Учебный год 22-23 / И. Чупрунов - Преимущественные права

ВЕСТНИК ГРАЖДАНСКОГО ПРАВА № 4 2020 ТОМ 20

144

образом: правообладатель имеет внесудебную возможность создать своим односторонним волеизъявлением новый договор между собой и грантором на таких же условиях, на которых был заключен договор между грантором и контрагентом.

Российский законодатель, формулируя основное последствие «нарушения» преимущественного права, традиционно идет по тому же пути, что был закреплен в ФГК. Данное последствие состоит в том, что правообладатель приобретает возможность, которую Закон об ООО (следом за п. 3 ст. 250 ГК) весьма неточно называет правом требовать в суде «перевода прав и обязанностей покупателя» (абз. 1 п. 18 ст. 21). В данном отношении Закон об АО, между прочим, использует более корректные формулировки, дополняя указанное требование альтернативной возможностью требовать «передачи отчужденных акций с выплатой приобретателю их цены». Впрочем, такая формулировка тоже является весьма неточной и в этом смысле крайне условной, обозначающей лишь особый характер последствий реализации преимущественного права в активной фазе (о чем подробно будет сказано в разд. 7).

В любом случае на первый взгляд в рамках активной фазы преимущественного права по требованию правообладателя происходит то, что Е.А. Суханов называет «личной суброгацией»1, т.е. принадлежащие контрагенту права и обязанности по договору с грантором переходят к правообладателю. Кажется, как будто бы в результате такой «суброгации» правообладатель встает на место контрагента, становясь стороной договора с грантором. Примерно такой же взгляд на механику реализации преимущественного права поддерживается и во французской доктрине, где замена контрагента на правообладателя рассматривается в одном ряду с передачей договора по соглашению сторон2.

Описанный эффект преимущественного права в активной фазе, по всей видимости, является одной из основных причин для его квалификации некоторыми российскими авторами в качестве абсолютного. Преимущественное право за счет «перевода прав и обязанностей» выходит за рамки правоотношения правообладатель-грантор и вторгается в правовую сферу третьего лица. Это может в каком-то приближении создать впечатление абсолютности преимущественного права, т.е. возникновения некоторого юридического эффекта для третьих лиц, а не только непосредственных участников изначального правоотношения (участников ООО или акционеров АО).

Д.В. Ломакин, возражая против приведенных аргументов, утверждает (со ссылкой на М.М. Агаркова), что «в отечественной цивилистической доктрине

1  См.: Гражданское право: учебник: в 4 т. Т. 2: Вещное право. Наследственное право. Интеллектуальные права. Личные неимущественные права / отв. ред. Е.А. Суханов. С. 99 (автор раздела – Е.А. Суханов).

2  См.: Terré F., Simler P., Lequette Y., Chénedé F. Op. cit. n° 1672; Malaurie P., Aynès L., Gautier P.-Y.

Op. cit. n° 154; Pillet G. La substitution de contractant à la formation du contrat en droit privé. Paris: LGDJ, 2004.

ПРОБЛЕМЫ ЧАСТНОГО (ГРАЖДАНСКОГО) ПРАВА

145

на примере обязательств, являющихся относительными правоотношениями, давно и исчерпывающе обоснован тезис о возможности влияния обязательства не только на должника и кредитора, но и на третьих лиц»1. В качестве примера приводится возможность оспаривания сделки, совершенной стороной корпоративного договора в его нарушение при условии недобросовестности контрагента (абз. 3 п. 6 ст. 67.2 ГК).

С одной стороны, приведенная аргументация, конечно, имеет право на существование с догматической точки зрения: мы пытаемся опровергнуть абсолютный характер некоторого права, указывая на то, что определенным абсолютным эффектом могут обладать и некоторые права, традиционное квалифицируемые в качестве относительных. С другой стороны, в основе рассматриваемого подхода лежит допущение о том, что преимущественное право в фазе ожидания имеет сугубо обязательственную природу, а требование о «переводе прав и обязанностей» представляет собой особую санкцию за его нарушение. Однако, как отмечалось ранее, подобная квалификация преимущественного права в рамках фазы ожидания требует отдельного обоснования и не может рассматриваться в качестве априорно точной (см. подробнее разд. 6).

Кроме того, в любом случае ни требование о «переводе прав и обязанностей» (как его именует Закон об ООО), ни требование о «передаче отчужденных акций» (упоминаемое Законом об АО) не похожи ни на классические способы защиты нарушенных абсолютных прав2, ни на своеобразный отраженный эффект, который право требования может оказывать на третьих лиц3. Указанные иски подает правообладатель, не имеющий титула на долю, в адрес контрагента, который

(а) является покупателем по действительному договору и (б) к моменту предъявления иска, возможно, уже обладает титулом на долю (в случае, если грантор уже исполнил свои обязательства как продавец). Заявляя требование о «передаче отчужденных акций» (пользуясь терминологией Закона об АО), правообладатель, по сути, требует от контрагента передать ему то, что истцу должен был дать возможность приобрести грантор. Это, безусловно, похоже на абсолютный

1  См.: Ломакин Д.В. Преимущественные права участников (членов) корпораций по гражданскому законодательству России. С. 8. Схожие рассуждения см.: Субботин М.В. Корпоративные преимущественные права // Корпоративное право. Актуальные проблемы теории и практики / под общ. ред. В.А. Белова. С. 477–479.

2  На это обращает внимание и С.А. Синицын, что, впрочем, не мешает ему настаивать на особом вещном характере традиционного «вещного» преимущественного права покупки (см.: Синицын С.А. Указ. соч.).

3  См. об этом, в частности: Райхер В.К. Абсолютные и относительные права (к проблеме деления хозяйственных прав). В особенности применительно к советскому праву // Вестник гражданского права. 2007. № 2. Разд. VII (СПС «КонсультантПлюс»); Чупрунов А.С. Гражданско-правовая ответственность за вмешательство третьего лица в договорные отношения // Договоры и обязательства: Сборник работ выпускников Российской школы частного права / под ред. А.В. Егорова. М.: АВ РШЧП, 2019. Т. 3. С. 678–722.

ВЕСТНИК ГРАЖДАНСКОГО ПРАВА № 4 2020 ТОМ 20

146

эффект преимущественного права в активной фазе – возможность вторгнуться

вправовую сферу неизвестного третьего лица, купившего акции у грантора. Но подобный эффект очевидно выделяет преимущественное право покупки среди любых иных прав, поскольку серьезно отличается от того, каким образом на третьих лиц действуют как классические абсолютные права (через обязанность неопределенного круга лиц), так и относительные права, обладающие отраженным эффектом. Подобные особенности эффекта, которые будут подробно разобраны ниже, по-видимому, и являются тем элементом sui generis, который может быть выделен в преимущественном праве в активной фазе.

Вто же время важно оговориться, что преимущественное право отнюдь не всегда обладает подобным эффектом, а лишь тогда, когда контрагент уже приобрел титул на акции. В этом смысле описанные правовые возможности являются случайным элементом конструкции преимущественного права и не должны заслонять собой его существо. Существо же преимущественного права состоит

втом, что оно представляет собой особую категорию секундарных (преобразо-

вательных) прав (Gestaltungsrechte).

В соответствии с классическим определением секундарное (преобразовательное) право представляет собой правовую возможность субъекта за счет собственных односторонних действий трансформировать правовую сферу третьих лиц, т.е. создать, прекратить или изменить некоторое иное правоотношение1. При этом состояние указанных третьих лиц характеризуется наличием юридической связанности действиями субъекта (но не наличием субъективной обязанности).

Именно такой возможностью и наделен правообладатель в рамках активной фазы. Дело в том, что правообладатель вправе за счет собственных действий внести изменения в правовую сферу иных лиц: заявленное им в суде требование влечет трансформацию договорных отношений между грантором и контрагентом. При этом ни один из них не может каким-либо образом повлиять на реализацию правообладателем соответствующего права: ни на гранторе, ни на контрагенте очевидно не лежит никаких обязанностей, которые можно было бы счесть корреспондирующими преимущественному праву в активной фазе. На стороне грантора и контрагента имеется лишь состояние связанности, противостоящее преобразовательной возможности правообладателя требовать «перевода прав и обязанностей»2.

Как было продемонстрировано выше, в немецкой науке преимущественное право покупки традиционно квалифицируется именно в качестве секундарно-

1  См., напр.: ЗеккельЭ.Указ. соч.; ТретьяковС.В.Распоряжение правом на чужое поведение: юридическая природа и догматическая квалификация // Вестник гражданского права. 2019. № 2. С. 23; Он же. Формирование концепции секундарных прав в германской цивилистической доктрине // Вестник гражданского права. 2007. № 2 (СПС «КонсультантПлюс»).

2  См. в поддержку подобной точки зрения: Скловский К.И. Некоторые проблемы преимущественного права покупки.

ПРОБЛЕМЫ ЧАСТНОГО (ГРАЖДАНСКОГО) ПРАВА

147

го права, причем либо (а) самостоятельной категории секундарных прав, либо

(б) одного из уже известных их типов (например, права акцептовать оферту в рамках опциона)1. Тем не менее в российской литературе преобладает предубеждение против подобной точки зрения2.

При этом приводимые в отечественной литературе аргументы против секундарной природы преимущественного права выглядят крайне малоубедительными. Так, кажутся несколько странными возражения Д.В. Ломакина о том, что правообладатель «не способен своими односторонними действиями породить гражданское правоотношение», поскольку «для этого необходимы активные действия обязанного лица, изъявляющего вовне свою волю на отчуждение акций (доли, пая)»3. Любое секундарное право возникает при наличии необходимого юридического факта или состава – то, что соответствующий состав включает действия иного лица, никоим образом не влияет на природу такого секундарного права, т.е. права, дающего возможность исключительно за счет собственных действий создать юридический результат. Так, право на акцепт в принципе не может появиться без действий иного лица по направлению оферты, а право на односторонний отказ от договора может быть следствием нарушения соответствующего договора.

Аналогичным образом вряд ли можно согласиться с критикой квалификации преимущественного права в качестве секундарного, приводимой в недавней диссертации Е.А. Глушковой. Во-первых, автор, пытаясь доказать, что преимущественное право не является секундарным, анализирует лишь фазу ожидания и фокусируется на том, чтобы доказать, что извещение со стороны грантора не является офертой (а следовательно, у правообладателя нет права на акцепт)4. Между тем, вне зависимости от того, обладает ли во время фазы ожидания правообладатель какими-либо секундарными правами (о чем речь пойдет ниже), в качестве секундарных должны квалифицироваться именно те правовые возможности, которые наличествуют у правообладателя в рамках активной фазы. Во-вторых, попытки Е.А. Глушковой обнаружить некую обязанность «продавца», противостоящую преимущественному праву5, также совсем неубедительны: любые упоминаемые ею обязанности грантора-продавца возникают лишь как результат реализации преимущественного права, а потому никак не могут ему корреспондировать.

1  См. разд. 4.5.

2  Против квалификации преимущественного права в качестве секундарного выступают многие авторы диссертационных исследований по данной тематике, а некоторые из них даже выносят соответствующие тезисы в положения на защиту. См., напр.: ГлушковаЕ.А.Указ. соч. С. 9; НикольскийС.Е.Указ. соч. С. 12–13; ОнинаА.А.Указ. соч. С. 57. Критику квалификации преимущественного права в качестве секундарного см. также в: Качалова А.В. Указ. соч. С. 14.

3  См.: Ломакин Д.В. Преимущественные права участников (членов) корпораций по гражданскому законодательству России. С. 8.

4  См.: Глушкова Е.А. Указ. соч. С. 109–113.

5  См. там же. С. 120–121.

ВЕСТНИК ГРАЖДАНСКОГО ПРАВА № 4 2020 ТОМ 20

148

Наконец, не выдерживают критики и порой выдвигаемые в российской литературе аргументы о том, что называемые секундарными правами возможности не являются правами вообще, а их реализация (в том числе в форме совершения сделки) представляет собой лишь элемент фактического состава, необходимого для реализации преимущественного права1. Рассматриваемые возможности являются сугубо индивидуальными – их может реализовать только соответствующий субъект (а совершение таких же действий третьим лицом не будет иметь никакого юридического эффекта). Как следствие, действия правообладателя по реализации преимущественного права, во-первых, не могут быть признаны сугубо фактическими, а во-вторых, не могут базироваться на общей правоспособности, а должны иметь в основе специальное гражданское право. Попытка исследователей в данном случае избежать использования категории «секундарное право», заменив ее указанием на накопление фактического состава, не выглядит убедительной.

Таким образом, аргументы против признания преимущественного права секундарным, приводимые в российской литературе, не выглядят достаточно обоснованными. Представляется правильным поддержать позицию тех отечественных авторов, которые все же (пускай нередко и мимоходом) квалифицируют преимущественное право покупки в качестве одной из разновидностей секундарного права и в рамках российского права2.

Вотличие от Германии и Швейцарии, преимущественное право покупки

вРоссии является секундарным правом, которое подлежит реализации только

всудебном порядке – правообладатель вправе потребовать «перевода прав и обязанностей» исключительно путем подачи иска. Это, однако, не может служить аргументом против признания рассматриваемого права секундарным. Российскому гражданскому праву хорошо известны такие разновидности секундарных прав, которые могут быть реализованы только через судебное решение (приобретающее

втаком случае характер преобразовательного), – речь идет, в частности, о праве на признание оспоримой сделки недействительной, праве судебного отказа от договора (изменения договора) в случае его существенного нарушения (п. 2 ст. 450 ГК)

идр. Несмотря на использование в данном случае судебной процессуальной фор-

1  См., напр.: Качалова А.В. Указ. соч. С. 14.

2  См. в поддержку такой точки зрения, в частности: ТретьяковС.В.Формирование концепции секундарных прав в германской цивилистической доктрине; СкловскийК.И.Некоторые проблемы преимущественного права покупки; Крашенинников Е.А. Указ. соч. С. 7 (при этом автор квалифицирует в качестве преобразовательных (секундарных) именно те возможности, которые имеются у правообладателя во время активной фазы); АсосковА.В.Пресекательные сроки и их соотношение с другими видами гражданско-правовых сроков // Вестник гражданского права. 2018. № 4. С.54–55;Наследственноеправо:постатейныйкомментарийкстатьям1110–1185,1224Граждан- ского кодекса Российской Федерации / отв. ред. Е.Ю. Петров. С. 62–64 (комментарий к ст. 1112; автор комментария – Е.Ю. Петров); ГурвичМ.А.Пресекательные сроки в советском гражданском праве / Гурвич М.А. Избранные труды: в 2 т. Т. 2. Краснодар: Совет. Кубань, 2006. С. 316–317 (автор квалифицирует преимущественное право покупки в качестве «преобразовательного»).

ПРОБЛЕМЫ ЧАСТНОГО (ГРАЖДАНСКОГО) ПРАВА

149

мы, в действительности происходит не защита, а реализация секундарных возможностей1. Следовательно, преимущественное право покупки лишь пополняет перечень подобных секундарных прав. При этом конечно же и в рамках российского права мыслимо было бы конструирование преимущественного права как классического секундарного права, реализуемого во внесудебном порядке2.

Однако квалификация преимущественного права в качестве секундарного представляет собой лишь первый шаг в рамках данного исследования – необходимо разобрать следующие вопросы, возникающие в отношении конструкции рассматриваемого права в рамках активной фазы (что и будет сделано в разд. 7):

во-первых, каково место преимущественного права в системе секундарных прав? Может ли преимущественное право признаваться секундарным правом, возникающим из «двойной условной продажи» (Bedingungstheorie) или из договора опциона (безотзывной оферты) (Offertentheorie), или же должно считаться самостоятельной категорией секундарных прав?

во-вторых, какой правовой эффект имеет реализация рассматриваемого секундарного права? Что именно следует понимать под условной формулировкой «перевод прав и обязанностей»? Имеет ли в данном случае место «личная суброгация» или нечто иное? Стоит ли следом за некоторыми представителями немецкой доктрины приравнять преимущественное право к иным секундарным правам, таким как те, что возникают при продаже с двойным условием или в рамках опциона?

в-третьих, какова природа той возможности правообладателя, которую справедливо упоминает Закон об АО (и которая оказалась забыта в рамках Закона об ООО), – права потребовать от контрагента «передачи отчужденных акций»? Как данное требование соотносится с секундарными (преобразовательными) возможностями, имеющимися у правообладателя?

в-четвертых, может ли эффект поименованных преимущественных прав в отношении контрагента в каких-то ситуациях зависеть от его добросовестности?

6. Фаза ожидания преимущественного права

Попробуем дать развернутые ответы на поставленные выше вопросы в отношении нюансов конструирования поименованных преимущественных прав во время фазы ожидания.

1  См., напр.: Егоров А.В. Способы защиты гражданских прав // Основы цивилистики / под ред. А.В. Егорова, Э.А. Евстигнеева. М.: АВ РШЧП, 2020. С. 228.

2  Этосделалобыдляроссийскогоправаактуальнымиобсуждаемыев иностраннойдоктриневопросы (стандартные для большинства секундарных прав) о том, что волеизъявление о реализации преимущественного права требует восприятия грантора, такое волеизъявление по общему правилу не может быть поставлено под условие и др. (см., напр.: Schermaier M.J. in: J. von Staudingers Kommentar zum Bürgerlichen Gesetzbuch: Staudinger BGB – Buch 2: Recht der Schuldverhältnisse: §§ 433–480. § 464. Rn. 1–2).

ВЕСТНИК ГРАЖДАНСКОГО ПРАВА № 4 2020 ТОМ 20

150

6.1. Вопрос о наличии у правообладателя права требования

Впервую очередь следует разобраться со сформулированным выше вопросом

отом, обладает ли правообладатель во время фазы ожидания преимущественного права каким-либо правом требования.

Внемецком праве в силу четких формулировок § 463 ГГУ ответ на данный вопрос является однозначным: конструкция преимущественного права не предполагает существования каких-либо правовых возможностей на стороне правообладателя до момента заключения договора между грантором и контрагентом. По этой причине излишним является и конструирование каких-либо обязательств на стороне грантора во время фазы ожидания (как, впрочем, и во время активной фазы, о чем речь пойдет ниже). В этом смысле весьма характерным кажется следующее высказывание Э. Зеккеля, критикующего формулировки современного ему законодательства: «Некорректным является упоминание в законе об обязанном лице при осуществлении преимущественного права, так как в таком случае следовало бы повсеместно признать существующей обязанность под отлагательным условием, где будущее осуществление секундарного права создает право требования, например, в случае порождающего право требования отказа от договора»1. Иными словами, по мнению немецкого ученого, на стороне грантора отсутствуют какие-либо обязательства вплоть до того момента, когда преимущественное право было реализовано и между правообладателем и грантором возникло договорное обязательство (см. более подробный анализ эффекта от реализации преимущественного права в разд. 7).

Вроссийской литературе взгляды по рассматриваемому вопросу достаточно запутанны. С одной стороны, есть авторы, предполагающие, что преимущественному праву противостоят обязанности грантора по соблюдению процедуры отчуждения доли2. Например, Е.А. Крашенинников полагал, что преимущественное право есть «право требовать от сособственника, желающего продать свою долю постороннему лицу, заключения договора купли-продажи доли по цене, за которую она продается, и на прочих равных условиях [курсив мой. – И.Ч.]»3. По мнению ученого, нарушение преимущественного права ведет к прекращению данного права и возникновению преобразовательного притязания по переводу прав и обязанностей покупателя4. Иными словами, Е.А. Крашенинников счи-

1  См.: Зеккель Э. Указ. соч.

2  См., напр.: Ломакин Д.В. Преимущественные права участников (членов) корпораций по гражданскому законодательству России. С. 6–7; БеловВ.А.Основы учения о преимущественных правах; Договорное и обязательственное право (общая часть): постатейный комментарий к статьям 307–453 Гражданского кодекса Российской Федерации / отв. ред. А.Г. Карапетов. С. 19 (комментарий к ст. 307; автор комментария – А.Г. Карапетов) («Негативное обязательство может состоять в воздержании от отчуждения своего имущества третьим лицам (например, без предоставления преимущественного права на его приобретение кредитору)…»).

3  См.: Крашенинников Е.А. Указ. соч. С. 7.

4  Там же.

ПРОБЛЕМЫ ЧАСТНОГО (ГРАЖДАНСКОГО) ПРАВА

151

тал, что секундарные возможности, возникающие у правообладателя во время активной фазы, представляют собой не что иное, как результат нарушения некоторого особого права требования, существующего в рамках фазы ожидания (и прекращающегося вместе с ее завершением)1. С другой стороны, авторы, которые считают, что преимущественное право – это всегда лишь секундарное право, по-видимому, отрицают наличие у правообладателя каких-либо прав требования как в фазе ожидания, так и в активной фазе2.

Какая из изложенных точек зрения заслуживает большей поддержки с точки зрения догматики и эффективности правового регулирования?

Догматика не может дать вполне четкого ответа на данный вопрос: преимущественное право в фазе ожидания может быть сконструировано как с включением обязательственно-правовых элементов (Франция, Англия, США), так и без него (Германия, Швейцария). Соответственно, необходимо дать политикоправовую оценку эффективности того и другого решения.

Если предположить, что на стороне грантора имеется некоторое классическое обязательство по отношению к правообладателю (например, соблюдать особую процедуру отчуждения доли, изложенную в законе), то необходимо понять, каковы последствия нарушения такого обязательства. Теоретически в качестве санкции за подобное нарушение можно было бы рассматривать возникновение у правообладателя (а) права требовать «перевода прав и обязанностей по договору»3 (в духе толкования, предлагаемого Е.А. Крашенинниковым) и (или)

(б) права взыскивать убытки с грантора.

1  При этом Е.А. Крашенинников называет преимущественным правом именно правовые возможности, существующие у правообладателя в рамках фазы ожидания, а потому критикует позицию М.А. Гурвича, считавшего преимущественное право преобразовательным (секундарным) (см. там же).

2  См.: Белов В.А. Гражданское право: в 4 т. Т. IV: Особенная часть. Относительные гражданскоправовые формы. Кн. 2: Иные (не являющиеся обязательствами) гражданско-правовые формы. С. 203.

3  См. в поддержку взгляда на «перевод прав и обязанностей» как на санкцию за нарушение преимущественного права, напр.: Договорное и обязательственное право (общая часть): постатейный комментарий к статьям 307–453 Гражданского кодекса Российской Федерации / отв. ред. А.Г. Карапетов. С. 577 (комментарий к ст. 387; автор комментария – В.В. Байбак) («Так, если нарушено преимущественное право покупки доли в праве общей собственности, сособственникам доступен такой способ защиты нарушенных прав, как перевод на основании решения суда прав и обязанностей покупателя доли в праве общей собственности (п. 3 ст. 250 ГК РФ) [курсив мой.–И.Ч.]»);ПоветкинаЕ.Л.,ЦерковниковМ.А.Комментарийк ПостановлениюПленумаВАС РФ от 17 ноября 2011 г. № 73 «Об отдельных вопросах практики применения правил Гражданского кодекса Российской Федерации о договоре аренды» // Вестник ВАС РФ. 2012. № 2. С. 83 («иск о переводе прав и обязанностей по договору есть способ защиты нарушенного преимущественного права, а не его реализации»). Такая же точка зрения встречается порой и в судебной практике – см. постановление 9 ААС от 17 мая 2019 г. № 09АП-69705/2018-ГК, 09АП-69706/2018-ГК, 09АП-69707/2018-ГК, 09АП-69709/2018-ГК, 09АП-72109/2018-ГК («Перевод прав и обязанностей покупателя по договору является мерой ответственности сторон договора купли-продажи акций, нарушивших право преимущественной покупки акционера…»).

ВЕСТНИК ГРАЖДАНСКОГО ПРАВА № 4 2020 ТОМ 20

152

«Перевод прав и обязанностей». Вряд ли первый из указанных вариантов может действительно рассматриваться в качестве меры ответственности. Правообладатель приобретает возможность требовать «перевода прав и обязанностей» вне зависимости от того, отвечает ли грантор за соответствующее нарушение своего «обязательства» в отношении процедуры отчуждения доли.

Представим, что грантором является физическое лицо, которое не отвечает без вины, и (для чистоты примера и конструкции) речь идет о преимущественном праве покупки доли в общей долевой собственности (чтобы избежать аргумента о том, что само участие, например, в ООО представляет собой форму предпринимательской деятельности). Грантор не может направить в адрес корпорации извещение о намерении продать долю, поскольку из-за форс-мажора (карантина) введены ограничения на работу почтовых и курьерских служб, связь между городами ограничена. Не подозревая об этом, представитель грантора производит отчуждение доли третьему лицу. Если бы мы рассматривали требование о «переводе прав и обязанностей» в качестве санкции за нарушение некоторого иного права требования, существующего во время фазы ожидания и корреспондирующего соответствующим обязанностям грантора (как это, в частности, делал Е.А. Крашенинников), то мы должны были бы прийти к выводу о том, что в приведенном примере у правообладателя указанное требование не возникает. Между тем это было бы совершенно абсурдное решение. Как уже указывалось выше, цель преимущественного права состоит в первую очередь в том, чтобы исключить появление в составе участников третьих лиц, неизвестных текущим участникам. Данная цель не является формой «наказания» грантора, поэтому «перевод прав и обязанностей» не может и не должен ставиться в зависимость от того, можно ли говорить о каком-либо правонарушении со стороны грантора. Соответственно, возникновение секундарного (преобразовательного) права в рамках активной фазы не может рассматриваться в качестве меры ответственности за нарушение некоторого обязательства грантора в рамках фазы ожидания. Триггер для активной фазы преимущественного права является в этом смысле совершенно «нейтральным» (равно как и в Германии): накопление определенного юридического состава порождает возможность требовать «перевода прав и обязанностей».

Кроме того, и с точки зрения чисто догматической невозможно признать «перевод прав и обязанностей» санкцией за нарушение обязательств грантора, существующих в рамках фазы ожидания. «Перевод прав и обязанностей» очевидно не может рассматриваться в качестве меры ответственности, поскольку сам по себе не предполагает возникновения на стороне грантора каких-либо неблагоприятных имущественных последствий, которые в российской доктрине принято считать одним из ключевых признаков мер ответственности1.

1  См., напр.: Гражданское право: учебник: в 4 т. Т. 1: Общая часть / отв. ред. Е.А. Суханов. С. 519 (автор раздела – А.А. Ягельницкий); Грибанов В.П. Указ. соч. С. 310–312.

ПРОБЛЕМЫ ЧАСТНОГО (ГРАЖДАНСКОГО) ПРАВА

153

Возмещение убытков. Может ли правообладатель в случае несоблюдения грантором процедуры отчуждения долей взыскать с него убытки? Для того чтобы ответить на этот вопрос, попробуем разобраться, о каких убытках можно вести речь.

Пример А. Грантор продал долю третьему лицу, не направив необходимого уведомления. Правообладатель заявляет требование о «переводе прав и обязанностей». Однако выясняется, что контрагент успел заложить долю в пользу третьего лица, а потому в результате удовлетворения иска правообладатель может получить лишь долю, обремененную залогом1. Может ли правообладатель взыскать убытки, связанные с существованием подобного обременения?

Ответ на данный вопрос, без сомнения, должен быть положительным: правообладатель должен иметь возможность взыскать разницу между той ценой, которую он заплатит за долю, и рыночной ценой обремененной доли. Однако подобные убытки не связаны с нарушением каких-либо обязательств грантора во время фазы ожидания – в противном случае было бы крайне сложно объяснить применяемую меру возмещения. В действительности речь здесь идет о договорных убытках, которые правообладатель имеет право взыскать в связи с тем, что грантор как продавец по договору не смог передать правообладателю как покупателю по договору права на долю свободными от обременений (о чем подробнее будет сказано в разд. 7). Иными словами, в данном примере взыскивается позитивный интерес в связи с нарушением договора, возникшего между продавцом и покупателем в результате реализации секундарного (преобразовательного) права в рамках активной фазы. Однако подобные убытки не являются результатом нарушения грантором каких-либо обязательств в рамках фазы ожидания. Таким образом, если правообладатель реализовал секундарные возможности в рамках активной фазы, то любые взыскиваемые им убытки будут основываться не на нарушении некоего обязательства, существовавшего в рамках фазы ожидания, а на нарушении договорного обязательства, возникшего между ним и грантором.

Пример Б. Грантор продал долю третьему лицу, не направив необходимого уведомления. Однако правообладатель решил не требовать «перевода прав и обязанностей». Может ли правообладатель в такой ситуации потребовать возмещения каких-либо убытков со стороны грантора? Предположим, что в результате покупки доли третьим лицом корпорация подпала под действие каких-либо законодательных или санкционных ограничений, существенно затруднивших ее деятельность. Вправе ли, например, правообладатель взыскать с грантора дивиденды, которые он недополучит в связи с такими ограничениями, за какой-то обозримый промежуток времени?

1  Здесь, между прочим, возникают вопросы о том, (а) требуется ли согласие залогодержателя на подобное истребование доли, а также (б) приобретает ли залогодержатель какие-либо требования к залогодателю в данной связи (п. 2 ст. 346 ГК). Указанные вопросы выходят за рамки настоящей статьи и заслуживают более подробного анализа в одной из следующих публикаций в отношении проблематики преимущественного права покупки.