Учебный год 22-23 / Райхер системы

На этой основе не только получают серьезное развитие и видоизменяются старые, известные еще периоду промышленного капитализма, но и развиваются новые, характерные для периода империализма формы обязательственно-правовых отношений: картельные и синдикатские соглашения, договоры об общности интересов и т. д. Особое значение приобретают обязательственно-правовые отношения, вытекающие из обладания ценными бумагами. Ценные бумаги самого разнообразного характера, как денежные (акции, облигации, векселя, чеки и т. п.), так и товарные (коносаменты, варранты и пр.), завоевывают все большее господство <76>. Они все чаще и чаще выступают как своего рода полномочные представители определенных (денежных или товарных) ценностей. В соответствии с этим и самое право собственности на представляемую бумагой ценность все чаще выступает в форме права собственности на самую бумагу, а через него - и в форме воплощенного в этой бумаге обязательства. Такое "представительство" распространяется не только на сферу обращения, но и на сферу производства. Так, например, основные производственные фонды буржуазного общества, сосредоточенные в акционерных компаниях, "представлены" акциями, выражающими определенные доли участия в этих фондах <77>. -------------------------------- <76> См. в этом плане о ценных бумагах у В. И. Ленина: Там же. Стр. 222, 226 - 227, 263, 265. <77> На этом именно основании и в связи с существованием также мелкокупюрных акций самый институт акции демагогически используется, как известно, идеологами буржуазии для пропаганды "теории" так называемой демократизации капитала. Однако полная ложность этой "теории" была с особой силой разоблачена еще В. И. Лениным, показавшим, что выпуск мелких акций "на деле есть один из способов усиления мощи финансовой олигархии" (Ленин В. И. Соч. 4-е изд. Т. 22. Стр. 216). Вместе с тем в плане исследования вопроса о системах буржуазного гражданского права следует учесть, что правовое регулирование внутриакционерных отношений, даже если оно выносится за рамки собственно гражданских кодексов, все же входит в некоторой части в состав обязательственного права. Поэтому самый факт усиленного использования институтов акционерного права в материальных и идеологических интересах финансового капитала есть некая добавочная "гирька" на "чашах весов" буржуазной правовой идеологии, дающая дополнительный перевес обязательственному праву над вещным в вопросах систематики гражданского права монополистического капитализма.

Будучи даже лишь обязательством определенного (юридического или физического) лица, исходя даже не от государства, а от частной, но достаточно солидной капиталистической фирмы, ценная бумага получает широкое признание в деловом мире капитализма и широчайшую для своих капиталистических обладателей (в зависимости, конечно, от количества и значимости ценных бумаг) возможность превращения в деньги, в товары, в дома, в фабрики и заводы. В результате всех этих явлений <78> отношения собственности все чаще и чаще преломляются в период империализма сквозь призму обязательственного права, а сплошь и рядом прямо выступают в обязательственно-правовых формах. Если ранее обязательство было по преимуществу одним из "способов приобретения собственности" (см., например, 3-ю книгу французского Гражданского кодекса), то в этот период оно становится в значительно возрастающей мере и одной из форм существования собственности. -------------------------------- <78> Обзор соответствующих фактических данных содержится и в брошюре проф. Е. А. Флейшиц "Буржуазное гражданское право на службе монополистического капитала" (М.: Юриздат, 1948. Стр. 16 - 20). Здесь приводится, в частности, афористическая формула французских юристов: "Обязательство осе более вытесняет право собственности". Эта формула, конечно, неправильна. Право собственности и в период империализма не "вытесняется", а сохраняется в качестве основного института буржуазного гражданского права. Самое утверждение французских юристов о "вытеснении" права собственности имеет, несомненно, тот же классово-маскировочный характер, что и указанное выше кодификационное "смещение" права собственности с того места, которое оно занимает, например, в системе французского Гражданского кодекса, на более "скромное" место одного из институтов вещного права в буржуазных кодексах, построенных по пандектной системе. В действительности право собственности в период империализма не "вытесняется", а усиленно облекается в различные формы обязательственного права, чем преследуется, кстати сказать, еще и задача наилучшего "обслуживания" крупнокапиталистической собственности, увеличения ее гибкости и "маневроспособности". Но этот процесс, не "вытесняя" права собственности и не ослабляя, а, наоборот, усиливая его реальное классовое значение, ведет вместе с тем к усилению роли обязательств. Поэтому упомянутая неправильная формула (о "вытеснении") интересна, однако, как своеобразное признание чрезвычайно усилившейся роли обязательств в буржуазном гражданском праве - факт, который буржуазные юристы могут лишь констатировать, но не дают ему надлежащей оценки.

Сказанное проливает дополнительный свет на вопрос о причинах господства пандектной системы в законодательстве и литературе империалистической эпохи. Чрезвычайному усилению в эту эпоху значения роли обязательств более всего отвечала именно пандектная система. В отличие от римской институционной системы, а также от австрийского Кодекса, рассматривающих обязательство как бестелесную вещь, в отличие от французского и прусского Кодексов, рассматривающих обязательства как способы приобретения собственности, пандектная система отделила обязательства и от вещей, и от права собственности. Выделив обязательства в самостоятельную, обширную категорию гражданских прав, сосредоточив их в особом разделе, более того, положив в основу своего построения деление гражданских прав на вещные и обязательственные, пандектная система в наибольшей мере отобразила столь характерные для империализма процессы усиления роли обязательств, акционирования самого права собственности, обволакивания его в разнообразные облигационные формы, начиная с котирующейся на биржах облигации и кончая обязательством (obligatio) вообще. С указанной точки зрения характерно и то отступление от классической, выработанной еще в доимпериалистический период системы пандектного права, которое обнаруживается в кодексах империалистической эпохи. В подавляющем большинстве построенных по пандектной системе курсов и руководств по римскому праву, как иностранных <79>, так и русских <80>, а также и в саксонском Гражданском уложении <81> вещное право предшествует обязательственному, причем иногда обязательственное право отодвигается даже на самое последнее место в системе гражданского права <82>. -------------------------------- <79> Начиная с Гуго и Гейзе и кончая хотя бы Дернбургом. <80> См., в частности: Дорн Л. Б. Догма римского права. СПб., 1885. Стр. 27; Азаревич Д. Система римского права. I. СПб., 1887. Стр. 52 - 53; Загурский Л. Н. Элементарный учебник римского права. I. Харьков, 1887. Стр. 59; Хвостов В. М. Система римского права. 4-е изд. М., 1908. Стр. 2 - 3; Митюков К. А. Курс римского права. 3-е изд. Киев, 1912; Дормидонтов Г. Ф. Система римского права. Вещное право. Казань, 1913. Стр. 1; Ефимов В. В. Догма римского права. I. Пг., 1918. <81> См. выше. Стр. 301. <82> Например, еще у Гуго, а из позднейших пандектистов у Вангерова (K.-A. v. Vangerow. Lehrbuch der Pandekten. 7-е изд. Marburg und Leipzig, 1863. Т. I; 1876. Т. II - III.).

Таким образом, для классической пандектной системы характерен определенный приоритет вещного права перед обязательственным. Между тем в кодексах периода империализма этот приоритет уже переходит от вещного права к обязательственному. Первый шаг в этом направлении был сделан в 1896 г. германским Гражданским кодексом, открывшим собою серию империалистических гражданских кодексов и получившим среди них руководящую роль <83>. На первое место после общей части выдвигается в этом Кодексе обязательственное право, за ним следует вещное, а затем семейное и наследственное право. Точно такой же порядок систематики принят и Гражданским кодексом Китайской Республики 1929 - 1931 гг. <84>. -------------------------------- <83> В применении к настоящему времени имеется, конечно, в виду Гражданский кодекс, действующий в условиях Федеративной Республики Германии. <84> Традиционный порядок систематики (общая часть, вещное право, обязательственное право, семейное право, наследственное право) сохранился, однако, в японском Гражданском кодексе.

Следующий шаг был сделан швейцарской кодификацией в начале XX века. Здесь обязательственное право получает еще более видное место. Оно и вовсе выходит за рамки Гражданского кодекса, перерастая через них и превращаясь из отдельной части Кодекса в особый, самостоятельный кодекс, параллельный гражданскому <85>. На этот же путь вступила и Турция, издав в 1926 г. три отдельных кодекса: Гражданский, Обязательственный и Торговый. Отдельный Кодекс обязательственного права был издан в 1930 г. и в Польше. -------------------------------- <85> Хотя в Швейцарии Обязательственный кодекс возник, как известно, ранее Гражданского, еще в 1881 г., но показательно то, что и при издании Гражданского кодекса в 1907 г., и при последовавшем затем двукратном (в 1911 и в 1936 гг.) пересмотре Обязательственного кодекса последний не был слит с Гражданским кодексом, а сохранил свою самостоятельность.

Такие перемены положения обязательственного права в системе упомянутых гражданских кодификаций не являются, на наш взгляд, случайными. Они отражают непрерывно возрастающую роль обязательств в гражданском праве периода империализма <86>. Вместе с тем эти перемены усиливают отмеченную выше классово-маскировочную функцию пандектной системы по отношению к институту частной собственности <87>. -------------------------------- <86> С этой точки зрения особое положение занимает дореволюционный проект русского Гражданского уложения. Хотя он построен по пандектной системе, но обязательства занимают в нем последнее место, что не соответствует указанным выше тенденциям развития. Это объясняется, по-видимому, тем, что, заменяя систему Свода законов гражданских пандектной системой, составители Уложения отдали, однако, известную дань и системе Свода. Они расположили особенные части Уложения (семейственное, вотчинное (вещное), наследственное и обязательственное право) в той же самой последовательности, в которой правовые институты, соответствующие этим частям, располагаются в Своде законов гражданских. Однако дух времени сказался и в данном вопросе уже в том, что книга об обязательствах, хотя и занимавшая в проекте Уложения последнее место, была в первую очередь внесена (другие книги и вообще не успели быть внесены) в Государственную думу. <87> Указанных моментов не учитывает, в частности, А. Менгер в своей критике системы проекта германского Гражданского кодекса. С одной стороны, он находит странным тот приоритет, который отдан в этой системе обязательственному праву перед вещным. С другой стороны, он, однако, пытается объяснить этот приоритет тем, что в условиях "эпохи господства коммерческих интересов... внимание к выгодам купеческого класса перевешивает даже заботы о владельцах частной собственности" (Менгер Антон. Гражданское право и неимущие классы населения. Перевод с 3-го немецкого издания. СПб., 1906. Стр. 37 - 38). Эти соображения не выдерживают критики. Во-первых, "господство коммерческих интересов" характеризует не одну только данную эпоху в истории капитализма, а весь капитализм в целом. Во-вторых, именно в эту эпоху частная собственность сосредоточивается, как никогда ранее, в руках той части буржуазии, которая именуется у Менгера "купеческим классом". Поэтому противопоставление интересов частной собственности "выгодам купеческого класса" ничего здесь не может объяснить и само вообще лишено смысла.

Не лишено интереса, что и в этом направлении швейцарский Гражданский кодекс делает, после германского, дальнейший решительный шаг. Если в германском Кодексе вещное право (с основным своим институтом права собственности) хотя и уступило свое место обязательственному праву, но все же еще остается в центре системы, занимая в ней средний (3-я книга) раздел, то в швейцарском Кодексе вещное право уже отодвинулось далеко назад, на самое последнее место, пропустив впереди себя и семейное, и наследственное право. Тем самым и институт права собственности оказался "скромно" затаившимся в обтекаемых рамках вещного права, в самом дальнем углу Гражданского кодекса. То обстоятельство, что швейцарский Гражданский кодекс признается в буржуазной литературе наиболее совершенным образцом гражданско-правовой кодификации, придает этому классовому "маневру" пандектной системы еще большую знаменательность. В вопросе о пандектной системе и ее соотношении с другими системами гражданского права весьма показательно то извращенное толкование, которое встречается по этому вопросу в буржуазной юридической литературе. Таковы, в частности, следующие рассуждения Виндшейда. "Спорят о том, должна ли система гражданского права быть системою ПРАВ или системою ПРАВООТНОШЕНИЙ, другими словами, что должно быть основанием естественной связи юридических норм, СОДЕРЖАНИЕ ли предоставляемых ими ПРАВ или ЗНАЧЕНИЕ ЖИЗНЕННЫХ ОТНОШЕНИЙ, которые должны регулироваться юридическими нормами". Виндшейд склоняется в пользу второй системы, "системы правоотношений", системы, основанной на "значении жизненных отношений", которой, с его точки зрения, является пандектная система <88>. -------------------------------- <88> Windseheid B. Lehrbuch des Pandektenrechts. 7-е изд. Frankfurt a/M, 1891. Т. I. § 13. Прим. 2 Русский текст дается по переводу под редакцией С. В. Пахмана, с 3-го немецкого издания. Стр. 33. Прим. 2 (выделено нами. - В. Р.).

Где же выражена первая система - система прав, система, основанная на содержании предоставляемых юридическими нормами прав? Виндшейд оставляет этот вопрос без ответа. Но этот ответ вместе с более выразительным, чем у Виндшейда, противопоставлением двух систем дают авторы предисловия к упомянутому выше русскому переводу саксонского Гражданского уложения. Они противополагают эти две системы следующим образом. Одна из них характеризуется как такая, в которой "право существует лишь как право лица и... только как таковое, как спутник лица во всех его социальных отношениях, оно имеет цену", где "центром всего является лицо, и вокруг права собственности, как важнейшего имущественного права лица, группируется весь материал гражданского права, причем УПУСКАЕТСЯ ИЗ ВИДУ И РАЗРЫВАЕТСЯ ВНУТРЕННЯЯ СВЯЗЬ И СООТНОШЕНИЕ МЕЖДУ САМЫМИ ИНСТИТУТАМИ ГРАЖДАНСКОГО ПРАВА". Вторая система характеризуется как такая, в отношении которой "лежит иной, объективный взгляд на право", где "внимание обращается главным образом на ВНУТРЕННЮЮ ПРИРОДУ самих институтов гражданского права, и ввиду этого гражданское право рассматривается здесь не как система отдельных, субъективных прав, а как система правоотношений". Ко второй системе, "которая признается современной наукой единственно рациональной и возможной", указанные авторы относят саксонское Уложение, построенное, как известно, по пандектной системе, а также римские институции; к первой же системе - "например, прусское и австрийское Уложения", а также и французский Гражданский кодекс <89>. -------------------------------- <89> Саксонское Гражданское уложение / Пер. А. Х. Гольмстена, А. И. Лыкошина и А. К. Рихтера под общим руководством А. А. Книрима. СПб., 1885. Предисловие. Стр. XXXV - XXXVI, а также стр. XVI. (выделено нами. - В. Р.).

Таким образом, в буржуазной юридической науке к концу XIX века формулируются два положения: 1) отдается явное предпочтение пандектной системе перед системой основных действовавших тогда западноевропейских Кодексов (французского, прусского, австрийского); 2) утверждается, будто именно пандектная система имеет своим основанием "значение жизненных отношений", "объективный взгляд" на право, на "внутреннюю природу" юридических институтов, между тем как в системе указанных Кодексов "разрывается внутренняя связь и соотношение" между этими институтами. Оба эти положения весьма характерны. Первое подтверждает соображения (см. выше) о том, что к концу XIX века, на подступах к империализму, пандектная система уже в большей мере, чем другие, стоит в соответствии, выражаясь словами Манифеста Коммунистической партии, с "материальными условиями жизни" <90> буржуазии, с ее классовыми интересами. -------------------------------- <90> Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Т. 4. Стр. 443.

Этим объясняется и предпочтение, столь своевременно отданное пандектной системе как "единственно рациональной и возможной" представителями буржуазной юридической науки, предпочтение, свидетельствующее об их остром классовом чутье. Второе положение характерно уже в ином смысле. Построенной на формально-юридических основаниях, пандектной системе приписывается не свойственный ей учет "внутренней природы" институтов и "значения жизненных отношений", тогда как именно эта система, в целях усиления классовой маскировки "природы" и "значения" правовых институтов, "разрывает внутреннюю связь и соотношение" между ними. С другой стороны, этот "разрыв" приписывается системе, принятой во французском и других кодексах, хотя именно она гораздо более открыто выражает "внутреннюю связь и соотношение" юридических институтов, а следовательно, регулируемых ими "жизненных отношений" под углом зрения права частной собственности как основного института буржуазного общества. Таким образом, соотношение обеих систем дается в извращенном, "вывернутом наизнанку" виде, что лишний раз свидетельствует об извращенности самой буржуазной методологии, выдающей "черное" за "белое", а "белое" за "черное", усматривающей в формально-догматической характеристике институтов их "внутреннюю природу", а в систематике, построенной по признаку отношения их к институту частной собственности, - "разрыв внутренней связи" между ними. Эта систематика, основанная на принципе частной собственности, классифицирующая все или подавляющее большинство институтов гражданского права под углом зрения, определяемым их отношением к праву собственности, могла находить и находила себе применение в кодексах конца XVIII и первой половины XIX века, откровенно "исповедовавших" принцип частной собственности, выдвигавших его как свое победное знамя. Но уже на подступах к империализму эта систематика отвергается современной наукой якобы по причинам своего несовершенства, а в действительности как нежелательная по своей откровенности, как слишком открыто обнажающая основу основ буржуазного общества - уже утратившую свой ложный ореол священности частную собственность. Этого недостатка не имеет пандектная система, где принцип частной собственности, наоборот, скрывается в сложных формах догматических подразделений, хотя имеющих, конечно, своей подлинной основой частную капиталистическую собственность в ее различных состояниях и проявлениях. С другой стороны, пандектная система имеет в новых условиях материального существования буржуазии еще и то преимущество перед всеми прежними системами, что она, как уже отмечалось, дает более широкое юридическое выражение существенно возросшим в период империализма обязательственно-правовым формам частнособственнических отношений. Совместным влиянием обоих этих моментов и обусловлен в своей основе тот факт, что на идейное вооружение буржуазного общества в конце XIX и в начале XX века была предпочтительно принята пандектная система, господствующая и поныне в его гражданском праве. Так в разные периоды развития капиталистического строя служат его интересам, каждая по-своему, его гражданско-правовые системы: то более или менее четко выражая, то, наоборот (чего не делало право Древнего Рима), тщательно затушевывая в самих принципах своего построения ведущее значение института частной собственности, а тем самым и частнособственническую основу эксплуататорского общества.

Печатается по: Проблемы гражданского и административного права: Сборник статей, посвящ. памяти акад., докт. юрид. наук А. В. Венедиктова / Отв. ред. проф. Б. Б. Черепахин и др. Л.: Изд. Ленинградского университета, 1962.