался доказывать на Президиуме, что доверенность надо приобщать к материалам дела для подтверждения полномочий, чтобы не было потом отмен и т. п. Был размазан. Чуть ли не на штыках вынесли из зала Президиума…

—Ну, с судом-то, наверное, попроще. Он как бы сам себе нотариус. Проверил оригинал, сравнил с копией, приобщил ее к материалам, а оригинал вернул. Хотя, может быть проблема с подделкой подписи, да.

—И с подделкой подписи, и со спорами, что текст предъявленной доверенности был совершенно другим…

—Вообще, в представительстве бросается в глаза определенный зазор между теми правилами, которые вытекают из структуры института, а также из порядка разрешения споров в суде, с одной стороны, и устоями, логикой деловой практики — с другой. Имеется целый ряд решений, которые вроде бы корректны, разумны и вроде бы способны существенно облегчить сторонам жизнь в случае судебного разбирательства, но которые совершенно невозможно применять на практике. Известный пример: чтобы доказать, что ты имел дело с уполномоченным представителем того или иного лица, неплохо бы продемонстрировать суду оригинал доверенности, который тебе предъявлялся. А для того, чтобы его продемонстрировать суду, его нужно отобрать у представителя еще при совершении сделки. Но, судя по всему, никто этого не делает: большинство и не пытается отобрать оригинал, а те, кто пытается, встречают сопротивление со стороны представителей.

—Но это же вопрос привычки. Если будет так заведено, будут отдавать. А предварительно у представляемого пачку доверенностей подписывать, на всякий случай, если предполагается совершение большого числа сделок по этой доверенности.

—Еще один пример, где все понятно по праву, а по жизни ничего не понятно. Доверенности в большой организации кто подписывать должен? Только директор? И только собственноручно? А если это Сбербанк? Это же физически невозможно. А подписание доверенностей иными лицами в порядке передоверия сопряжено с материальными и временными затратами на нотариуса, не говоря уж о том, что доверенность, выданная в порядке передоверия, не так удобна, как доверенность, выданная непосредственно представляемым (прекращается при прекращении первоначальной доверенности, несет дополнительные риски для контрагента). Как тут быть?

—Мы в одном заключении Центра недавно написали рекомендацию о том, чтобы создавали либо нескольких директоров и одного ставили строго на подписание доверенностей, либо договаривались, что в уставе было указано какое-то лицо, компетентное на выдачу доверенностей наряду с директором.

—Ну, может быть и так. Или возьмем ст. 312 ГК в новой редакции, в которой предусмотрена нотариальная форма для доверенности на получение исполнения, в отсутствие которой должник может отказаться производить исполнение представителю кредитора. Идея понятна. Но практики спрашивают: а как установить в случае последующего судебного спора, что именно предъявлял представитель? Должник уверяет, что отказался исполнять, так как доверенность была в простой письменной форме, а кредитор настаивает, что направлял представителя с нотариальной доверенностью, и показывает ее оригинал суду.

Короче говоря, у представительства есть какое-то иное измерение, делопроизводственное что ли, техническое, не знаю, организационное, которое вступает в конфликт с нашими юридическими представлениями.

—Так, хорошо. Что-то я еще хотел Вас спросить про разъяснения Верховного суда…

—Знаете, какой там момент интересный есть? Про совместную множественность представителей. Это в общем-то новый для нашего права институт, и вопросов он порождает немало. Зарубежные правопорядки, которые с ним знакомы давно, уже определились во многих отношениях. А нам это только предстоит сделать. Один из важных вопросов: если несколько представителей назначены так, что могут осуществлять полномочия лишь совместно, требуется ли вот эта вот совместность и для активного, и для пассивного представительства? О пассивном представительстве речь идет, когда представитель воспринимает волеизъявление, адресованное представляемому. Например, заявление об отказе от договора или о зачете, акцепт и т. п. Так вот, если у меня два директора или два обычных представителя по доверенности, которые могут выступать от моего имени лишь совместно, требуются ли волеизъявления, адресованные юридическому лицу или представляемому, довести до каждого из них, или достаточно передать любому?

—Мне кажется, что на пассивное представительство каждый уполномочен в полном объеме — даже если речь идет о совместной множественности. Разве нет?

—Да, например, в Германии вроде именно так. Одному из нескольких совместных представителей можно сделать заявление о зачете, сообщить об отказе от договора и т. п. И у нас теперь этот

29.09.2015 № 43).

—Вот уж не обращал внимания. И где же там?

—Смотрите п. 3. Там сказано, что течение исковой давности начинается для юридического лица в том случае, когда о нарушении права узнает лицо, которое имеет право самостоятельно или совместно с другими лицами действовать от имени юридического лица. Таким образом, если узнал один из нескольких директоров, давность потекла. Причем правило это действует и тогда, когда множественность директоров — совместная. Это, может, и не представительство в узком смысле слова, но очень близкое к представительству явление. В немецкой доктрине его называют «представительство в знании».

—Ну, все, я думаю, хватит о представительстве. Все, что я хотел обсудить, вроде бы обсудили. И так какое-то моно-интервью на одну тему получается. Дальше спрошу про действие закона во времени. Было у нас недавно одно совместное мероприятие, где обсуждались проблемы действия закона во времени. Не могли бы Вы раскрыть свою позицию относительно того, будут ли применяться нормы ст. 395 ГК в новой редакции, если просрочка уплаты возникла ранее 1 июня 2015 года? Тот же вопрос возникает и по поводу иных норм обязательственного права.

—Это, конечно, долгий разговор. Ограничусь поэтому несколькими общими замечаниями.

Прежде всего, приходится признать, что проблематика действия актов гражданского законодательства во времени разработана, насколько я понимаю, довольно плохо. Многие помнят соответствующий раздел в «Договорном праве» М. И. Брагинского и В. В. Витрянского, написанный Брагинским1, и статьи В. П. Звекова и Л. А. Новоселовой2. Есть и другие публикации. Но в целом эта тема ждет еще своего исследователя.

Далее, в нашем гражданском законодательстве имеется определенный набор так называемых темпоральных коллизионных норм, то есть как раз правил, по которым определяется, какая норма

— старая или новая — подлежит применению в данном случае. Это не только ст. ст. 4 и 422 ГК, но и целый ряд положений вводных законов к отдельным частям ГК, а также законов, которыми в ГК вносились изменения, в частности, в ходе завершившейся или завершающейся реформы гражданского законодательства. Сами эти правила не всегда ясны и не всегда единообразно применяются. Кроме того, между ними есть немало различий, порой труднообъяснимых.

При анализе вводных законов, в том числе с учетом того, как проходила реформа ГК, складывается впечатление, что серьезного внимания действию разных редакций Кодекса во времени не уделялось. Так, не вполне понятно, скрывается ли какое-то осознанное решение за формулировкой Федерального закона от 08.03.2015 № 42-ФЗ «О внесении изменений в часть первую Гражданского кодекса Российской Федерации» (далее — Закон № 42-ФЗ), которая в общем следует за ст. 4 ГК, но не воспроизводит имеющуюся там отсылку к специальным правилам, установленным для договоров в ст. 422 ГК.

Думаю, что здесь мы имеем дело скорее с технической оплошностью, вызванной не отрефлексированным в должной мере копированием вводного закона в части первой ГК, и новое обязательственное право не должно по общему правилу распространяться на старые договоры: если бы законодатель в современных условиях хотел по каким-то причинам отказаться от применения к договорам правил ст. 422 ГК, он не ограничился бы, наверное, простым умолчанием и прямо указал бы на исключение. От того, как мы ответим на этот общий вопрос, зависит и разрешение того частного вопроса, который Вы упомянули. Если применять подход, который сформировался на базе ст. 422 ГК, то к старым договорам должна применяться старая редакция ст. 395 ГК — независимо от того, когда наступила просрочка. Если следовать буквально Закону № 42-ФЗ, возможны варианты — новая редакция ст. 395 ГК может применяться к новым просрочкам (даже по старым договорам) или даже к новым периодам старых просрочек. Последним путем шла практика в 1990-е годы.

Кроме того, правила, которым подчиняется действие закона во времени, не в последнюю очередь зависят о того, какие цели преследовал законодатель, принимая этот закон. Имел ли он в виду отказ от предыдущего регулирования? Революционную, радикальную замену старых концепций новыми? Или же речь шла, наоборот, о фиксации уже сложившейся судебной практики и лишь точечном и, так сказать, «косметическом» обновлении права?

Как известно, реформа гражданского законодательства прошла скорее под знаком консервативного развития права, чем революционного. Это предполагалось целями, которые были сформулированы в Указе Президента от 18.07.2008 № 1108 «О совершенствовании Гражданского кодекса Российской Федерации». Это видно и по Концепции развития гражданского законодательства. Очень часто «новые» нормы ГК просто-напросто отражают подходы, давно утвердившиеся в правоприменении. Такие нормы, очевидно, должны действовать не с момента вступления в силу соответствующей редакции ГК, а с того момента, как они стали применяться судами.

— Вы клоните к тому, что нужно знать судебную практику, даже ту, которая была до введения соответствующей нормы?

отслеживают. Не всегда, конечно. Я не уверен, что на суды можно возложить такое бремя учета всей истории каждой отдельной нормы: ведь не все новеллы ГК отражают прежнюю практику, есть и правила, которых наше право раньше не знало. Но участники спора вполне могут обратить внимание судьи на то, что та или иная норма на самом деле действовала и прежде, в то время как иная является нововведением в прямом смысле слова. Представители сторон могут помогать судам отслеживать, какие нормы берут свое начало из судебной практики. Это не всегда просто, но опять же, это сказывается на действии норм во времени.

—Хорошо, понятно. Вопросов много, надо разбираться. Тогда что бы еще такое нам обсудить?

—Можем про мою работу поговорить.

—Это про какую?

—Про университет.

—Давайте. Что Вас тут беспокоит?

—Ну, вообще, университет — это образование плюс наука. И там, и там свои проблемы. Я их наблюдаю в основном на примере юридического факультета МГУ, но речь, конечно, идет об общих тенденциях.

Если начать с образования, то, наверное, самое значительное событие последних лет — это переход на систему «бакалавриат-магистратура». У нас на факультете он завершился только теперь. Совершенно новая система, пока только обкатывается, но явно сулит крупные изменения. (К слову о новизне: когда просматривал запись интервью, заметил, что «Ворд» подчеркивает слово «бакалавриат»).

—А Вы на Западе сталкивались с этим делом? Я вот не учился и не знаю.

—Прежде всего, существует много разных систем подготовки юристов. Немцы не перешли, например, на эту болонскую систему, хотя они и посреди Европы. У них так и осталось по общему правилу 5 лет основного образования, государственный экзамен, еще 2 года производственной практики («референдариат») и второй государственный экзамен. Итого минимум 7 лет. В США вообще юридическое образование получают люди, у которых за спиной что-то вроде бакалавриата в других специальностях, то есть оно выстроено по-другому. Как у нас выстроится, сложно сказать. Как общество воспримет юристов, имеющих за плечами только 4 года образования и диплом бакалавра? Не будут ли они отторгаться? Чем теперешний бакалавр отличается от прежнего специалиста? Пока, кажется, принципиально ничем. Первый учится почти 4 года, а второй учился, грубо говоря, 4,5.

—А меня больше волнует, как магистров в РШЧП учить. У нас есть задумка с ВШЭ о программе совместного бакалавриата. Если ее удастся запустить, то вообще-то похорошему то, что сейчас преподается в РШЧП как магистратуре, надо будет дать уже бакалаврам. А когда они придут в магистратуру, то только доводить их подготовку до ума, занимаясь семинарами, обсуждениями и какими-то проектами. Может быть, это и неплохая идея была бы. А так пока приходится доучивать тому, чего людям не додали в их вузах. Это не позволяет пойти вперед настолько далеко, как хотелось бы.

—Ну да, это один из вопросов, которые надо решать при переходе на болонскую систему или, наверное, надо было решить до перехода…

Что касается юридической науки, то здесь ситуация совершенно безрадостная. Сейчас остро чувствуется потребность в специалистах, которые могли бы заниматься экспертной юридической работой как основной. Речь идет о систематизации и критике нормативного и правоприменительного материала, выявлении и формулировании вопросов, требующих ответов, поиске адекватных средств реагирования на нужды практики, в том числе с учетом богатого зарубежного опыта. Внешне это должно выражаться прежде всего в качественном, но и в количественном росте юридической литературы, которая заняла бы место на рабочем столе не только студента или преподавателя высшей школы, но и судьи, и адвоката, а также всех тех, кто вовлечен в законотворческий процесс.

И, Вы знаете, есть много студентов, которые готовы к такой работе и могли бы выполнять ее на очень достойном уровне. Но вот институций, в которых эта работа могла бы вестись, почти нет. И это очень печально. Нет такого места, куда можно было бы прийти утром, сесть за свой стол и до вечера заниматься исследовательской работой.

—Ну как же? Исследовательский центр частного права и 20 тыс. руб. в месяц…

—Да, я про это. Система институтов такова, что выход отечественной юридической науки на новый уровень, на тот уровень, который соответствовал бы сегодняшним потребностям общества, просто невозможен.

Думаю, люди, которые далеки от университета, не представляют себе, каким уровнем квалификации может обладать студент к концу третьего курса. Это порой очень серьезный

знаний, и в плане опыта самостоятельного научного поиска, опирающегося на изучение литературы на двух-трех языках. К этому времени уже нужно определяться с выбором дальнейшего пути.

Конечно, большинство студентов начинает смотреть в сторону практики. И это нормально, так и должно быть. Но кто чувствует такую предрасположенность и демонстрирует необходимые способности, вполне могли бы ориентироваться на научно-исследовательскую работу, на академическую карьеру. Сегодня они идут в практику и через пару лет утрачивают те навыки, которые могли бы быть развиты и использованы юридическим сообществом и обществом в целом. В результате этот ценный ресурс пропадает.

—Да, я слышал отзывы и переживания многих прошлых выпускников РШЧП о том, что они чувствуют, что тупеют, закрывая изо дня в день похожие как две капли воды сделки слияния и поглощения.

—Есть огромная потребность российского права в аналитическом материале, и она не удовлетворяется. Обычно вузовский преподаватель вынужден зарабатывать деньги на стороне, а поэтому на основную работу времени остается так мало, что основной ее можно назвать лишь формально. А в самом университете акцент де факто все больше смещается на образовательную деятельность, так что о систематической и интенсивной исследовательской работе речь всерьез идти не может. Нынешняя тенденция заключается в том, чтобы из университетского профессора сделать преподавателя, а не исследователя, постоянно увеличивая ему горловую нагрузку. Свободное от преподавания время уходит, как правило, на дополнительные подработки, без которых едва ли возможно прокормить себя и семью.

Сегодня профессионально заниматься юридической наукой удается лишь одиночкам, которые либо оказываются способны работать на две ставки, либо по каким-то причинам имеют возможность посвятить себя исследовательской работе, которая сама по себе почти не оплачивается (дети богатых родителей и т. п.). Едва ли такой тип организации науки соответствует стоящим перед ней задачам и современным общественным условиям.

— Понятно. Печально это. Вот тут у меня почему-то нет особой надежды на скорое изменение. Даже не знаю, с какой стороны власть должна подступиться к данной проблеме.

Спасибо Вам за увлекательный разговор.

Беседовал Андрей Владимирович Егоров, главный редактор «АП»

ГЛАВНАЯ ТЕМА

Спор о взыскании убытков. Как меняется подход судов к причинно-следственной связи

Александр Александрович Ягельницкий

к. ю. н., магистр юриспруденции (РШЧП), ассистент кафедры гражданского права МГУ им. М. В. Ломоносова, доцент РШЧП

Олеся Дмитриевна Петроль

магистр юриспруденции (РЧШП), частнопрактикующий юрист, лектор факультета права МВШСЭН

•Является ли причинно-следственная связь вопросом факта

•Какая инстанция может оценивать наличие или отсутствие причинно-следственной связи

•Почему бремя доказывания причинно-следственной связи не лежит на истце

Причинно-следственная связь является одним из сложнейших условий гражданско-правовой ответственности. При этом познавательная ценность сравнительно-правового инструментария в этом вопросе достаточно ограничена. Основной задачей деликтного права является разграничение вредоносных социальных взаимодействий, остающихся в имущественной сфере потерпевшего и не создающих обязанности по компенсации, и тех, при которых причиненный вред должен быть возмещен другим лицом — причинителем. Разные правопорядки используют различный инструментарий для очерчивания круга вредоносных взаимодействий, порождающих обязанность возмещения. Хотя причинно-следственная связь известна всем основным европейским правопорядкам и американскому тоже. Ее роль при ограничении круга подлежащих возмещению случаев от правопорядка к правопорядку различается в зависимости от того, насколько уже ограничен этот круг посредством других инструментов: юридически значимого вреда, duty of care, противоправности и вины. В российском праве смысловая нагрузка причинноследственной связи до конца не определена. Ниже мы рассмотрим два сравнительно узких, но имеющих определенное практическое значение вопроса, касающихся установления места

факта и на кого возлагается бремя утверждения или доказывания причинно-следственной связи.

Суды часто трактуют причинно-следственную связь как факт, который необходимо доказать

До недавнего времени суды при рассмотрении требований об убытках использовали ставшую шаблонной фразу: «Для взыскания убытков лицо, требующее их возмещения, должно доказать нарушение своего права, наличие причинной связи между нарушением права и убытками, а также размер убытков»1. Это правило не закреплено в законе. Но его настолько твердо усвоили судьи, что продолжают его воспроизводить даже после того, как Пленум Верховного суда прямо исключил размер убытков из бремени доказывания истца (п. 12 постановления Пленума ВС РФ от 23.06.2015 № 25 «О применении судами некоторых положений раздела I части первой Гражданского кодекса Российской Федерации»; далее — Постановление Пленума № 25).

Эта устоявшаяся, регулярно повторяемая в судебных актах фраза как будто является импликацией из ст. ст. 15, 393, 1064 ГК РФ, ст. 56 ГПК РФ и ст. 65 АПК РФ об общем правиле о распределении бремени доказывания, из которого, видимо, и выводится отношение к причинноследственной связи как к обстоятельству, а следовательно, к вопросу факта2.

Разграничение вопросов права и факта имеет существенное практическое значение, в том числе, для определения сферы компетенции различных судебных инстанций. Допустим, наличие либо отсутствие причинно-следственной связи действительно относится к обстоятельствам. Это значит, что финальное суждение по вопросу о том, наличествует ли причинно-следственная связь между действием и вредом, должен сделать суд первой либо апелляционной инстанции.

Позиция российских судов не вполне ясна. С одной стороны, выражение «доказать причинноследственную связь» прочно укоренилось в доктрине и устойчиво вошло в тексты судебных актов. Суды нередко характеризуют причинно-следственную связь как обстоятельство, факт, и отказывают истцу в удовлетворении требования по мотиву недоказанности. В судебных актах можно встретить режущее слух выражение «факт наличия причинно-следственной связи» (постановления АС Восточно-Сибирского округа от 13.05.2015 по делу № А19-11611/2014, Московского округа от 19.08.2015 по делу № А40-105304/2010). Впрочем, такое словоупотребление не стало господствующим.

Отнесение причинно-следственной связи к обстоятельствам, казалось бы, должно означать, что кассационные суды лишены возможности установить наличие или отсутствие причинноследственной связи вопреки мнению нижестоящих судов. Часто окружные суды, когда заявители ставят перед ними вопрос об ошибочности вывода о причинности, отказываются обсуждать этот вопрос, ссылаясь на ограниченность полномочий суда кассационной инстанции по ст. 286 АПК. Однако нередко суды демонстрируют противоположный подход.

Практика . Президиум ВАС РФ рассматривал вопрос о возможности взыскания с Федеральной таможенной службы убытков, возникших у общества с ограниченной ответственностью в связи с изданием незаконного нормативного правового акта. Процессуальная ситуация по делу была следующей: суды первой и апелляционной инстанций пришли к выводу, что истец не доказал причинно-следственную связь, и отказали в иске; окружной суд с этим согласился. ВАС РФ ранее состоявшиеся судебные акты отменил, иск удовлетворил. Такой подход можно рассматривать как косвенное подтверждение того, что вопрос об отсутствии либо наличии причинноследственной связи является вопросом права, и надзорный суд вправе разрешить его самостоятельно (постановление Президиума ВАС РФ от 17.01.2012 по делу № А40- 89211/10-30-762).

Похожая ситуация была и в другом деле. Суды отказали в иске о взыскании со страховой компании убытков в виде процентов, которые заемщик уплатил кредитору в период со дня, когда страховая выплата в связи с гибелью застрахованного имущества должна была быть произведена, до дня фактического погашения. Президиум ВАС РФ отменил судебные акты и взыскал убытки, то есть вновь установил причинно-следственную связь, которая судами не устанавливалась (постановление от 24.04.2012 по делу № А79-12041/2010).

Впрочем, с учетом неопределенности в том, входило ли в полномочия Президиума ВАС РФ установление фактов3, само по себе это едва ли является убедительным доказательством отнесения наличия или отсутствия причинно-следственной связи к правовым вопросам (ч. 4 ст. 305 АПК РФ в ранее действовавшей редакции). Однако даже в этом деле Президиуму было необходимо и установить размер убытков, и оценить доказанность невиновности ответчика — вопросы, вероятнее всего, относящиеся к вопросам факта.

или отсутствии причинно-следственной связи

После ликвидации Высшего арбитражного суда Коллегия Верховного суда по экономическим спорам продолжила практику несогласия с нижестоящими судами по вопросу о наличии либо отсутствии причинно-следственной связи.

Практика. Коллегия рассматривала требование о возврате штрафа, уплаченного по впоследствии отмененному постановлению мирового судьи. Сумму штрафа истец квалифицировал как убытки, причиненные составлением территориальным органом МЧС протокола по делу об административном правонарушении. Перед Коллегией возник вопрос о том, находится ли составление протокола об административном правонарушении в причинно-следственной связи с уплатой штрафа. Нижестоящие суды установили отсутствие причинно-следственной связи, отметив, что штраф как вид административного наказания был назначен судебным актом — постановлением мирового судьи, и в удовлетворении иска отказали. Судебная коллегия по экономическим спорам решения нижестоящих судов отменила, иск удовлетворила.

Следовательно, Коллегия установила наличие причинно-следственной связи, хотя прямо в тексте судебного акта на это указано не было.

По другому делу суды первой и апелляционной инстанции, поддержанные судом округа, взыскали убытки, причиненные подрядчику несвоевременной оплатой работ заказчикам и выразившиеся в неустойках, уплаченных поставщикам и субподрядчикам. Судебная коллегия решение отменила, в удовлетворении иска отказала, сделав в тексте судебного акта суждения, относящиеся к причинно-следственной связи.

Цитата: «Не оплатив своевременно поставленные товары, общество не приняло разумных мер для исключения возникновения убытков либо уменьшения их размера»; «Также следует отметить, что ответчик, не являясь стороной договоров поставки, не имел возможности повлиять на размер неустоек, предусмотренных истцом и его контрагентами, ставки которых существенны и составляют 0,1% и 0,2% от суммы просроченного платежа за каждый день просрочки исполнения обязательства» (определение ВС РФ от 15.12.2015 по делу № А50-17401/2014).

Основная проблема в этом деле в том, что по существу сформулировано правило о невозможности причинения убытков неисполнением денежного обязательства, а средства защиты кредитора по денежному обязательству исчерпываются неустойками или процентами. Неочевидно, почему это так. Представляется, что, даже сделав суждение об отсутствии причинно-следственной связи между нарушением ответчиком обязательства и полной суммой уплаченных неустоек, Коллегия могла бы направить дело на новое рассмотрение в части вопроса о том, каков разумный размер неустоек, либо под какие проценты ответчик мог получить денежные средства из другого источника.

Возможно, аналогичный подход будет продемонстрирован Судебной коллегией по делу об убытках, причиненных недостоверной оценкой. Суды трех инстанций иск удовлетворили, а Судебная коллегия все акты по делу отменила, в удовлетворении иска отказала; судя по определению о передаче дела на рассмотрение коллегии, высока вероятность снова встретиться с несогласием судей Верховного суда с нижестоящими судами по вопросу о причинно-следственной связи (определение ВС РФ от 13.11.2015 по делу № А09-6803/2014).

Всоответствии со ст. 291.11 АПК РФ к рассмотрению дел «второй кассацией» применяется принцип первой кассации: при рассмотрении дела в порядке кассационного производства Судебная коллегия Верховного суда не вправе устанавливать или считать доказанными обстоятельства, которые не были установлены либо были отвергнуты судом первой или апелляционной инстанции.

Впрактике окружных судов также встречаются случаи отмены судебных актов первых двух инстанций об отказе в иске о компенсации убытков, вынесенные со ссылкой на отсутствие причинно-следственной связи, с вынесением решения об удовлетворении иска (постановление ФАС Западно-Сибирского округа от 31.01.2014 по делу № А03-3550/2013).

Если бы причинно-следственная связь в действительности была обстоятельством, фактом, то все описанные выше судебные акты можно было бы охарактеризовать как страдающие от существенного порока и вынесенные с превышением компетенции.

Однако представляется, что избранный Судебной коллегией подход полностью объясняется тем, что судьи не считают вопрос о наличии либо отсутствии причинно-следственной связи вопросом факта. Установление фактических обстоятельств завершается тогда, когда суд первой или апелляционной инстанции, исходя из представленных доказательств, делает вывод о доказанности набора фактов и их хронологической последовательности. Например, ответчик повредил вещь истца, истец заключил договор об аренде аналогичной вещи и уплатил арендную плату, период пользования аналогичной вещью совпал с временем ремонта поврежденной вещи и др. На этом исключительная компетенция первых двух инстанций заканчивается.

юридически значимой причинно-следственной связи с повреждением вещи, является вопросом правовой квалификации. При решении вопроса о том, вызвано ли внесение арендной платы за аналогичную вещь повреждением первоначальной вещи истцом, суд попутно разрешает ряд вопросов: ясна ли хозяйственная цель аренды аналогичной вещи; могла ли эта хозяйственная цель быть достигнута иным путем, помимо аренды аналогичной вещи; имеются ли какие-то внешние, привходящие обстоятельства, которые обусловили заключение договора аренды аналогичной вещи; является ли арендная плата, с учетом всех обстоятельств, соразмерной плате, взимаемой за такие вещи в соответствующей местности, и др.

Оценка совокупности установленных по имеющимся доказательствам фактов позволяет суду, применяя сложившиеся в правопорядке критерии, квалифицировать действие ответчика как причину заявленных истцом убытков, и это действие является правовой квалификацией.

Примерно то же самое происходит, когда суд, установивший заключение соглашения, по которому одна сторона обязуется передать вещь, а другая — оплатить ее, дает такому соглашению правовую квалификацию как договору купли-продажи.

Исключительно правовой характер причинно-следственной связи и минимальное, далеко не во всех случаях, значение естественнонаучной причинной связи для права отмечались в литературе. Так, даже на первой стадии установления причинно-следственной связи (conditio sine qua non/but-for test) выясняется следующее. Правовое суждение о наличии причинно-следственной связи не является механическим описанием физических причин и следствий, а осложнено морально-этической и политико-правовой оценкой4. Так, в случае если дом был поврежден в результате неправомерного действия, а через непродолжительное время был уничтожен силой природы, неочевидно, к чему приведет тест conditio sine qua non. Ведь даже если бы причинитель не повредил дом, он все равно был бы уничтожен почти немедленно. В литературе указывается, что уже на стадии установления фактической причинно-следственной связи в предложенном деле разные правопорядки дают различные решения5. Излишне говорить, что более сложный вопрос о выборе из круга conditio sine qua non того из обстоятельств, с которым будет связана обязанность по возмещению, не может являться ничем иным, как правовой квалификацией6.

В связи с изложенным позиция Судебной коллегии, делающей собственное суждение о наличии либо отсутствии причинно-следственной связи, представляется верной, в отличие от подхода тех из окружных судов, которые во многих случаях отказываются высказаться по вопросу о причинности со ссылкой на недостаток полномочий. У суда кассационной инстанции, безусловно, есть право давать квалификацию обстоятельствам, установленным нижестоящими судами. Соответственно отказ кассационного суда рассматривать довод об ошибочном суждении нижестоящих судов по вопросу о наличии или отсутствии причинно-следственной связи не обоснован.

Бремя утверждения (доказывания) причинно-следственной связи

Даже если допустить, что вопрос наличия причинно-следственной связи является вопросом факта, как минимум в отношении внедоговорного причинения вреда неочевидно, подразумевает ли Гражданский кодекс РФ доказывание наличия причинно-следственной связи истцом.

В пункте 1 ст. 1064 ГК установлено общее правило: «Вред, причиненный личности или имуществу гражданина, а также вред, причиненный имуществу юридического лица, подлежит возмещению в полном объеме лицом, причинившим вред». Первое предложение п. 2 той же статьи устанавливает: «Лицо, причинившее вред, освобождается от возмещения вреда, если докажет, что вред причинен не по его вине».

Указание на вред, причиненный личности или имуществу, и на причинившее лицо вред в п. 1 ст. 1064 ГК единодушно рассматривается в отечественной доктрине в качестве указания на причинно-следственную связь как на условие деликтной ответственности7.

Пункт 2 ст. 1064 ГК, безусловно, переносит на ответчика бремя доказывания определенных обстоятельств. В российской доктрине укоренилось мнение, что п. 2 возлагает на ответчика бремя доказывания отсутствия его вины. Между тем в придаточном предложении «если докажет, что вред причинен не по его вине» тоже есть слово «причинен».

Стало быть, если допустить, что причинно-следственная связь — это факт, обстоятельство, которое можно доказать, то п. 2 ст. 1064 в отрыве от иных норм вполне может быть истолкован как возлагающий на ответчика бремя доказывания отсутствия причинно-следственной связи. Более того, если уж признавать, что приведенное правило в вопросе о вине переносит бремя доказывания на ответчика, то не вполне понятно, почему в отношении доказывания причинноследственной связи бремя доказывания не переносится. Однако если посмотреть на п.п. 1 и 2 в совокупности, получится весьма странное сочетание: с одной стороны, п. 1 вроде бы предполагает, что по общим правилам искового производства причинно-следственную связь доказывает истец, с другой — п. 2 говорит, что отсутствие причинно-следственной связи доказывает ответчик.

обстоятельству. Пункты 1 и 2 содержат в себе скрытую норму права: некие обстоятельства признаются правопорядком, юридически значимыми причинами вреда. Описание того, что будет пониматься под юридически релевантной причиной, в тексте закона невозможно: во всех основных европейских правопорядках содержание понятия «причина» определялось судебной практикой8. Истец доказывает наличие действий ответчика, которые квалифицируются как противоправные, и наличие убытков; а суд дает правовую квалификацию связи между этими двумя событиями — соответствует ли эта связь содержанию вербально едва выраженной в законе нормы о причинно-следственной связи или нет.

В таком случае п. п. 1 и 2 ст. 1064 ГК не содержат в себе никакого противоречия: истец утверждает (но не доказывает), что между действием ответчика и вредом имеется значимая причинно-следственная связь, и доказывает только действия ответчика и вред. Ответчик вправе утверждать, что причинно-следственная связь отсутствует, и приводить доказательства наличия иных обстоятельств, вмешавшихся в цепочку причинности и оборвавшую связь вреда с действиями ответчика, а также предлагать суду дать правовую квалификацию предложенных ответчиком обстоятельств как причины вреда. Суд на этапе установления фактов определяет: имелось ли действие ответчика; имелся ли вред; имелись ли обстоятельства, не относящиеся к поведению ответчика, которые ответчик предлагает считать причиной вреда. Далее суд дает уже правовую квалификацию — являются ли какие-то из доказанных сторонами обстоятельств причинами вреда, и если да, то какие.

Перенос бремени доказывания причинно-следственной связи

Рассмотрение причинно-следственной связи как факта и возложение на истца бремени доказывания такого обстоятельства в ряде случаев приводило бы к очевидно несправедливым последствиям. В результате этого в практике российских судов обнаруживается явление, которое можно охарактеризовать как перенос бремени доказывания причинно-следственной связи. Можно выделить как минимум три группы таких дел.

Первая категория — дела, где вред причинен при оказании медицинских услуг. Так, в обзоре практики Красноярского городского суда изложено следующее дело. Гражданин обратился в суд с иском к больнице о компенсации морального вреда. Требование он обосновал тем, что в период нахождения на лечении его заразили гепатитом С. Согласно заключению судебномедицинской экспертизы, возможность наличия у гражданина хронического гепатита С до поступления в стационар больницы исключена, заражение произошло в период нахождения и оперативного лечения в указанной больнице. Заражение возможно как через переливание донорской крови, так и парентеральным путем, а именно через медицинский инструментарий. Доноры, кровь которых была использована при лечении гражданина, были обследованы на наличие вируса гепатита С, результаты обследования отрицательные. Оценивая обстоятельства дела и учитывая, что бесспорных доказательств того, что заражение гражданина гепатитом С произошло в результате переливания ему донорской крови либо каким-либо иным путем, кроме парентерального, не представлено, суд удовлетворил иск. Краевой суд решение оставил в силе, поскольку «судом первой инстанции тщательно исследованы обстоятельства дела, им дана надлежащая правовая оценка: ответчик не представил доказательств того, что заражение гражданина произошло не во время лечения, а в другом учреждении либо при переливании крови» (Обзор практики рассмотрения судами Красноярского края споров, связанных с ненадлежащим оказанием медицинских услуг от 24.04.2006, разд. «Судебно-медицинская экспертиза по делу»).

Оставляя за пределами вопрос о противоправности действий больницы (который разрешен судом, вероятнее всего, верно), нельзя не отметить, что преобладающий подход «истец должен доказать причинно-следственную связь» в этом деле привел бы к выводу об отказе в удовлетворении иска: эксперт заключил, что неизвестно, были инфицированы инструменты или нет, а, стало быть, истец не доказал, что медицинская манипуляция ответчика привела к инфекции истца. Однако суд, даже следуя логике причинности как факта, смог достигнуть справедливого результата посредством якобы переложения бремени доказывания.

В другом показательном деле у истицы после проведенного маникюра было обнаружено заболевание рук — панариций. В ходе рассмотрения иска к маникюрному салону была назначена судебно-медицинская экспертиза, установившая, что «процедура маникюра <…> предполагает манипуляции с кожей пальцев <…> при которых возможность травмирования кожи пальцев рук не исключена. Однако достоверных данных, свидетельствующих о причинении Т. травмы (нарушении целостности кожного покрова пальца/пальцев рук) при проведении ей маникюра <…> не выявлено. Таким образом, установить причинно-следственную связь между установленным у Т. заболеванием <…> и проведением ей процедуры — маникюра <…> не представляется возможным. Достоверных данных, свидетельствующих о причинении вреда здоровью Т. при проведении ей маникюра,<…> в представленных медицинских документах не имеется». Несмотря на такой вывод эксперта, суд первой инстанции и поддержавший его апелляционный суд, учитывая, что «ответчиком не представлено доказательств того, что заболевание возникло у истицы не вследствие действий ответчика, а вследствие каких-либо иных причин», иск удовлетворили (определение Санкт-Петербургского городского суда от 06.02.2013 № 33-1712).