III. Распорядительный эффект цессии

Интересно, что обычно в нашей, российской доктрине, на этом рассуждения о коллизионном регулировании цессии заканчиваются. Мы исчерпали с вами ст. 1216 ГК, разобрали, что там за два пункта и какова их логика. Но если посмотреть на западноевропейские работы, то мы увидим, что для них это цветочки. А самая главная ягодка впереди, и она связана с другим пластом проблем. На сегодняшний день он только начинает осмысливаться в нашем российском МЧП и в большинстве учебников по МЧП даже нет намека на то, что такая проблема вообще существует.

Речь идет о том, каким образом мы регулируем распорядительный эффект цессии. Что я понимаю под этим загадочным термином? Я понимаю под этим вопрос: в какой момент требование переходит от цедента к цессионарию? Как мы будем решать проблему конкуренции нескольких цессионариев, если одно и то же требование уступлено разным цессионариям.

На практике еще часто выступает вопрос о конкуренции между цессионарием и конкурсными кредиторами цедента, потому что уступка совершена накануне того, как цедент свалился в банкротство, и ключевой вопрос – это осталось ли это требование в конкурсной массе, на которую могут претендовать конкурсные кредиторы цедента или это требование ушло из конкурсной массы и уже перешло к цессионарию? Соответственно, конкурсные кредиторы не могут подобраться к этому требованию.

Давайте попробуем это разобрать на примере ставшего уже классическим казуса из практики ВС Германии. Он рассматривал одно очень красивое дело в 1998 году. Это реальный казус, который описывается в любой западноевропейской работе, посвящённой этой теме.

Был некий германский производитель товаров. Какой-то завод, который производил определённую продукцию. Этот завод в 1993 году берет кредит в австрийском банке. Причем в обеспечение обязательств по этому кредиту заключается некоторое соглашение (но мы бы его назвали «о глобальной уступке всех будущих требований»). Говорится о том, что любые требования, которые на протяжении действия кредитного договора возникнут у германского производителя к третьим лицам, считается, что произведена автоматически их глобальная обеспечительная уступка в пользу австрийского банка. Вот этот кредитный договор и соглашение об уступке всех будущих требований подчиняется австрийскому праву стороной.

Дальше уже в 1994 году этот германский производитель заключает крупный контракт с неким австрийским покупателем на продажу своей продукции. По этому договору купли-продажи у германского продавца возникает право требования по оплате за поставленный товар по отношению к австрийскому покупателю.

И вот дальше происходит та самая двойная уступка, потому что наш германский производитель берет еще один кредит, теперь уже в германском банке уже после заключения договора купли-продажи (тоже 94 год, но попозже). И дальше то ли по небрежности, то ли по незнанию, то ли германский производитель забыл об условиях этого договора с австрийским банком, то ли может действовал не вполне добросовестно, но он опять же заключает с германским банком договор, по которому производит обеспечительную уступку теперь уже специально того права требования индивидуально, которое было у германского производителя по отношению к австрийскому покупателю. И вот этот вот договор подчиняется германскому праву. Дальше, естественно, возникает спор по поводу того, что кого можно считать надлежащим цессионарием. Считаем ли мы австрийский банк надлежащим цессионарием либо германский банк.

Ключевой становится именно коллизионная проблема, проблема о применимом праве. С точки зрения австрийского права того времени вот эта вот глобальная уступка будущих требований считалась действительной и приоритет отдавался с точки зрения временного фактора соответственно австрийскому банку как цессионарию, который раньше заключил договор цессии с цедентом.

Напротив, с точки зрения германского права того времени наоборот, подобная глобальная уступка любых, не индивидуализированных будущих требований считалась недействительной, ничтожной. Поэтому с точки зрения германского права получалось, что надлежащим цессионарием являлся германский банк, это второй цессионарий.

И вот дальше вопрос: как же разрешать эту коллизионную проблему, именно касающуюся вот этого очень интересного момента о распорядительном эффекте уступки. Естественно, что первое, о чем нам стоит задуматься, исходя из знаменитой бритвы Оккама, что не надо умножать сущности, не надо плодить новые коллизионные нормы. Если мы можем разрешить эту проблему с помощью каких-то уже применяемых в сфере цессии коллизионных норм, то надо попробовать это сделать.

Ну вот если мы ориентируемся на нашу п. 1 ст. 1216 ГК: то право, которое выбрано в договоре цессии. Может ли оно здесь быть удачным решением?

Студент: об основании приоритета?

Асосков: да, об основании того, каким правом надо руководствоваться, чтобы выяснить, кто все-таки надлежащий цессионарий: австрийский банк или германский.

Студент: получается, что нет, потому что для третьего лица (германского банка) не имеет правового эффекта.

Асосков: конечно, согласитесь, это странно. Что значит право, применимое к договору цессии? У нас здесь два договора цессии: первый регулируется австрийским правом, а второй – германским. Что же мы теперь, скажем, что мы применяем то право, которое действует по договору цессии, заключенному ранее? Можно попытаться было бы сказать, но смотрите тогда, в какое тяжелое положение мы ставим германский банк. Ведь германский банк не знал об этом договоре.

Это значит, что, когда я выступаю цессионарием, я должен каждый раз подозревать, что может быть ранее уже это право требования было кому-то уступлено, причем эффект этой уступки будет определяться правом, выбранным для этого предыдущего договора. Договора, о котором я не знаю и уж тем более я не знаю, какое право к нему применимо (может право Зимбабве выбрано, в котором вообще бог весть что написано по этому поводу).

Студент: мне кажется, что немецкий банк все равно не может рассчитывать на то, что уже было передано по австрийскому праву (по первому договору цессии), потому что если привести аналогию, то имущество, переданное в траст по английскому праву….

Асосков: так, давайте мы не будем про траст. Германский банк понятия не имел, что он второй цессионарий. Это решение, оно плохое и для австрийского банка, потому что может выясниться, что в 1992 году был еще какой-то предыдущий договор по праву Зимбабве. И по праву Зимбабве австрийский банк совсем не играет здесь. Убытки – это, конечно, хорошо, но мы ищем коллизионные решения, которые будут удобны и предсказуемы для всех участников отношений. Я боюсь, что любое подобного рода решение, которое мы сейчас обсуждаем, оно совсем странно выглядит с точки зрения учетов интересов последующих цессионариев. Мне кажется довольно очевидным, что этот подход здесь вряд ли сможет нам помочь.

Тогда мы идем к п. 2 ст. 1216 ГК и смотрим, а нельзя ли выйти из данной ситуации через применение того права, которое регулирует уступаемое требование. В данном случае это получается какое право? Право, которое регулирует договор купли-продажи. Это, кстати, в том казусе было германское право.

Вот здесь вроде бы на первый взгляд это кажется довольно хорошим решением, потому что вот оно, некое единое право, причем по идее оба банка должны знать, что это за право, потому что они получили соответствующее требование, зная, что это требование из договора, подчиненного германскому праву. Именно так и поступил ВС Германии, сказав, что он использует данную коллизионную норму и применяет германское право. Но дальше вот этот подход ВС Германии был подвергнут довольно серьезной критике. И было указано специалистами на целый ряд недостатков при такого рода решении. Как вы думаете, какие недостатки были обозначены?

Студент: то, что тут выстраиваются приоритеты.

Асосков: ну да, ну и что? Кто-то ж должен проиграть.

Студент: исключает возможность сторон вообще предусмотреть право.

Студент: это могло быть вообще право Зимбабве.

Асосков: не соглашайтесь тогда быть цессионарием по требованиям, подчиненным праву Зимбабве.

Студент: мне кажется, это вещный эффект, который должен быть заземлен в один правопорядок, его нельзя поменять, чтобы все могли понимать, по каким правилам у юрлица имущество вылетает. Соответственно его нужно сделать императивным, чтобы все кредиторы могли понимать, по каким правилам это все происходит.

Асосков: Отличная идея. Вы предвосхищаете некую финальную точку, к которой я вас веду. Но чтобы туда мы пришли, мы должны понять с практической точки зрения, что плохого в этом решении. То есть это красивые слова, что это вещный, распорядительный эффект, может даже квазивещный эффект. Это все красивая теория, но практики скажут: а с практической точки зрения что плохого, что мы здесь применим германское право, регулирующее уступаемое требование. Задумайтесь.

Если бы все было одинаково, то коллизионная проблема не имела бы значения. Давайте определимся, когда ее решать. Давайте вернемся в 1993 год и поставьте себя на место, если вы знаете о том, что коллизионное решение – это именно применять то право, которому подчинен договор купли-продажи.

Студент: скорее всего у нас тогда будет другая обеспечительная конструкция, если будем знать, что применимо германское право, потому что она учитывает то, что вот это право требования не будет массово применимо.

Студент: тогда еще не было требования.

Асосков: в том-то и дело, не было требования. Тогда получается, что, вы поймите… есть смешная шутка, но очень мудрая: «если бы я был таким умным, как моя теща сейчас». То есть мы всегда должны, когда реконструируем что-то, с позиции мудрого сегодня это делать. Мы уже знаем все, что случилось сегодня. И да, мы можем говорить: как глупо повели себя стороны в тот момент. В том-то и дело, мы должны вернуться в тот момент времени и оттуда посмотреть.

Если мы с позиции 1993 года посмотрим, то смотрите, какая штука. Ведь этого договора не было еще. И австрийский банк хочет получить некое обеспечение, которое доступно с точки зрения австрийского права в виде уступки будущих требований. Но в том-то и дело, что австрийский банк никак не может повлиять на то, что за договоры заключат германский производитель в будущем и какому праву в будущем эти договоры подчинены.

Видите, такое коллизионное решение, получается, что оно очень неудобно для рынка уступки будущих требований. Никто не захочет заключать договоры уступки будущих требований, потому что любые подобного рода цессионарии ставят себя в неопределённое положение, потому что они не знают, с точки зрения какого права потом будет оцениваться распорядительный эффект уступки. То есть они не могут быть гарантированы к тому, что эта уступка будущего требования будет признана, потому что здесь может быть какое-то право Зимбабве, которое говорит: какие будущие требования? Никаких не может быть будущих требований и уступок.

Первый важный недостаток – это то, что мы рубим под корень коммерческий интерес заключения договоров об уступке будущих требований. Ну а это вроде как считается, что плохо для экономики, потому что закрываются возможности для товаропроизводителей получить кредит по более низкой ставке, потому что никто не захочет эти будущие требования брать в обеспечения. А даже если будет брать, то будет очень высокий риск закладывать в такого рода сделки. Это первое.

Второе. Опять подсказываю. Какие сейчас самые модные штуки в этой области, связанные с цессией? Это всякого рода сделки, связанные с секьюритизацией и по так называемой оптовой уступке требования. Что это за зверь такой? Это ситуация, когда какой-то финансовый институт аккумулирует большое количество требований (тысячи, иногда это может быть сотни тысяч требований). И дальше выпускает какие-то ценные бумаги (облигации), которые вроде как обеспечиваются полученными требованиями.

И дальше, представьте себе, получается, что в договоре цессии, если мы обсуждаем вот этот рынок секьюритизации, оптовых уступок, вот этот договор цессии будет касаться уже не одного требования конкретного. Он будет касаться требований, возникающих из десятков тысяч договоров. Например, какой-то очень крупный производитель продает тысячам своих покупателей некую продукцию. И у него есть права требования к этим покупателям из тысяч договоров, заключенных с покупателями в совершенно разных странах мира. И вот эти требования единым пулом он уступает некому финансирующему институту. И вот представьте, что мы используем вот это коллизионное решение. Распорядительный эффект определяется правом, регулирующим первоначальный договор. Какие это проблемы создает для такого рынка оптовых уступок?

Естественно, очень сильно растут транзакционные издержки. Почему они сильно растут? Потому что для того, чтобы удостовериться, что соответствующий финансирующий институт получит то, на что он рассчитывает, и распорядительный эффект уступки будет работать так, как рассчитывает этот финансирующий институт, ему придется прошерстить всю эту тысячу договоров для того, чтобы понять, какому праву подчинен каждый из них. И посмотреть с точки зрения соответствующего права: наступает ли тот правовой результат, к которому стремится эта финансирующая сторона.

Получается, что это коллизионное решение пагубно действует не только на уступку будущих требований, но и на любые оптовые уступки. Тоже это коллизионное решение явно очень плохо для них предназначено.

И вот отсюда попытка непрекращающейся дискуссии в западной Европе (там по этому вопросу уже горы написано литературы), что с этим делать. И как все-таки регулировать этот распорядительный эффект уступки. Естественно, что родилось следующее предложение, основанное на выводе о том, что существующие коллизионные нормы не дают нам эффективный результат. Это значит, что нам нужен какой-то третий подход, третья норма, специально ориентированная на эти вопросы, касающиеся распорядительного эффекта уступки.

И собственно коллега нам уже предсказал, где нам искать наиболее оптимальное коллизионное решение. Где? В праве цедента. Говорить императивно (потому что это такой, действительно, квазивещный вопрос и тут не место принципу автономии воли), что императивно распорядительный эффект уступки регулируется правом по месту нахождения цедента. Почему считается, что это более удачное решение? Потому что цедент – это та фигура, с которым неизбежно взаимодействуют все. С ним взаимодействует должник, с ним взаимодействует любой из цессионариев и с ним взаимодействуют дальше конкурсные кредиторы цедента, если проблема будет связана именно с ними. То есть для всех заинтересованных лиц это некое предсказуемое право, которое легко определить.

Затем. Какие мы еще с вами выделим преимущества? Также применение этого права удобно, потому что если проблема возникнет в контексте именно конкуренции конкурсных кредиторов цедентов и цессионария, то довольно важное значение может иметь еще и lex fori concursus, то есть то право, которое регулирует банкротную процедуру. Так вот lex fori concursus как раз и будет правом места ведения банкротной процедуры для цедента. Соответственно у нас произойдет счастливое совпадение lex fori concursus и права, регулирующего распорядительные эффект уступки.

Дальше очень часто вот эта тематика завязана на вопросы, касающиеся реестра. В некоторых странах требуется для обеспечения публичности соответствующие уступки и для обеспечения приоритета производить регистрацию этой уступки в некоем реестре. Как правило, реестр опять же ведется по месту нахождения цедента. Соответственно здесь данный подход хорош еще и тем, что право места ведения реестра будет тем же самым правом.

Наконец, та же самая идея, что если применимое право вот здесь не выбрано, то по теории характерного исполнения, поскольку обычно уступаются денежные требования, как я уже говорил, то и вот этот договор тоже будет регулироваться правом цедента. Опять же получится, что совпадают результаты применения немецких коллизионных норм.

Ну и вот такие высказываются в основном соображения.

Студент: а можете еще раз по lex fori consursus пояснить, как помогает совместить с правом цедента? А если у нас цессионарий банкротится?

Студент: насколько я понимаю в трансграничном банкротстве у нас есть Типовой закон ЮНСИТРАЛ и есть стандарт по месту ведения деятельности должника. У нас как раз стандарт – это право должника, как раз право цедента.

Студент: вопрос был в банкротстве цессионария.

Асосков: нас банкротство цессионария особо не интересует, потому что ключевая проблема – это перешло ли требование от цедента к цессионарию. И это заботит именно кредиторов цедента. Во всяком случае в большинстве ситуаций проблема возникает именно в этом. Почему lex fori consursus тесно примыкает к этому? Потому что как раз считается, что lex fori consursus может на себя затянуть некоторые аспекты тех требований, которые есть у банкрота.

Например, считается, что оспаривание сделок по специальным банкротным основаниям – так называемый Паулианов иск (action Pauliana) – у нас это тоже есть в Законе о банкротстве, специальная глава III.1: сделки всякие с предпочтением и так далее. Вот эти вот банкротные основания недействительности сделок, в них как раз lex fori consursus выстреливает. Или, например, после начала процедуры банкротства зачет пытается осуществить один из кредиторов. Опять допустимость этого зачёта может определяться по lex fori consursus. Но к чему я все это говорю? Таким образом может возникнуть сложный вопрос о делимитации статутов. Где заканчивается действие вот этого вот lex fori consursus и начинается действие права, регулирующего уступку. И когда мы говорим о том, что мы применяем право цедента, мы решаем этот вопрос практической значимости, потому что получается, что это одно и то же право: и lex fori consursus, и то право, которое регулирует распорядительный эффект уступки.

А вот если мы используем любой другой подход, то мы эту проблему можем обострить, потому что это будет разное право и возникают вопросы на стыке.

Студент: то есть если применяется немецкое право или любое другое, которое запрещает глобальную уступку, мы с таким лицом никогда не можем заключать договор о глобальной уступке? Даже если он сам согласен и даже если мы хотим подчинить наши отношения по уступке другому праву.

Асосков: да. Именно с точки зрения распорядительного эффекта так и получится. И это нормально, потому что мы никогда не знаем, кто еще другие цессионарии. Они же тоже должны на что-то ориентироваться, на какой-то предсказуемый подход. Мы должны сказать: слушай, чувак, а что ты за юрисдикцию выбрал такую? Она тебе ничего не разрешает. Если ты хочешь иметь доступ к кредитным рынкам, если хочешь по низкой ставке получать кредиты, то тогда тебе надо как-то переориентироваться со своим бизнесом, чтобы у тебя было больше возможностей. Это нормальная конкуренция юрисдикций. Это некий стимул национальным законодательствам идти в ногу со временем и предоставлять те дополнительные возможности, которые доступны в иностранных юрисдикциях.

Студент: а если германский банк знал про ту уступку, то было бы другое решение?

Асосков: вы уже в материальное право пытаетесь уйти. Да, наверное, с точки зрения конкретного материального права это будет иметь значение. Но, прежде чем мы к нему придем, нам надо будет решить коллизионный вопрос: а какое это будет право? А именно в коллизионную норму как вы это будете заводить? Применяем право добросовестного цессионария? Мы с вами это уже обсуждали. И любой критерий добросовестности тоже нужно через призму какого-то права оценивать. То есть это довольно опасная такая конструкция.

Теперь давайте к тому, что мы видим в реальной жизни и в тех законодательных актах, которые существуют в Европе и в России. Начать нужно с того, что в 2001 году Комиссией ООН по праву международной торговли (ЮНСИТРАЛ) была разработана Конвенция об уступке дебиторской задолженности. Это такой вот вольный перевод на русский язык.

РФ в этой Конвенции не участвует, хотя есть хороший комментарий Новоселовой к положениям этой Конвенции. Конвенция интересна с той точки зрения, что там есть как унифицированные материально-правовые нормы, так и коллизионные. И вот как раз в разделе, посвященном коллизионным нормам, в этой Конвенции (ст. 30) и был воспринят данный подход: что распорядительный эффект уступки должен регулироваться правом по месту нахождения цедента.

Конвенция ООН об уступке дебиторской задолженности в международной торговле (Нью-Йорк, 12 декабря 2001 г.) Статья 30 Право, применимое к вопросам приоритета 1. Право государства, в котором находится цедент, регулирует приоритет права цессионария в уступленной дебиторской задолженности в отношении права конкурирующего заявителя требования. 2. Нормы права как государства суда, так и любого другого государства, которые являются императивными, независимо от права, применимого на иных основаниях, не могут препятствовать применению каких-либо положений права государства, в котором находится цедент. 3. Независимо от пункта 2 настоящей статьи в случае производства по делу о несостоятельности, возбужденного в каком-либо ином государстве, чем государство, в котором находится цедент, любому преференциальному праву, которое возникает в силу закона согласно праву государства суда и которому при производстве по делу о несостоятельности в соответствии с правом этого государства отдается приоритет по отношению к правам цессионария, может быть предоставлен такой приоритет независимо от пункта 1 настоящей статьи.

Да, Конвенция не получила широкого распространения, но это был по крайней мере такой, литературный памятник, свидетельствующий о современных тенденциях и, соответственно воодушевивший всех радикально настроенных сторонников новых коллизионных решений. Дальше, соответственно, с середины 00х годов – это когда европейцы трансформируют свою Римскую конвенцию в Регламент Рим I. И возникает огромная дискуссия: остаться на традиционном подходе, который использовал ВС Германии и применять то право, которое регулирует уступаемое требование, или использовать более современный подход про право цедента.

Споры заходят в тупик и в итоге очень интересные решения в Риме I по сути специально запарковали этот вопрос и сказали, что мы его в тексте Рим I решать сейчас не будем, но мы поручаем (там прямо было написано) Европейской комиссии в течение двух лет подготовить некие предложения по данному вопросу: как же все-таки нужно все это отрегулировать.

Регламент принимается в 2008 году. Видите, оптимисты думали, что до 2010 года Европейская комиссия представит какие-то предложения по данному вопросу. У Европейской комиссии не два года, а десять лет заняло, чтобы представить какие-то предложения по этому вопросу. И вот наконец эти предложения были представлены в марте 2018 года. Этим формальным предложениям Еврокомиссии предшествовала довольно длительная научная проработка этого вопроса. Специальному британскому институту была поручена подготовка доклада сравнительно-правового. Этот доклад вышел и с ним можно познакомиться в интернете. Такое фундаментальное исследование. На базе этого доклада Европейская комиссия теперь представила соответствующее предложение. Причем если изначально разработчики Рим I думали, что просто нужно в какую-то статью несколько строчек дописать, но в итоге Еврокомиссия разродилась предложением на 34 страницах, и сказала, что нам нужен специальный регламент только по этому вопросу. Сейчас подготовлен проект такого специального регламента, называется он «О праве, применимом к тому эффекту, который уступка требования имеет по отношению к третьим лицам»²⁵. Он довольно сложно написан, но, если резюмировать, то идея в том, чтобы во главу угла поставить именно новую коллизионную норму о том, что применимо право цедента, правда, с несколькими исключениями; исключения достаточно казуистичны, и я не хочу сейчас их анализировать (хотя бы потому, что не факт, что именно в этом виде этот регламент будет утвержден). То есть, в Европе продолжается дискуссия, но, похоже, все идет к тому, что в итоге победят сторонники нового коллизионного решения о применении права цедента.

Что делать нам? У нас нет такой законодательной нормы, и даже как таковой дискуссии тоже. Когда принимался Пленум № 24, я решил сделать хулиганство, и запустить некое предложение о том, как этот вопрос может быть решен. Изначально там было написано то, что я предлагал: применять право цедента. Но на каком-то этапе рассуждений все-таки спросили: а на какой норме кодекса это разъяснение о цессии базируется? Я пытался объяснять, что, например, мы берем ее из п. 2 ст. 1186 ГК: раз у нас этот вопрос не решен в разделе 6 ГК РФ, то мы применяем наиболее тесную связь.

Статья 1186. Определение права, подлежащего применению к гражданско-правовым отношениям с участием иностранных лиц или гражданско-правовым отношениям, осложненным иным иностранным элементом 2. Если в соответствии с пунктом 1 настоящей статьи невозможно определить право, подлежащее применению, применяется право страны, с которой гражданско-правовое отношение, осложненное иностранным элементом, наиболее тесно связано.

Но это не уменьшило консервативного настроя части рабочей группы, которая настаивала на том, что это еще нужно доказать, что в нашей ст. 1216 ГК есть пробел.

Статья 1216. Право, подлежащее применению к уступке требования 1. Право, подлежащее применению к соглашению между первоначальным и новым кредиторами об уступке требования, определяется в соответствии с правилами настоящего Кодекса о праве, подлежащем применению к договору. 2. Допустимость уступки требования, отношения между новым кредитором и должником, условия, при которых это требование может быть предъявлено к должнику новым кредитором, вопрос о надлежащем исполнении обязательства должником определяются по праву, подлежащему применению к требованию, являющемуся предметом уступки.

«Чем вам не нравится подход ВС Германии? Вы тут рассказываете какие-то сложные истории, будущие требования, оптовые уступки – но вы выйдите в реальный мир, посмотрите, где у нас в Росси весь этот рынок». В общем, победила точка зрения, что вроде бы неплохо этот вопрос разъяснить, но вводить новую коллизионную норму о применении права цедента будет too much; для этого нужна законодательная реформа. Что мы в итоге читаем в абз. 2 п. 43 Пленума № 24? Читаем подход ВС Германии.

Постановление Пленума Верховного Суда РФ от 09.07.2019 N 24 "О применении норм международного частного права судами Российской Федерации" 43 (абз. 2). Кроме того, на основании права, подлежащего применению к требованию, являющемуся предметом уступки, решаются вопросы, связанные с переходом права требования от первоначального кредитора к новому (в том числе о переходе имущественного права от цедента к определенному цессионарию, о конкуренции нескольких цессионариев в отношении одного имущественного права).

Ну, на мой взгляд, это лучше, чем когда вообще ничего непонятно. Теперь, на самом деле, у нас есть определенность в нашем праве, что вот по этому вопросу мы решаем именно так; может быть, это не самый оптимальный подход, но это хотя бы дает основание для каких-то раздумий о том, хорошо это или плохо – раньше вообще не было ничего; хотя я был бы, конечно, очень рад, если бы осталось разъяснение про право цедента.

Студент: а можно небольшое предложение в защиту ВС? Как мне кажется, все равно есть какие-то сверхимперативные нормы правопорядка (та же ст. 383 ГК) – и очевидно, что эти нормы, как сверхимперативные, по всей видимости, будут применяться в рамках того правопорядка, в котором находится должник, потому что, в конечном итоге, требование о взыскании долга будет предъявляться именно в той юрисдикции, в которой он находится. Можно сказать, что сверхимперативные нормы будут применяться отдельно, а, например, моменты перехода прав требований на основании договора цессии или вопросы конкуренции двух цессионариев будут решаться по праву цедента. Но в таком случае у нас будет расщепление двух статутов, а это неидеальное решение с точки зрения транзакционных издержек. И мы все равно в каких-то ситуациях будем применять право, которое применялось к первоначальному право, которое возникало из договора – а раз так, то зачем нам плодить сущности без особого основания?

Статья 383. Права, которые не могут переходить к другим лицам Переход к другому лицу прав, неразрывно связанных с личностью кредитора, в частности требований об алиментах и о возмещении вреда, причиненного жизни или здоровью, не допускается.

Асосков: хорошо, не хочу сейчас в эту дискуссию уходить, хотя не согласен, что ст.383 ГК может считаться сверхимперативной нормой; это мы возвращаемся к тому, что такое сверхимперативность – я готов ее усматривать только там, где защищается публичный интерес. Я не настаиваю на том, что есть устаревшее плохое решение и прогрессивное хорошее – если бы это было так, то никто бы так долго не спорил. Результат дискуссии в Западной Европе показывает, что преимущества нового подхода все-таки перевешивает его недостатки.