Учебный год 22-23 / Дополнительная литература для чтения / Расторжение / Зейц А.Г. Влияние изменившихся обстоятельств на силу договоров (clausula rebus sic stantibus)

Цивилистическая мысль прошлого

237

без правового основания. Это последнее (cause, Rechtsgrund) не имеет ничего общего с теми субъективными целями одного или обоих контрагентов, с которыми оперирует Лохер.

Остановимся вкратце на понятии правового основания.

В процессе обмена люди отчуждают свое имущество, передают его во временное пользование и т.д. Волевой акт, посредством которого происходит передача имущества, называется предоставлением (Zuwendung).

Однако предоставление совершается не само по себе, но с определенной целью. Юристы различают две категории целей. Одна охватывает непосредственные цели (мотивы, побудительные причины): желание подарить дабы вызвать благодарность, или помочь в нищете, или доставить удовольствие одаряемому и т.д. Другая охватывает посредственные цели, необходимые для достижения первых, желание вызвать чисто правовые последствия, одарить, освободиться от долга. Вот эти-то объективные цели и составляют, по мнению юристов1, causa (основание) сделки.

Обычно различались три вида каузы: causa donandi (подарить), causa credendi (дабы получить эквивалент), causa solvendi (исполнить). В настоящее время выдвигаются другие формы, например causa cavendi (обеспечить) и т.д.

Нам кажется, однако, что центр тяжести этой проблемы лежит отнюдь не в целях контрагентов вызвать определенные правовые последствия. Кауза есть нечто объективное, совершенно независимое от намерений отдельных лиц. По своему существу она представляет цель не конкретного человека, но абстрактного товаровладельца. После блестящей работы Пашуканиса2 является совершенно излишним говорить о том обезличивании, которое претерпевает в процессе обмена живой человек, превращающийся в абстрактного субъекта права. Его субъективные цели и намерения, с которыми он вступил в обмен, также обезличиваются, отрываются от конкретной личности и становятся типическими целями товаровладельца, ибо здесь лица существуют друг для друга только как представители товаров – как товаровладельцы3.

Для А и Б цель передачи имущества – желание одарить, дабы вызвать обратный подарок или расположить в свою пользу нужного человека. Для оборота же выступает одна цель передачи – это causa donandi (желание одарить). Все же остальное не имеет никакого значения.

Итак, социологически основание сделки представляет цель не отдельного лица, но абстрактного товаровладельца.

1  Titze, Recht der Schuldverhältnisse, 1923, S. 30; Endemann, Lehrbuch des bürg. Recht, Bd. I, S. 284, 624; Cosack, op. cit., 1922, Bd. I, S. 151; A. Tuhr, Allgemeiner Teil des Schweizerischen Obligationenrechts, 1924, S. 178.

2  Пашуканис, Общая теория права и марксизм. 3  Маркс, Капитал, т. I, 1918, пер. Струве, с. 38.

ВЕСТНИК ГРАЖДАНСКОГО ПРАВА № 5 2013 ТОМ 13

238

Догматически же она может быть определена, как «обычная, типическая, преследуемая предоставлением имущества цель оборота, тесно связанная с вызываемыми ею правовыми последствиями» (Ленель).

Она настолько абстрагируется от намерений отдельных контрагентов, что некоторые юристы видят в ней цель не сторон в сделке, но цель самой сделки1. Она так тесно связывается с судьбой сделки, что если сделка, имеющая целью подарить имущество, заключается в форме купли-продажи, то к ней все же применяются правила о дарении, ибо ее основание – causa donandi, – несмотря на другую форму, остается незыблемым. Таковы случаи так называемых притворных сделок. Здесь закон считается не с мнимыми сделками, но с тем действительным передвижением имуществ, которое они вызывают.

В отличие от субъективных, чисто психических целей (мотивов), кауза представляет собой лежащую в основе сделки ее существенную часть.

И только отсутствие этого именно основания и делает возможным предъявление иска о неосновательном обогащении.

Отпадение же лохеровской цели сделки не может вызвать такого юридического эффекта. Лохер и Хенле в подтверждение своих взглядов ссылаются на § 812, говорящий о наступлении обязанности к возврату полученного, когда «с предоставлением по содержанию сделки желаемые последствия» не наступили. Однако эта статья предусматривает совершенно другое, чем это кажется Лохеру. § 812, допуская требование возврата полученного в случаях, когда «с предоставлением по содержанию сделки желаемое последствие» не наступило, этим самым вносит в Гражданское уложение римскую condictio causa data causa non secuta2 (сокращенно – condictio ob causam).

Уже само ее название показывает, что дело идет здесь об иске из неосновательного обогащения, как и в других случаях при отсутствии основания сделки (causa). В самом деле, обратимся к рассмотрению тех примеров, которые обычно выставляются юристами3 для характеристики condictio ob causam. Как отмечал Эннекцерус, желаемый результат могут составлять или действия получателя, или какое-нибудь другое событие. Ненаступление их приводит к иску из неосновательного обогащения.

К первой группе относятся:

1)выдача расписки в ожидании платежа (платеж не состоялся);

2)выдача векселя для будущего долга (заем не состоялся);

1  Oertmann, op. cit., S. 54; Enneccerus, op. cit., Bd. I, S. 622; Titze, op. cit., S. 121; Endemann, op. cit., S. 218.

2  Planck, op. cit., S. 510. Дернбург переводит это выражение, как condictio из-за того, что не воспоследовало основание предоставления, сделанного в виду этого основания (Пандекты, обязательственное право, М., 1911, с. 367). Название чрезвычайно удачно выражает сущность этой condictio.

3  Enneccerus, ibid.; Cosack, op. cit., S. 712.

Цивилистическая мысль прошлого

239

3)уплата процентов по долгу вперед (долг досрочно прекращается);

4)уплата арендатором арендной платы раньше времени (дом конфискован);

5)дарение под возложением и т.д.

Ко второй группе Эннекцерус относит:

1)выдачу приданого перед свадьбой (брак не состоялся);

2)предоставление имущества в ожидании наступления условия (условие не наступило) и т.д.

Вглядываясь внимательно в эти случаи, мы замечаем, что иск из неосновательного обогащения возникает здесь только потому, что предоставление имущества произошло без правового основания. В отличие от других кондикций, предусматривающих или отпадение основания, или отсутствие его вначале, и здесь, как совершенно верно отметил Планк1, «предоставление делается в ожидании, что наступят такие условия, которые создадут правовое основание для предоставления. Если не создаются в будущем основания для перехода имущества, наступают правовые последствия § 812. Таким образом, иск из неосновательного обогащения вытекает здесь не из ненаступления по содержанию сделки желаемого результата, но из отсутствия каузы, не создающейся вследствие ненаступления по содержанию сделки желаемых последствий»2.

Само по себе неосуществление желаемых последствий не может оказать влияния. А заключил с Б договор о найме помещения для винной лавки. Вследствие объявления войны запрещается продажа спиртных напитков. Можно ли говорить здесь о неосновательном обогащении, если договор будет сохранен? Несомненно, нет, ибо основание сделки остается в силе и почти при всех случаях, охватываемых cl. r. s. st., изменение не затрагивает основания сделки. Говорить же о неосновательном обогащении при наличии основания сделки не приходится.

Втом-то и трудность проблемы, что имеющееся здесь обогащение, несомненно, несправедливое, является в то же время юридически обоснованным.

Итак, попытка воспользоваться иском о неосновательном обогащении в случаях последующих изменений оказывается неудачной3.

1  Планк (Planck, указ. соч., с. 581) относит сюда некоторые другие случаи, когда желаемый результат был вначале невозможен, например предоставление должником несуществующего предмета или уплату денежной суммы для погашения мнимого Reallast (обязанность периодических платежей с земельного участка). Но в первом случае мы имеем дело с правом требовать расторжения сделки и с condictio indebiti – во втором.

2  Поэтому неправ Дернбург (Пандекты, 1911, т. II, с. 308), когда он пишет: «Многие видят основание настоящей кондикции в том, что не осуществилось известное предположение. Такой взгляд нельзя назвать безусловно неправильным, но, согласно изложенному, лишь те предположения принимаются в соображение, которые являются составными частями сделки». Несомненно, что предположение имеет здесь значение не само по себе, но лишь потому, что вследствие его неосуществления не создается основания сделки.

3  В советской литературе Гурвич в статье «Институт неосновательного обогащения в основных чертах по Гражданскому кодексу» (Советское право, 1925, № 2), понимая достаточность основания в смысле эквивалентного отношения между предоставлением в его общей ценности и значении

ВЕСТНИК ГРАЖДАНСКОГО ПРАВА № 5 2013 ТОМ 13

240

Возникает вопрос: может ли само по себе отпадение цели, хотя бы, по Лохеру, и внесенной через соглашение сторон в содержание сделки, привести к расторжению сделки? Такой результат возможен или на основании воли сторон, выраженной в их соглашении, или на основании предписания правопорядка.

Обратимся к первому случаю и возьмем приведенный выше пример: А и Б заключили договор о найме помещения для производства торговли спиртными напитками. Цель сделки прекрасно известна сторонам и упоминается в договоре. По Лохеру, перед нами по содержанию сделки желаемое последствие, которое, однако, не наступает вследствие запрещения торговли спиртными напитками. Можно ли здесь отступиться от договора, обосновывая свой отказ на заключенном между сторонами соглашении? Конечно, нет. Утверждая противное, мы тем самым придаем волеизъявлению сторон отрицательное значение, которого они не имели, и возвращаемся к фикции молчаливой оговорки. Во-вторых, если кредитор и заключил сделку с целью предоставить должнику помещение для торговли спиртными напитками, то из этого еще не следует, что он связывал с осуществлением этой цели судьбу сделки, ибо для него может быть решительно безразлично, будет ли помещение использоваться как винная лавка или как бакалейная. Очевидно, что на обоюдном соглашении обосновать расторжение договора нельзя. Более последователен в этом отношении Штампе1, воскрешающий взгляд Прусского земского уложения и его творца Суареца. Он сводит cl. r. s. st. главным образом к случаям нарушения (почти повреждения) целей сторон, причем, в противоположность Лохеру, для него является достаточным нарушение цели одной стороны, лишь бы она была известна другому контрагенту.

Не говоря уже о том, что cl. r. s. st. не может быть сведена только к повреждению цели, его точка зрения не может быть признана, ибо, несмотря на все стремления Штампе принимать во внимание причины, размер и т.д. повреждения цели, она приводит к признанию решающего для судьбы сделки значения за мотивом, тогда как мотивы сторон, стоящие вне сделки, не могут оказать на нее никакого влияния.

Наконец, последней группой очерченных нами субъективных теорий являются теории, стремящиеся свести cl. r. s. st. к толкованию в соответствии со ст. 157 BGB.

и тем предоставлением, которое оно призвано оправдать, считает возможным иск из основательного обогащения, если вследствие изменения экономической конъюнктуры это эквивалентное отношение нарушилось. При таком понимании достаточности мы должны прийти к выводу, что достаточное основание имеют только двусторонние договоры, ибо только при них можно говорить об эквивалентном отношении между предоставлениями, а все остальные сделки, в том числе и дарение, совершаются без достаточного основания. Достаточность основания нужно понимать отнюдь не в смысле его эквивалентности, ибо иначе любая убыточная сделка окажется лишенной достаточного основания. Достаточность основания – это его правокачественность, вернее, возможность давать правовое обоснование предоставлению.

1  Stampe, Richtslinien für die clausula Praxis, Jherings Jahrbücher, Bd. 72, S. 372. Наряду с Parteizweckstörungen он различает и Erfolgstörungen, но твердой разницы между этими двумя понятиями провести нельзя.

Цивилистическая мысль прошлого

241

Остановимся только на наиболее типичной теории, выдвинутой Хаусманом (Hausmann) и развитой Титце, кладущей в основание cl. r. s. st. понятие договорного риска. «Договоренный риск означает договорное обременение одной стороны хозяйственно выгодными последствиями случая изменения существующих при заключении договора обстоятельств», – говорит Титце1. Там, где этот риск падает на одну из сторон, она должна исполнить договор, даже если вследствие изменившихся обстоятельств это оказывается для нее убыточным, и наоборот, там где на нее не ложится риск, она в этом случае не является связанной договором.

На кого падает риск, это решается в каждом конкретном случае по совокупности всех обстоятельств дела. Однако нужно иметь в виду, что каждой сделке присущ соответствующий ее природе риск. Например, при безвозмездных договорах на должника ложится, несомненно, меньше риска, чем при таких возмездных договорах, как поставка, подряд и т.д.

В отношении же договоров, заключенных до войны, ввиду того, что нельзя было предусмотреть заранее столь значительное хозяйственное потрясение2, риск не может считаться принятым на себя стороной. Установить размеры принятого на себя стороной риска – это дело толкования соответственно со ст. 157 BGB.

Подходя к оценке этой теории, нужно отметить, что она страдает крупными недостатками. Цель толкования – выяснение смысла изъявленной воли, и толкователь ищет действительную волю из волеизъявления и иных для толкования важных обстоятельств.

Но воля является решающей лишь постольку, поскольку она нашла свое выражение в изъявлении, замечает Эннекцерус. Если воля стороны не изъявлена, она не может иметь никакого юридического значения. В большинстве случаев клаузулы о ясно выраженной воле сторон возложить на кого-либо из них риск последующих изменений не может быть и речи. Следовательно, остается только одно молчаливое волеизъявление. Не говоря уже о том, что само понятие молчаливого изъявления подвергается в науке гражданского права большому сомнению

1  Titze, Richtermacht und Vertragsinhalt, Tübungen, 1921, S. 20–30; Recht der Schuldverhältnisse, 1923, S. 53; Dernburg, Bürg. Recht des deutschen Reichs und Preussen, 1899, Bd. II, § 111.

Близкие к этой теории взгляды развивал в дореволюционной русской литературе Гусаковский (Ответственность за неисполнение договоров, Журнал Министерства юстиции, 1913, № 8 и 9). Он писал: «Все вообще договоры в громадном большинстве случаев заключаются расчете на то, что исполнение установленных ими обязательств будет иметь место при обычных условиях». Если стороны желают обеспечить исполнение договора при всех обстоятельствах, то они должны внести соответствующие условия. Если они не сделали этого, то в случае чрезвычайных изменений, когда исполнение может последовать только с несоразмерными затратами, должник должен быть освобожден от ответственности не по отсутствию с его стороны вины в неисполнении обязательств, но по отсутствию самой обязанности его исполнить договор при изменившихся обстоятельствах (Журнал Министерства юстиции, 1913, № 8, с. 45–46).

2  Указ. соч., т. II, ч. 2, с. 534; так же – и сам Титце (указ. соч., с. 12): «Объектом толкования всегда является изъявление воли сторон, но никогда за этим изъявлением стоящая воля (Geschäftswille) контрагентов».

ВЕСТНИК ГРАЖДАНСКОГО ПРАВА № 5 2013 ТОМ 13

242

(Эрлих и Вендт), следует отметить, что, пользуясь этой юридической фигурой, мы неизменно приходим к уже разобранному нами учению о молчаливой оговорке. Объект толкования составляет только то, что было изъявлено. Там же, где изъявления не было (случаи клаузулы), мы имеем дело не с толкованием, но с дополнением договора на основании ст. 157 BGB. Здесь уже выступает на первый план не воля субъектов, но объективная оценка обстоятельств со стороны суда, приводящая к внесению им в содержание договора известных дополнений. «При восполнении пробелов в договоре, – говорится в одном из решений Рейхсгерихта1, – дело идет не о дополнении договорной воли сторон, но всегда о дополнении самого договора». Толкование охватывает случаи выяснения изъявленной воли субъекта, тогда как дополнение касается того, что не было изъявлено. Титце пытался отождествить толкование договора с его дополнением. Однако его взгляд неправилен, ибо если толкование оперирует с изъявленной волей сторон, то дополняющее (Ergänzung) толкование дополняет эту волю правилами, установленными нормами правопорядка. Совершенно прав Манигк2, замечающий, что «это не установление действительной воли, но объективированное толкование соответственно ст. 157 BGB». Также и Леман отказывается видеть в этих случаях толкование.

Толкование согласно ст. 157 BGB опирается, таким образом, не на волю сторон, но на нормы правопорядка, а следовательно, оно тогда только может привести к освобождению должника от исполнения, когда этого требует правопорядок.

Мы рассмотрели целый ряд теорий, объединяемых одним общим стремлением сохранить неприкосновенность принципов буржуазного гражданского права. Стараясь спасти незыблемость договоров, они пытаются свести действие cl. r. s. st. к воле самих субъектов. Вместо трезвого анализа существующих отношений они оперируют с фикциями молчаливого условия, оснований сделки и т.д., стремясь прикрыть ими изменения в праве, вызываемые жизнью. Воля сторон – вот исходный пункт всех их построений. Даже вторжение государственной власти в совершение договоров они пытаются приравнять к воле сторон. Титце3 затрачивает много остроумия, чтобы доказать, что предписываемые правопорядком для помощи волеизъявлению сторон правовые последствия равны по своей договорной природе правовым последствиям, устанавливаемым соглашением сторон. Мы уже видели, что сами по себе эти конструкции страдают глубочайшими противоречиями и не в состоянии объяснить действительность, ибо центр тяжести проблемы лежит не в молчаливой воле сторон или предположении, но в чем-то другом. И это другое есть требование самого правопорядка как системы опреде-

1  Цит. по: Титце, указ. соч., с. 17.

2  Manigk, Auslegung, Handwörterbuch der Rechtswissenschaft, 1926, Bd. I, S. 151; Lehmann, op. cit., S. 152. Критику этой теории дают Крюкман (Krückmann, op. cit., S. 189) и Эртман (Oertmann, op. cit., S. 115).

3  Указ. соч., с. 6.

Цивилистическая мысль прошлого

243

ленных общественных отношений. К этому предписанию правопорядка и сводит действие клаузулы вторая группа теорий – объективные теории, переносящие, по меткому выражению Эртмана, центр тяжести со слова «clausula» («оговорка») на «rebus sic stantibus» («обстоятельство, как оно есть»1).

Отсутствие специального предписания законодателя заставляло искать основание для cl. r. s. st. в общих принципах права. По этому пути и пошел Крюкман, которому принадлежит честь первой серьезной разработки проблемы в годы войны.

Для Крюкмана2 cl. r. s. st. находит свое объяснение в двусторонности договоров (Synallagma), требующей равновесия между исполнением и контрисполнением. Там, где это равновесие нарушается, на помощь приходит cl. r. s. st. По Крюкману, однако, cl. r. s. st. не составляет единого принципа действующего права. Она выступает в пяти формах: 1) серьезной сомнительности встречного исполнения (beachtliche Ungewissheit der Gegenleistung) (§ 610, 321 BGB); 2) невозможности осуществления права; 3) невменения собственного исполнения (Nichtzumutbarkeit der Eigene Leistung); 4) отпадение интереса (Untergang oder Ruhen des Interesse); 5) достижения цели (Zweckerreichung).

В остальных случаях применение cl. r. s. st. зависит от особенности отдельных правоотношений. Это расщепление единого понятия на ряд случаев вместе с путаной терминологией составляет, несомненно, крупный недостаток конструкции Крюкмана. Он различает, например, Unmöglichkeit der Leistung и Unmöglichkeit der Erfüllung. Другим недостатком Крюкмана является то, что у него cl. r. s. st. охватывает случаи не только последующих изменений, но и предшествовавших договору и ставших известными после (§ 284). Этим самым происходит смешение с ошибкой (заблуждением).

Более тщательно развита Крюкманом эта точка зрения в статье «Kalkulationsirrtum und ursprüngliche Sinn-, Zweck-, Gegenstandslosigkeit (Arch. f. d. civ. Praxis, 1928, Bd. 8, Heft 2, S. 157–204). Крюкман рассматривает здесь случаи клаузулы с точки зрения ошибки в калькуляции. Ошибка в калькуляции, происшедшая вследствие заблуждения сторон о существовании известных обстоятельств или вследствие изменения этих обстоятельств, дает иск из неосновательного обогащения (§ 813 BGB), если она приводит к нарушению эквивалентного соотношения в двусторонних договорах или если вообще исполнение обязательств делается бессмысленным для сторон, выходящим за разумно желаемые пределы, ибо иначе становится бессмысленным и недостижимым желаемый резуль-

1  Указ. соч., с. 148. Собственно говоря, при такой постановке вопроса от cl. r. s. st. остается только одно имя.

2  Krückmann, Clausula rebus sic stantibus, Tübingen, 1918, S. 32.

Благодаря неясности выражения в литературе имеются некоторые противоречия о формах cl. r. s. st.: по Крюкману, Эртману и Бёкелю, можно говорить только о трех первых формах; по Лохеру, о всех пяти. Последнее мнение кажется мне более правильным (см.: Крюкман, указ.

соч., с. 131, 131, 221, 302).

ВЕСТНИК ГРАЖДАНСКОГО ПРАВА № 5 2013 ТОМ 13

244

тат (Erklärungserfolg). Однако ошибаться можно только в том, что может быть известно. Основание разрушительного действия ошибки на силу сделки кроется в несоответствии между целью волеизъявления и самим волеизъявлением, определяемым чисто внешними обстоятельствами. Это несоответствие, возникающее вследствие незнания или заблуждения, может существовать только в момент заключения сделки. Последующие же изменения не меняют отношения между целью волеизъявления и самим волеизъявлением. Они по-прежнему соответствуют друг другу. Воля имеет решающее значение только для волеизъявления. Результаты же этого волеизъявления не зависят от воли и даже могут наступать вопреки ей. В постулате современной юриспруденции – «ошибка может быть только в момент заключения сделки» – сознательно или бессознательно находит отражение основная особенность товарного общества – закон гетерогении целей, столь блестяще разработанный Марксом и Энгельсом.

Указанных недостатков лишена теория, видящая правовое основание освобождения должника в содержащемся в § 242 BGB принципе невменения1. В силу § 242 BGB (ей соответствует § 150 IIIвейцарского обязательственного закона) должник обязан так чинить удовлетворение, как этого требует добросовестность (Treu und Glauhen) сообразно с обычаями оборота (Verkehrssitte). Означая по своему прямому смыслу, что должник обязан исполнить обязательство добросовестно, он в то же время имеет чисто отрицательное значение, устанавливая границы этой обязанности. Если должник обязан исполнить лежащие на нем обязанности сообразно с принципом доброй совести, то и кредитор может требовать исполнения только там, где оно соответствует § 242. Если же принцип доброй совести становится в противоречие с требованиями кредитора об исполнении, должник свободен. Исполнение принятой им на себя обязанности не вменяется ему правопорядком.

Таким образом, «принцип невменения», по словам Ниппердея, есть тот господствующий во всей области обязательственного права принцип, что всем обязательствам присущи границы их обязанности2. Cl. r. s. st. есть одна из форм проявления этого принципа. Наряду с ней существуют и другие формы проявления, например отказ от договора вследствие наличия серьезного к тому основания (§ 626 BGB).

Все, что противоречит принципу доброй совести, сообразно с обычаями оборота не может быть вменено должнику.

Но что же такое добрая совесть и где ее границы? Буржуазная юриспруденция потратила много усилий для ее объяснения. Выдвигались различные теории – начиная с принципа любви Петражицкого и кончая верностью данному слову

1  Nipperdey, Kontrahierung und diktierter Vertrag, 1920, S. 105, 110, 140; он же, Vertragstreue und Nichtzumutbarkeit der Leistung, 1921; Goldschmidt, Reichswirtschaftrecht, 1923, S. 134; A. Tuhr, op. cit., 1925, S. 565; Enneccerus, op. cit., Bd. 1, § 261; Cosack, op. cit., 1922 S. 171.

2  Vertragstreue und Nichtzumutbarkeit der Leistung, 1921, S. 31.

Цивилистическая мысль прошлого

245

Шнейдера1 и др. Не подлежит, однако, сомнению, что принцип доброй совести в буржуазной юриспруденции понимается в двояком смысле: с одной стороны, как некая подсобная норма, корректив к положительному праву, объективное мерило, регулирующее отношения между людьми; с другой стороны, как определенное поведение или сознание того или иного лица.

В своем первом значении принцип доброй совести и получает такое громадное значение в системе современного гражданского права.

Означая собой связанность частных интересов с интересами целого, подчинение каждого лица идее общего блага, этот принцип в его объективном значении приобретает большую роль лишь в гражданском праве эпохи зарождения империализма, когда понемногу начинает появляться на божий свет идея социальной функции, делающая еще пока робкие шаги, когда старый индивидуализм начинает понемногу отходить прочь. Но каково же содержание этого принципа? Совершенно правильно на этот вопрос отвечает Новицкий: «Так как назначение этого вспомогательного критерия сводится к обслуживанию интересов гражданского оборота, то здесь в его воззрениях и нужно искать для каждого данного момента ответ на вопрос, каков смысл и содержание этого критерия»2.

Таким образом, добросовестность определяется интересами оборота. В момент серьезных хозяйственных потрясений требования добросовестности отличаются от требований доброй совести в обычное время. На этом Ниппердей строит свою теорию внешней и внутренней верности договору, очерченную уже во введении.

Там, где происходит глубокое, непредвиденное расхождение между ценностью исполнения и контрисполнения, было бы несправедливо, по Ниппердею, – противно правовой морали – заставлять должника исполнять лежащие на нем обязанности, ибо двусторонний договор отнюдь не есть твердая неизменная величина – он имеет функциональное значение служить обмену соответствующего предоставления на соответствующий эквивалент3 («Der gegenseitige Vertag keine feste, unveränderte Grösse ist sondern die funktionelle Bedentung hat für die angemessene Leistung ein angemessener Aequivalent einzutauschen»).

1  Сводку мнений дает Новицкий (Принцип доброй совести в проекте обязательственного права, Вестник гражданского права, 1916, № 6, 7, 8); см. также его статью «Обычаи гражданского оборота в проекте Гражданского уложения» (там же, 1915, № 1).

2  Принцип доброй совести, с. 66.

3  Для Ниппердея принципы ст. 242 и 826 BGB суть проявление одного и того же начала правовой морали, правовая мораль есть ухудшенная чистая мораль (vergröberte reine Moral). Она представляет собой этический минимум (см.: Kontrahierungszwang, 1920, S. 67). Таким образом, в системе гражданского права получает серьезное значение различие между юридической равносправедливостью и справедливостью в моральном смысле. См. выступление Разумовского подокладуСтаросельскоговКоммунистическойакадемии(Революцияправа,1927,№2,с.99).На принципах морали основывает возможность пересмотра и погашения договоров Риперт (Ripert, La régle morale dans les oblgations civiles, 1927, p. 135–162). Для него эквивалентность важна несамапосебе,нолишьпосколькуеенарушениеприводитктому,чтоосуществлениекредитором своего права представляет несправедливость, противоречащую правилам морали.

ВЕСТНИК ГРАЖДАНСКОГО ПРАВА № 5 2013 ТОМ 13

246

Вот почему в силу принципа доброй совести должнику не может быть вменено здесь в обязанность исполнение договора. Для марксиста нетрудно видеть, что за этими отвлеченными этическими соображениями находятся живые, облеченные в плоть и кровь интересы оборота, обосновывающие невменение исполнения, ибо, как говорил Маркс, «справедливость сделок, совершающихся между агентами производства, основана на том, что эти сделки как естественное следствие вытекают из отношений производства. Содержание это [т.е. содержание сделки А и Б] является справедливым, если оно соответствует способу производства и адекватно ему»1.

Мировая война и следовавшие за ней изменения вызывали ненормальные условия. Исполняя свою обязанность, должник не мог более рассчитывать на получение хотя бы приблизительного эквивалента. Этим самым делался невозможным самый обмен, ибо обмен всегда предполагает передвижение равных ценностей2. При таких условиях интересы оборота требовали освобождения должника от лежащих на нем обязанностей. Это требование, шедшее под флагом справедливости, получило свое юридическое выражение в развитом юристами принципе невменения. «Вопрос о выходящих за пределы обязательства затруд-

1  Капитал, т. III, ч. I, с. 324.

2  Конечно, эквивалентность важна не по содержанию, но по форме, и только в этом смысле можно говорить о том, что нет неэквивалентного обмена. Обмен между капиталистом и рабочим, неэквивалентный по существу, эквивалентен по форме, ибо зарплата выступает как цена рабочей силы.ВозражениеЛобе,Бёкеляидр.отом,чтоэквивалентностьнеимеетзначения,ибо,стремясь кприбыли,стороныисключаюттемсамымэквивалентность,представляетсобойплодюридического недомыслия. «Ибо при товарном обмене обмен эквивалентов существует только в среднем, а не

вкаждомотдельномслучае»(Маркс,КритикаГотскойпрограммы,1925,с.54).Интересноотметить, что гражданское право знает случаи, где неэквивалентность по содержанию оказывает серьезное влияние на судьбу сделки. Здесь количественное нарастание как бы вызывает качественный результат.Сделкаделаетсянесправедливой.Таковыслучаиlaesio enormis (чрезмернойубыточности).

Вэпоху разложения Римской империи законом Диоклетиана было установлено, что продавец, получившийменееполовиныстоимостипроданнойвещи,можетрасторгнутьдоговоркупли-продажи.

ВСредние века это правило было распространено и на покупателя, заплатившего вдвое больше стоимостивещи.Сзарождениемкапитализмапротивlaеsioеnormisвыступилашколаестественного права,вособенностиТомазий,считавший,чтокаждыйдолжензаботитьсясампосебеикаждаявещь стоитстолько,сколькозанеедадут.Чрезвычайноинтересныепренияразгорелисьвофранцузском Государственном Совете по вопросу о laеsio еnormis при обсуждении проекта Code Civil. Порталис

всвоей речи указывал, что по самому своему назначению договор должен обеспечить каждой стороне соответствующий эквивалент взамен данного. Было бы совершенно несовместимым

стребованиями права и справедливости, если бы договор предоставлял одному все, другому – ничего. Поэтому полное несоответствие условленной цены со стоимостью проданного имущества глубоко нарушает самую природу договора купли-продажи. Поддержанная Наполеоном, эта точка зрениябылачастичновнесенавCodeCivil(art.887,1118).Ондопускаетрасторжениедлядоговоров малолетних, а также при разделе и продаже недвижимости, причем в последнем случае убыток должен быть свыше 7/12 стоимости. Средневековое учение сохранено Австрийским уложением (см.: A. Ehrenzweig, op. cit., Bd. II, § 325; см. также: Гусаковский, Чрезмерная убыточность продажи какоснованиедлярасторженияэтогодоговора,Право,1916,№38).Преследуемыесовременными законодательствами кабальные сделки имеют мало общего с laеsio еnormis. Подробно вопрос изложен у Риперта (указ. соч., с. 109–133).