Учебный год 22-23 / И. Чупрунов - Преимущественные права

ВЕСТНИК ГРАЖДАНСКОГО ПРАВА № 4 2020 ТОМ 20

164

отказаться от акцептованного правообладателем договора, но только в случае, если у грантора есть обоснованные ожидания в отношении того, что правообладатель не сможет исполнить условия указанного договора, а также (б) взыскать с правообладателя убытки, вызванные заключением договора без намерения его исполнять (включая потери, вызванные утратой возможности заключить договор с контрагентом). По сути, речь идет об отказе от договора в связи с его очевидным предвидимым нарушением (п. 2 ст. 328 ГК)1. Подобный гибкий вариант конструирования преимущественного права в рамках фазы ожидания создает сбалансированную модель, предотвращающую злоупотребления как со стороны грантора (направляющего извещение без намерения продавать), так и со стороны правообладателя (акцептующего оферту без намерения покупать). При этом, если правообладатель полагает, что грантор необоснованно отказался от акцептованного соглашения, он не лишен возможности обратиться в суд с требованием о признании отказа от договора не имеющим юридической силы.

Как следствие, формулировки Закона об ООО, прямо квалифицирующие уведомление со стороны грантора в качестве оферты, представляются правильными, в отличие от буквального текста ГК и Закона об АО, использующего термин «извещение». Впрочем, ничто не мешает судам с учетом политико-правовых соображений, изложенных выше, аналогичным образом толковать и нормы ГК, и положения Закона об АО, поскольку указанный буквальный текст сам по себе не предопределяет невозможность квалификации соответствующего сообщения в качестве оферты. Тем более, абз. 1 п. 4 ст. 7 Закона об АО в любом случае требует, чтобы «извещение» грантора содержало «указание на количество отчуждаемых акций, их цену и другие условия отчуждения акций», что легко позволяет признать его офертой. Право грантора отказаться от договора в случае, если правообладатель очевидно не сможет исполнить договор, также не требует какихлибо дополнительных изменений в законодательство, так как должно выводиться из общих положений об отказе от договора в случае наличия предвидимого нарушения (п. 2 ст. 328 ГК).

Таким образом, с политико-правовой точки зрения следует квалифицировать уведомление, направляемое грантором в пользу правообладателя о намерении произвести отчуждение доли, в качестве оферты, которая может быть акцептована правообладателем. При этом, с учетом соображений о диспозитивности конструкции преимущественного права, изложенных в разд. 3, речь должна идти лишь о дефолтной системе регулирования – ничто не мешает участникам корпорации иным образом урегулировать данный вопрос (и, например, лишить правообладателя права акцептовать оферту), поскольку это в любом случае не затрагивает интересов третьих лиц.

1  См. об этом: Карапетов А.Г. Основные тенденции правового регулирования расторжения нарушенного договора в зарубежном и российском гражданском праве: дис. … докт. юрид. наук. М., 2011. С. 152–153, 360–370.

ПРОБЛЕМЫ ЧАСТНОГО (ГРАЖДАНСКОГО) ПРАВА

165

6.3. Выводы

В результате анализа конструкции преимущественного права в рамках фазы ожидания можно сделать следующие промежуточные выводы:

(1)В фазе ожидания у правообладателя имеется право требования к грантору, которому корреспондирует обязательство не отчуждать долю, не предложив

еек покупке правообладателю.

(2)Последствием нарушения данного права требования является возможность взыскать убытки, выходящие за рамки позитивного интереса из договора между грантором и правообладателем, возникающего в результате реализации преимущественного права. «Перевод прав и обязанностей» не может рассматриваться в качестве меры ответственности за нарушение грантором указанного права требования.

(3)Уведомление об отчуждении доли, направляемое грантором в адрес правообладателя, должно квалифицироваться в качестве оферты. Как следствие, в фазе ожидания правообладатель может приобрести секундарное право на акцепт такой оферты (если она была направлена). При этом правообладатель может быть обязан предоставить обеспечение в отношении уплаты покупной цены (если контрагенту была предоставлена рассрочка), а у грантора должна быть возможность отказаться от договора при наличии предвидимого нарушения обязательств со стороны правообладателя.

7.Активная фаза преимущественного права

Теперь надлежит разобраться с более сложным сущностным вопросом: в чем именно состоит эффект от реализации правообладателем секундарных (преобразовательных) возможностей во время активной фазы? Такие секундарные возможности являются центральным элементом всей конструкции преимущественного права, а потому заслуживают наиболее пристального внимания.

7.1. Место преимущественного права среди иных секундарных прав

Начать следует с того, чтобы попробовать разобраться, может ли преимущественное право быть признано разновидностью какой-либо иной категории секундарных прав, как это иногда предлагается в иностранной цивилистической доктрине, или же должно считаться особой и самостоятельной их категорией1.

Во-первых, рассмотрим квалификацию преимущественного права в качестве секундарной возможности, проистекающей из «двойной условной продажи» (Bedingungstheorie). Подобные воззрения традиционно являлись весьма распространенными в немецкой судебной практике и работах отдельных авторов.

1  См. подробнее о разных взглядах на этот вопрос в немецкой доктрине (где он наиболее детально разработан) в разд. 4.5.

ВЕСТНИК ГРАЖДАНСКОГО ПРАВА № 4 2020 ТОМ 20

166

Рассматриваемая теория является весьма умозрительной попыткой сугубо догматического объяснения специфических норм немецкого закона (что признается многими немецкими авторами). Устранение в ГГУ формальных требований для реализации преимущественного права можно было бы признать исключением из общего правила, обусловленным тем, что в противном случае преимущественное право в принципе невозможно было бы осуществить во внесудебном порядке (в отсутствие содействия со стороны грантора). Вместо этого часть немецкой доктрины изобретает фигуру «двойной условной продажи» и объявляет соглашение, устанавливающее преимущественное право, условным договором купли-продажи. Данная фигура выглядит весьма спорной: в таком случае мы вынуждены объявить, что грантор в момент заключения указанного соглашения выражает волю на передачу права на предмет купли-продажи в пользу правообладателя при условии, что он в последующем заключит договор, создающий обязательство о передаче того же права контрагенту. Подобный подход выглядит не только схоластическим и оторванным от реального положения вещей, но и чрезвычайно внутренне противоречивым1.

Во-вторых, необходимо проанализировать квалификацию преимущественного права покупки в качестве разновидности прав из опциона (безотзывной оферты) (Offertentheorie).

Данный подход в целом выглядит намного более логичным, чем Bedingungstheorie. Преимущественное право конструируется в качестве права из совершенно особой разновидности опциона, условием для акцепта по которому является продажа доли контрагента. Хотя данное условие является абсолютно потестативным, в данном случае это является допустимым, поскольку оно лежит на стороне кредитора, а не должника2.

В немецкой доктрине против рассматриваемой теории порой выдвигаются аргументы, связанные с тем, что она не может объяснить, почему законодатель освобождает правообладателя от необходимости соблюдать форму волеизъявления при осуществлении преимущественного права, в то время как акцепт по опциону должен всегда быть в той форме, какая предписана для заключаемого договора. Следует согласиться с K. Schurig в том, что подобная критика не выглядит слишком убедительной3. Она основывается на неудачных попытках концептуализировать с доктринальной точки зрения законодательные требования к форме, в то время как последние всегда имеют под собой сугубо политико-правовые, а не догматические соображения (удобство сторон, определение предмета и распределение бремени доказывания в суде и т.д.). В любом случае приведенная критика нерелевантна с точки зрения российского права.

1  См. схожую критику: Rü̈egg J. Op. cit. Rn. 73; Naudé T. The Legal Nature of Preference Contracts. P. 84–85.

2  См.: Naudé T. The Legal Nature of Preference Contracts. P. 84–85. 3  См.: Schurig K. Op. cit. S. 82.

ПРОБЛЕМЫ ЧАСТНОГО (ГРАЖДАНСКОГО) ПРАВА

167

Тем не менее рассматриваемая теория страдает схожими с Bedingungstheorie недостатками, поскольку искусственным образом пытается приравнять преимущественное право покупки к иной (более понятной) категории гражданских прав. Искусственность в данном случае очевидно проявляется в том, что условия, на которых может быть акцептована оферта грантора, кристаллизуются только в тот момент, когда грантор заключает договор с контрагентом. Иными словами, оферта становится «полноценной» только тогда, когда грантор уже договорился продать имущество кому-то еще.

Кроме того, Offertentheorie вынуждена по-разному объяснять источник преимущественного права в зависимости от того, идет ли речь о таких преимущественных правах, которые создаются в силу договора или в силу иных юридических фактов, указанных в законе1. В первом случае действительно можно потенциально вести речь о некотором опционе, предоставляемом одной из сторон. Во втором же случае если «опцион» и может быть сконструирован, то это будет какой-то специфический «опцион», возникающий в силу закона, что не до конца сочетается с тем, что в основе преимущественного права Offertentheorie видит безотзывную оферту со стороны участника оборота.

Наконец, ключевой недостаток рассматриваемой теории состоит в том, что она не способна объяснить тот эффект, который преимущественное право может приобретать против третьих лиц. В частности, обладатель секундарного права из опциона на покупку некоторого имущества не сможет истребовать такое имущество у третьего лица, которому оно было продано другой стороной по опциону, невзирая на опцион. В то же время субъект преимущественного права сможет при определенных обстоятельствах отобрать долю у контрагента, о чем более подробно будет сказано ниже. Подобный эффект невозможно объяснить с точки зрения квалификации преимущественного права в качестве обыкновенного секундарного права из опциона.

Поэтому в действительности наибольшей поддержки заслуживает третий подход, при котором преимущественное право квалифицируется в качестве самостоятельной категории секундарных прав.

Ключевой аргумент, который приводится в иностранной доктрине против данного подхода, состоит в том, что сама по себе квалификация преимущественного права в качестве особого секундарного права еще ничего не объясняет, включая то, откуда берется данное право2.

Приведенный догматический довод не выглядит убедительным. Во-первых, мы в любом случае не можем объяснить каким-либо иным обра-

зом природу тех преимущественных прав, которые возникают из юридических

1  Данный недостаток признает и K. Schurig, являющийся одним из наиболее ярых сторонников рассматриваемой теории (см.: Schurig K. Op. cit. S. 90).

2  См.: Ibid. S. 66–67.

ВЕСТНИК ГРАЖДАНСКОГО ПРАВА № 4 2020 ТОМ 20

168

фактов, не зависящих от воли сторон1. Например, после смерти единственного участника ООО два его наследника получают по 50% в уставном капитале – в подобной ситуации описание конструкции преимущественного права, которое возникает у каждого из наследников в случае продажи доли, через «двойную условную продажу» или «опционный договор» выглядит совершенно нелогичным2.

Во-вторых, ниже в рамках детального анализа конструкции преимущественного права в активной фазе мы покажем, что правообладателю принадлежит ряд возможностей, в первую очередь требований к третьему лицу, которые не могут быть объяснены через Bedingungstheorie или Offertentheorie.

Таким образом, следует констатировать, что преимущественное право не может быть признано ничем иным, кроме как sui generis категорией секундарных прав.

7.2. Последствия реализации преимущественного права

Теперь необходимо разобраться с тем, какой именно эффект имеет данное право, а также лучше понять его sui generis составляющие.

7.2.1. Транслативная теория

В российском праве доминирующим является следующий подход к ответу на вопрос о последствиях реализации преимущественного права во время активной фазы: осуществление преимущественного права ведет к тому, что права и обязанности контрагента по договору, заключенному с грантором, переходят к правообладателю3. Условно данный подход может быть обозначен как «транслативная теория» (так как предполагает транслативное преемство в правах и обязанностях контрагента).

Во-первых, подобное состояние дел связано с тем, что российское законодательство для описания данного права традиционно использует формулировку «требование о переводе прав и обязанностей покупателя». Именно так соответствующую правовую возможность именует и п. 3 ст. 250 ГК, и п. 18 ст. 21 Закона об ООО. Аналогичным образом сформулирован и абз. 3 п. 1 ст. 621 ГК: арендатор при реализации преимущественного права требует «перевода на себя прав и обязанностей» нового арендатора. Закон об АО в данном отношении несколько выделяется из общего ряда, поскольку уточняет, что правообладатель имеет право «потребовать в судебном порядке перевода прав и обязанностей приобретателя и (или) передачи им отчужденных акций с выплатой приобретателю их цены» (абз. 3 п. 4 ст. 7).

1  См. сн. 238.

2  Но см.: Schermaier M.J. in: J. von Staudingers Kommentar zum Bürgerlichen Gesetzbuch: Staudinger BGB – Buch 2: Recht der Schuldverhältnisse: §§ 433–480. Vorbemerkungen zu §§ 463 ff. Rn. 33.

3  Аналогичная конструкция зафиксирована и в абз. 2 ст. 1123 ФГК применительно к контрактным преимущественным правам: правообладатель может потребовать заменить контрагента на себя в договоре с грантором.

ПРОБЛЕМЫ ЧАСТНОГО (ГРАЖДАНСКОГО) ПРАВА

169

Описанный подход берет свое начало еще в Разъяснениях Пленума ВС РСФСР от 18 июля 1927 г. (далее – Пленум 1927 г.) положений ГК 1922 г. об общей долевой собственности1. Дело в том, что ст. 64 ГК 1922 г. не указывала, в чем именно состоит суть преимущественного права покупки доли в общей собственности, в том числе какие иски доступны правообладателю при «нарушении» такого права. Это потенциально влекло неопределенность в отношении, в частности, того, действительна ли сделка, заключенная между грантором и контрагентом. Пленум 1927 г. вынужден был в этой связи разъяснить, что указанная сделка в любом случае является действительной, но у правообладателя есть право на иск «о переводе на него прав приобретателя… с принятием на себя всех обязательств покупщика»2.

В ГК 1964 г. данные формулировки уже были прямо зафиксированы в положениях об общей долевой собственности: «При продаже доли с нарушением преимущественного права покупки участник другой общей долевой собственности в течение трех месяцев имеет право требовать в судебном порядке перевода на него прав и обязанностей покупателя» (ст. 120).

Во-вторых, российская доктрина (как, впрочем, и судебная практика) зачастую крайне буквально подходит к толкованию приведенных норм. Так, М.В. Зимелева, толкуя положения Пленума 1927 г., приходила к выводу, что реализация преимущественного права направлена на то, чтобы «поставить истца на место покупателя, т.е. на замену одной из сторон сделки»3. В современной литературе распространена аналогичная точка зрения, в соответствии с которой в результате реализации преимущественного права действительно происходит преемство во всех правах и обязанностях контрагента; например, как уже упоминалось выше, Е.А. Суханов называет это «личной суброгацией»4. Подобный подход в целом является крайне типичным для российской доктрины: правообладатель объявляется «вступающим в действующий договор на стороне покупателя»5,

1  Судебная практика. 1927. № 17.

2  См. об этом: Зимелева М.В. Указ. соч. С. 59.

3  Там же.

4  См.: Гражданское право: учебник: в 4 т. Т. 2: Вещное право. Наследственное право. Интеллектуальные права. Личные неимущественные права / отв. ред. Е.А. Суханов. С. 99 (автор раздела – Е.А. Суханов).

5  Одни и те же формулировки для данных целей используют одновременно В.С. Ем и К.И. Скловский – см.: Ем В.С. О критериях ничтожности сделок в новейшем гражданском законодательстве России. С. 158; Комментарий к Гражданскому кодексу Российской Федерации, части первой (постатейный) / под ред. С.П. Гришаева, А.М. Эрделевского (п. 6 комментария к ст. 250; автор комментария – К.И. Скловский). Аналогичные формулировки используют и иные авторы – см., напр.: Гражданское право: учебник: в 2 т. / под ред. Б.М. Гонгало. 3-е изд., перераб. и доп. М.: Статут, 2018. Т. 1 (СПС «КонсультантПлюс») (автор – А.Ю. Волочай) (при реализации преимущественного права по п. 3 ст. 250 ГК «происходит лишь изменение субъекта на стороне покупателя»); Емелькина И.А. Указ. соч. С. 115 (правообладатель «вправе односторонним актом «разрушить» договор купли-продажи и занять место покупателя недвижимости»).

ВЕСТНИК ГРАЖДАНСКОГО ПРАВА № 4 2020 ТОМ 20

170

а К.И. Скловский даже прямо предлагает применять к такому «переводу» положения гл. 24 ГК1.

Примечательно, что схожий подход к квалификации последствий реализации преимущественного права существует во Франции. Преимущественные права ex lege позволяют правообладателю при заключении договора между прометантом и контрагентом потребовать «перевода прав и обязанностей» в отношении соответствующего предмета договора2. Такой «перевод» в доктрине нередко квалифицируется в качестве принудительной уступки договора в результате реализации преимущественного права3. Аналогичным образом и контрактное преимущественное право дает правообладателю возможность потребовать, чтобы суд поставил его на место контрагента в договоре с прометантом (если только контрагент является недобросовестным) (ст. 1123 ФГК).

Между тем даже на первый взгляд заметно, что используемые российским законодателем формулировки, буквально воспроизводимые в доктрине, неточны или по крайне мере условны. О «переводе прав и обязанностей» формально можно вести речь только тогда, когда такие права и обязанности существуют. Однако в ситуации, когда на момент предъявления правообладателем иска контрагент уже получил долю и заплатил за нее цену, подобные права и обязанности уже отсутствуют: в связи с надлежащим исполнением обязательств сторон либо они полностью прекратились, либо по меньшей мере прекратились именно те права и обязанности покупателя, «перевод» которых как раз и интересует правообладателя4. При этом, без сомнения, именно такие ситуации наиболее распространены на практике: правообладатель обычно узнает о заключении договора между грантором и контрагентом только после того, как последний приобрел долю.

В отечественной литературе описанная неточность законодателя не осталась незамеченной. Многие авторы справедливо отмечают, что в подобной ситуации действительно невозможен перевод прав и обязанностей, поскольку контрагент уже приобрел титул на долю и более не имеет никаких обязательственных прав,

1  См.: Скловский К.И.Некоторые проблемы преимущественного права покупки. Аналогичную точку зрения см.: Громов А.А. Отступное vs преимущественное право: Комментарий к постановлению Пленума ВС о прекращении обязательств. С. 97 (автор рассуждает о применимости ст. 388 ГК при реализации преимущественного права в результате заключения грантором мены доли на родовые вещи); Субботин М.В. Корпоративные преимущественные права. С. 480–481.

2  См.: Ducrocq A. Op. cit. P. 9.

3  См.:Malaurie P., Aynès L., Gautier P.-Y. Op.cit.n°147;Saint-Alary-Houin C. Op.cit.n°225–229;Grisier J.

L’élargissementdudroitdepréemptionurbainauxbienscommerciauxetartisanaux:l’étuded’uninstrument d’intervention public dans la sphere commerciale. Thèse. Toulouse, 2016. P. 8–9, 327.

4  В этой связи кажется достаточно странной позиция С.В. Сарбаша, в соответствии с которой преимущественное право «нарушается» только в момент исполнения договора купли-продажи между грантором и контрагентом (см.: Сарбаш С. Продажа акций с нарушением преимущественного права акционера // эж-Юрист. 2004. № 49 (СПС «КонсультантПлюс»)). Такой подход плохо согласуется и с буквальным текстом закона, и с транслативной теорией, и с конститутивной теорией, о которой речь пойдет ниже.

ПРОБЛЕМЫ ЧАСТНОГО (ГРАЖДАНСКОГО) ПРАВА

171

которые могли бы уступаться1. Как следствие, буквальное применение положений ГК и специальных корпоративных законов оказывается невозможным. Означает ли это, что правообладатель после исполнения договора между грантором и контрагентом в принципе лишен какого-либо права на иск?

Хотя в литературе и встречается иная позиция2, большинство исследователей, а также суды отвечают на этот вопрос отрицательно, преодолевая излишнюю буквальность при применении норм закона о «переводе прав и обязанностей». В ситуации, когда права на долю были переданы контрагенту, судебная практика уже на протяжении долгого времени допускает предъявление правообладателем иска, представляющего собой требование об отобрании доли у контрагента. При этом парадоксальным образом суды рассматриваемое требование таким образом не обозначают, пытаясь его квалифицировать в качестве «перевода прав и обязанностей» по договору (каковым оно, безусловно, не может быть признано)3. При этом суды не пытаются анализировать ни основание, ни природу соответствующего требования, по сути, весьма интуитивно подходя к решению проблемы, сложившейся из-за неточности и условности формулировок, используемых в законе.

Между тем рассматриваемое требование правообладателя к контрагенту выглядит весьма неоднозначно с точки зрения классического гражданского права. По сути, речь идет о требовании правообладателя (не имеющего права на долю) к контрагенту (получившему право на долю на основании действительного договора) о передаче титула. Данный иск по крайней мере на первый взгляд похож на иск покупателя к продавцу о передаче предмета купли-продажи. Отчасти к такому

1  См., напр.: Егоров А.В. Комментарий к Делу «ЗАО «Агентство «Мегаполис-Сервис» к ИП Николаеву В.А. о переводе прав и обязанностей покупателя доли в ООО». П. 4.3; Комментарий к Гражданскому кодексу Российской Федерации, части первой (постатейный) / под ред. С.П. Гришаева, А.М.Эрделевского(п.4комментариякст.250;авторкомментария–К.И.Скловский);НовоселоваЛ.А. Преимущественное право приобретения акций в закрытом акционерном обществе // Арбитражнаяпрактика. 2004. № 4 (СПС «КонсультантПлюс»). То жеприменительнок случаям передачи доли в качестве отступного по денежному долгу см.: Громов А.А. Отступное vs преимущественное право: Комментарий к постановлению Пленума ВС о прекращении обязательств. С. 100–101.

2  См.: Практика применения Гражданского кодекса РФ, части первой / под. общ. ред. В.А. Белова. М.: Юрайт, 2010 (ответ на вопрос 265; автор – Ю.А. Тарасенко) (СПС «Гарант») («Мы полагаем, что заявленные требования о переводе прав при нарушении преимущественной покупки подлежат удовлетворению только в тех случаях, когда судом установлен факт неисполнения договора куплипродажи доли. Во всех остальных случаях в иске о переводе прав надлежит отказать по причине прекращения прав и обязанностей, подлежащих переводу ввиду надлежащего их исполнения»).

3  См., напр., п. 3 ИП № 131, где Президиум ВАС РФ поддержал возможность «перевода прав и обязанностей», несмотря на то что соответствующие договоры между контрагентом и грантором уже были исполнены. См. также, напр., постановление ФАС Московского округа от 8 июля 2008 г. № КГ-А40/5921-08-П, в котором кассационный суд, рассматривая иск о «переводе прав и обязанностей», прямо отверг аргументы ответчика о том, что соответствующие права и обязанности уже прекратились в силу ст. 408 ГК, и сослался на неверное толкование ответчиком норм ст. 7 Закона об АО.

ВЕСТНИК ГРАЖДАНСКОГО ПРАВА № 4 2020 ТОМ 20

172

выводу могут подтолкнуть и формулировки, использованные законодателем в Законе об АО: правообладатель (помимо требования о «переводе прав и обязанностей») также имеет иск об истребовании акций у контрагента с выплатой последнему соответствующих сумм. Может показаться, что в данной ситуации действительно имеет место особая принудительная купля-продажа: контрагент должен передать правообладателю титул, а тот должен заплатить за титул цену.

В доктрине лишь изредка предпринимаются попытки концептуализировать рассматриваемое право. Чаще всего исследователи предлагают считать, что у правообладателя есть право выкупа доли у контрагента1. Так, К.И. Скловский указывает буквально следующее: «Известно, что практически действие механизма права преимущественной покупки обычно состоит не в переводе на истца прав и обязанностей покупателя, как буквально сказано в законе, а в получении им права собственности, которое уже получил покупатель. Иными словами, налицо выкуп»2. В то же время (и здесь есть определенное противоречие) автор, по-видимому, все же не считает этот иск вытекающим из отношений купли-продажи, поскольку полагает, что, «если договор уже исполнен, вещь может быть истребована от покупателя не иском о купле-продаже (ведь он не продавец), а, возможно, иском по ст. 398 ГК, но никак не вещным иском [курсив мой. – И.Ч.]»3. При этом в целом К.И. Скловский, вероятно, осознавая отсутствие стройности в конструировании преимущественного права покупки через право выкупа доли у контрагента, весьма критически относится к самой идее подобного выкупа, считая его «архаичным инструментом» и видя в нем черты условной собственности, неизвестной отечественной правовой системе4. В качестве альтернативы автор предлагает (а) свести преимущественное право в активной фазе к секундарному праву, реализация которого влечет одновременную цессию (и перевод долга) в отношении существующих (не прекратившихся) прав и обязанностей контрагента, и (б) обеспечить возможность его реализации посредством внесения предварительных записей в соответствующие реестры5.

Квалификация требования правообладателя в качестве права выкупа неслучайно представляется К.И. Скловскому неоптимальной. Подобный подход крайне

1  См.: Егоров А.В. Комментарий к Делу «ЗАО «Агентство «Мегаполис-Сервис» к ИП Николаеву В.А. о переводе прав и обязанностей покупателя доли в ООО». П. 4.3 («С теоретической точки зрения речь в данном случае идет об обязательном выкупе объекта преимущественного права покупки»); Зимелева М.В. Указ. соч. С. 59; Зубарева Н.В. Указ. соч. С. 8; Онина А.А. Указ. соч. С. 8.

2  См.: Скловский К.И. Применение законодательства о собственности. Трудные вопросы: Комментарий Постановления Пленума ВС РФ № 10, Пленума ВАС РФ № 22 от 29 апреля 2010 г., Постановления Пленума ВАС РФ от 11 июля 2011 г. № 54, Информационного письма Президиума ВАС РФ от 15 января 2013 г. № 153.

3  См.: Скловский К.И. Некоторые проблемы преимущественного права покупки.

4  См. там же.

5  См. там же.

ПРОБЛЕМЫ ЧАСТНОГО (ГРАЖДАНСКОГО) ПРАВА

173

плохо соотносится с общей идеей о том, что преимущественное право направлено на то, чтобы поставить правообладателя «на место контрагента» в отношениях с грантором, а не дать ему возможность в приоритетном порядке выкупить у контрагента долю. В случае, если мы конструируем преимущественное право

врамках активной фазы через закрепление за правообладателем права требования к контрагенту о передаче титула на долю, мы неизбежно должны будем прийти к выводу, что контрагент в таких отношениях становится продавцом и, как следствие, должен отвечать перед правообладателем по договору. Любопытно, что такую позицию отстаивают отдельные иностранные исследователи, предлагающие считать, что в ситуациях, когда контрагент уже получил имущество, на которое распространяется преимущественное право (противопоставимое против такого контрагента), правообладатель забирает у того имущество именно по договору купли-продажи1. Контрагент в таком случае выступает продавцом, отвечает по требованиям правообладателя из договора купли-продажи и при наличии таковых может сам обращаться с регрессным иском к грантору2.

Между тем такой подход кажется чрезвычайно странным и бессистемным. Во-первых, это создает противоречивую конструкцию преимущественного права. Если правообладатель «успевает» заявить иск до исполнения договора грантором, то к нему «переходят права и обязанности» контрагента и, соответственно, он приобретает возможность предъявлять претензии к грантору как к продавцу. Если же правообладатель не «успевает» это сделать, то он будет выкупать долю уже у контрагента и, по-видимому, обладать правами требования именно

вадрес контрагента. Такая разница в правовых последствиях в зависимости от совершенно случайного обстоятельства в виде момента предъявления иска явно демонстрирует отсутствие стройности в концепции объяснения преимущественного права в активной фазе через обязательный выкуп.

Во-вторых, конструкция преимущественного права при таком подходе становится разбалансированной. Правообладатель, выкупив долю, почему-то оказывается связанным обязательственными отношениями с неизвестным ему до этого третьим лицом и потенциально несет риски его некредитоспособности (которые он, очевидно, не мог заранее оценить). Так, если контрагент – банкрот, то правообладатель может оказаться в принципе лишенным эффективных средств защи-

1  См.: Rü̈egg J. Op. cit. Rn. 1031–1032. Весьма любопытно, что в ситуации, когда договор между грантором и контрагентом еще не был исполнен, J. Rü̈egg настаивает на том, что реализация преимущественного права создает новый договор между правообладателем и грантором. Таким образом, в зависимости от момента реализации преимущественного права, по мнению автора, оно фактически имеет разное содержание.

2  См.: Ibid. Rn. 1036, 1056. Подобный подход может вести к крайне нелогичным результатам. Если преимущественное право установлено по заранее определенной цене, которая выше цены в договоре между контрагентом и грантором, то контрагент может быть вынужден отвечать перед правообладателем большей суммой, нежели размер ответственности грантора контрагентом.