Учебный год 22-23 / pravo_sobstvennosti-1
.pdfоперативного управления, а на праве постоянного (бессрочного) пользования. Иначе говоря, как раз для использования чужих объектов недвижимости эти "вещные права" и не предназначены (что вполне объяснимо их появлением и развитием в условиях отсутствия частной собственности на землю) <1>.
--------------------------------
<1> Интересно, что еще в период зарождения этих институтов (т.е. действия ГК 1922 г., формально сохранявшего понятие вещного права) С.И. Аскназий осторожно отмечал, что в связи с установлением государственной собственности на основные средства производства "создаются особые права на "чужие" (государственные) имущества; в некоторых отношениях - формально-юридически - они могут быть частично сближены с jura in re aliena досоциалистического права", но они обязательно "включают в себя и достаточно выраженные элементы административно-правового характера"; "эти правоотношения не являются полностью гражданско-правовыми", а наряду с "вещноправовыми элементами" получают "ряд правовых качеств административно-правового института" (Аскназий С.И. Основные вопросы теории социалистического гражданского права. С. 541, 603 - 604). Иначе говоря, он сразу исключал их из числа обычных (классических) вещных прав, ясно понимая чужеродность этой категории в условиях нового правопорядка.
Наконец, права хозяйственного ведения и оперативного управления изначально рассчитаны только на использование публичного (государственного и муниципального) имущества и не могут иметь объектом вещи, находящиеся в частной собственности, тогда как классические ограниченные вещные права, напротив, рассчитаны именно на обеспечение "юридически прочного" доступа к частным, прежде всего недвижимым, вещам.
Точно так же невозможно квалифицировать в качестве вещных права сособственников общего имущества жилого дома (ст. ст. 36 - 38, 41 и 42 ЖК) уже хотя бы потому, что в действительности они не имеют никаких прав на данное имущество (тем более прав, имеющихся у участников обычных отношений долевой собственности в соответствии со ст. ст. 245 - 248, 250 и 252 ГК) <1>. В действительности эта общая собственность оформляет распределение между ее участниками обязанностей (расходов) по содержанию такого имущества (ст. ст. 39 и 43 ЖК), а не предоставление им каких-либо правомочий, и потому может быть квалифицирована как особый правовой режим, лишь одноименный традиционному институту общей собственности.
--------------------------------
<1> Право принимать участие в голосовании по поводу использования общего имущества жилого дома (т.е. право определять конкретный размер собственных расходов на его содержание), вытекающее из норм ст. ст. 44 - 48 ЖК, во всяком случае, не может быть отнесено к вещным.
Точно так же не относятся к вещному праву общей собственности и правомочия участников паевых инвестиционных фондов, общих фондов банковского управления и ипотечного покрытия. Несмотря на указания действующего российского законодательства о наличии здесь общей долевой собственности <1>, указанные лица в действительности не получают традиционных для сособственников правомочий, а объектами их прав обычно являются не вещи (тем более недвижимые), а различного рода права требования (чаще всего безналичные деньги).
--------------------------------
<1> См. п. 1 ст. 10 и п. 2 ст. 11 Федерального закона от 29 ноября 2001 г. N 156-ФЗ "Об инвестиционных фондах" (СЗ РФ. 2001. N 49. Ст. 4562); п. 1 ст. 3 и п. 2 ст. 18 Федерального закона от 11 ноября 2003 г. N 152-ФЗ "Об ипотечных ценных бумагах" (СЗ РФ. 2003. N 46 (ч. II). Ст. 4448); п. 2 Инструкции Банка России от 2 июля 1997 г. N 63 "О
51
порядке осуществления операций доверительного управления и бухгалтерском учете этих операций кредитными организациями" (Вестник Банка России. 1997. N 43).
Таким образом, перечень (номенклатура) вещных прав в действующем правопорядке остается весьма узким. Следует, однако, отметить, что и в развитых европейских правопорядках он не является широким и, разумеется, не идет ни в какое сравнение с перечнем даже прямо поименованных законом прав участников договорных обязательств. Вместе с тем представляется, что развитие оборота недвижимости, прежде всего оборота земельных участков, неизбежно потребует его расширения. Как минимум в этот перечень придется включать право застройки и узуфрукт на недвижимое имущество, а, возможно, также и преимущественное право покупки недвижимости (или доли в праве собственности на нее) <1>, и право вещных выдач с земельного участка <2>. Неизбежное развитие получит и сервитутное право (в частности, в форме возможного признания отрицательных сервитутов и др.).
--------------------------------
<1> Ранее оно признавалось вещным в отечественной доктрине (см., например: Синайский В.И. Указ. соч. С. 272 и след.; Васьковский Е.В. Учебник гражданского права. С. 266) и давно является таковым в ряде европейских правопорядков (ср. § 1094 - 1097 BGB, § 1073 австрийского Общего Гражданского уложения, ст. 256 Закона о вещном праве Эстонии 1993 г.).
<2> Не случайно данный институт вещного права (известный еще в дореволюционной России как вотчинные выдачи, а в Германии как вещные обременения - Reallasten) закреплен не только в развитых правопорядках (§ 1105 - 1112 и 1191 - 1203 BGB, ст. 782 - 792 Швейцарского гражданского кодекса, § 530 австрийского Общего Гражданского уложения), но и во многих современных правопорядках восточноевропейских государств (ст. 229 Закона о вещном праве Эстонии, ст. 246 Закона о собственности и других вещных правах Хорватии 1996 г., ст. 236 Закона о собственности и других вещных правах Македонии 2001 г.).
С этой точки зрения необходимо также оценить предложения о признании в российском гражданском праве самостоятельного вещного права владения <1>. Как известно, уже в римском праве гражданско-правовой защите подлежало всякое, в том числе и фактическое (беститульное), владение вещью (possessio). Данное обстоятельство еще в германской пандектистике породило дискуссию о том, каково юридическое значение фактического владения: является ли оно фактом или правом? <2>.
--------------------------------
<1> См., например: Коновалов А.В. Владение и владельческая защита в гражданском праве. 2-е изд. СПб., 2002. С. 17 и след.
<2> Подробнее об этом см., например: Васьковский Е.В. Учебник гражданского права. С. 211 и след.; Вороной В.В. Феномен владения в цивилистической науке // Законодательство. 2002. N 10.
Ф.К. фон Савиньи, Г. Дернбург и их последователи, взгляды которых долгое время были господствовавшими, рассматривали владение как сугубо фактическую власть лица над вещью, фактическое отношение (хотя и подлежащее правовой защите от самоуправных посягательств), тогда как Р. фон Иеринг и его сторонники придавали владению юридическое значение, считая, что его защита в большинстве случаев фактически есть защита права собственности. Эта ситуация отразилась и в законодательстве, обособившем владение в качестве самостоятельного гражданскоправового института, но одновременно признавшем его "фактической властью над вещью" (абз. 1 § 854 BGB, п. 1 ст. 919 ГК Швейцарии). В современной германской литературе господствующим является взгляд на владение как на чисто фактическое господство над вещью, не представляющее собой ни особого субъективного (вещного)
52
права, ни правоотношения (что вполне соответствует правилу абз. 1 § 854 BGB), хотя оно и обеспечивает владельцу некоторое правовое положение, будучи предпосылкой приобретения различных вещных прав, прежде всего - права собственности <1>.
--------------------------------
<1> См.: Schulze R. u.a. Burgerliches Gesetzbuch. Handkommentar. 2. Aufl. BadenBaden, 2002. S. 1093 - 1094.
Вместе с тем следует отметить, что именно германское право впервые приравняло держателей вещей (в том числе в силу договора) к их владельцам, предоставив им всем право на самостоятельную защиту. Но при этом оно сохранило признание владельцем и собственника вещи, что потребовало введения сложной системы различных видов владения: непосредственного для титульных владельцев-несобственников и опосредованного - для собственника вещи (§ 868 BGB), т.е. признания возможности двойного владения одной и той же вещью (одновременно несколькими лицами) <1>.
--------------------------------
<1> Часть 2 ст. 920 ГК Швейцарии говорит о "самостоятельном владении" собственника своей вещью и "несамостоятельном владении" (unselbstandiger Besitz) этой же вещью другими лицами; ст. 879 проекта Гражданского уложения Российской империи различала "самостоятельное" и "производное" владение. Законодательное закрепление двойного владения вещью вызвало одобрительное отношение в дореволюционной литературе (см.: Покровский И.А. Основные проблемы гражданского права. С. 232 - 234).
В отечественной доктрине владение как регулируемый правом факт либо вообще не признавалось особым вещным правом <1>, либо рассматривалось как незначительное по силе субъективное право с довольно скудным содержанием: возможность владения, уступающая в случае спора обладателю любого юридического титула на вещь <2>. Наряду с этим фактическое владение в российском праве защищалось как до революции (ст. 690 т. X ч. I Свода законов Российской империи; ср. ст. ст. 882 - 884 проекта Гражданского уложения), так и в настоящее время (п. 2 ст. 234 ГК).
--------------------------------
<1> Синайский В.И. Указ. соч. С. 199 - 200; Васьковский Е.В. Учебник гражданского права. С. 246. Аналогичные по сути взгляды высказывались и в советский период (см., например: Аскназий С.И. Основные вопросы теории социалистического гражданского права. С. 557 - 558).
<2> Хвостов В.М. Система римского права. С. 273.
Это обстоятельство позволяет говорить о принципиальном признании в российском гражданском праве посессорной владельческой защиты, т.е. защиты самого факта владения вещью, хотя и далеко не во всех случаях. Так, субъектам обязательственных прав, еще до революции признанных производными владельцами, тем не менее не предоставлялось право вещных (владельческих) исков против собственника, т.е. даже петиторной защиты их владения (ср. ст. 886 проекта Гражданского уложения). Такую возможность договорные (титульные) владельцы, как уже отмечалось, впервые получили лишь в законах о собственности 1990 г., а затем и в ст. 305 ГК 1994 г. (а арендаторы - еще в советское время в соответствии со ст. 170 ГК 1922 г.). Вместе с тем оно не содержит прямого законодательного закрепления двойного владения, по существу различая (и соответственно защищая) лишь законное (титульное) и фактическое (беститульное) добросовестное владение.
Таким образом, в российском гражданском праве вещная (хотя и не посессорная, а петиторная) защита предоставляется любому титульному владельцу вещи, независимо от того, имеет ли он вещное или обязательственное (договорное) право на вещь (ст. 305 ГК), т.е. защищает ли он свое или чужое (хотя и в своих интересах) господство над вещью <1>.
--------------------------------
53
<1> См.: Покровский И.А. Основные проблемы гражданского права. С. 234.
Беститульный (фактический) владелец при известных условиях получает посессорную защиту своего владения. Поскольку фактическое владение, по меткому выражению Г. Дернбурга, "время возводит в право", такой владелец как потенциальный собственник защищает свое охраняемое законом господство над вещью <1>.
--------------------------------
<1> Возможная в современных условиях коллизия имеющих равную юридическую силу различных титулов на земельный участок (п. 9 ст. 3 Закона N 137-ФЗ) должна разрешаться по иску о признании права, а не с помощью владельческой защиты.
Владение же как элемент (правомочие) обязательственного права не способно привести к появлению вещного права собственности, а следовательно, владелец по обязательственному праву всегда защищает не свое, а чужое господство над вещью. Поэтому для титульного владельца, не являющегося собственником вещи (например, для арендатора, который по отечественному праву во многих случаях защищается лучше самого собственника), посессорная владельческая защита представляется излишней, ибо защита его интереса не должна преобладать над защитой интереса собственника.
Врезультате можно сделать вывод о том, что в российском гражданском праве владение представляет собой либо фактическое отношение, либо элемент других (обязательственных или вещных) прав, но не особое, самостоятельное вещное право. Данная ситуация сама по себе никак не препятствует его гражданско-правовой защите (посессорной в первом случае и петиторной - во втором), а потому и не нуждается в принципиальном изменении.
2.Классификации ограниченных вещных прав
Вдореволюционном российском гражданском праве ограниченные вещные права (обычно именовавшиеся в тогдашней литературе "права на чужие вещи", а в законодательстве - "вотчинные права в чужом имуществе") традиционно разделялись на три основные группы:
- права пользования чужими вещами - сервитуты, пожизненное пользование, право застройки (суперфиций), право наследственного владения землей (эмфитевзис), разновидностью которого было чиншевое право (вечно-наследственная аренда земли);
- права на приобретение чужой вещи - преимущественное право покупки (в том числе чужой доли в праве общей собственности), право выкупа чужого имущества, право на присвоение результатов охоты или рыбной ловли в результате использования чужого земельного участка или водоема;
- право на получение известной ценности за счет чужой вещи - залог, рента недвижимости ("вотчинные выдачи" в российском праве или "вещные обременения" (Reallasten) в германском праве) <1>.
--------------------------------
<1> Покровский И.А. Основные проблемы гражданского права. С. 207 - 208 и след.
Примечательно, что практически аналогичная классификация ограниченных вещных прав проводится в современной германской литературе, развивающей классические пандектные подходы. Здесь также выделяются:
1)права пользования чужой вещью (Nutzungsrechte) - сервитуты, узуфрукт, право застройки;
2)права на приобретение чужой вещи (Erwerbsrechte) - преимущественное право покупки, право присвоения результатов использования некоторых сервитутов;
3)права реализации чужой вещи (Verwertungsrechte) - залог, вещные обременения и земельный долг <1>.
54
--------------------------------
<1> Baur F., Baur J.F., Sturner R. Sachenrecht. S. 22 - 25; Wieling H.J. Sachenrecht. S. 6; Wolf M. Sachenrecht. S. 4.
Это свидетельствует о необходимой и неизбежной общности исходных положений европейского (континентального) учения о вещных правах.
Российское гражданское право, как уже отмечалось, в силу известных исторических причин отошло от классических подходов и пока с большим или меньшим успехом лишь пытается возродить их. При этом, с одной стороны, появились искусственно созданные для нужд плановой экономики права оперативного управления и хозяйственного ведения, которые, хотя и объявлены законом вещными, в действительности не соответствуют ни существу, ни признакам ограниченных вещных прав. С другой стороны, ряд известных ограниченных вещных прав оказался либо невостребованным из-за неразвитости оборота недвижимости (например, узуфрукт и право застройки), либо попросту забытым в этом качестве (например, преимущественное право покупки или "вещные (рентные) обременения"), а вещная природа залогового права, ставшего только способом обеспечения исполнения обязательств, вообще подвергается сомнению. Зато в качестве вещных прав теперь нередко рассматривают арендные права либо по крайней мере права нанимателей жилья или членов жилищных кооперативов.
В результате как перечень ограниченных вещных прав, так и их систематизация в современном российском гражданском праве не совпадают с традиционными, классическими воззрениями. Из трех названных групп ограниченных вещных прав отечественному правопорядку пока бесспорно известна лишь первая. Поэтому систематизация таких прав пока может проводиться только внутри этой группы и по иным, нежели классические, принципам.
Ее основным критерием становится не содержание, а объекты вещных прав. В самом деле именно по этому признаку обособляются не только права хозяйственного ведения и оперативного управления (которые могут иметь объектом исключительно имущество, находящееся в публичной собственности), но и права пожизненного наследуемого владения и постоянного бессрочного пользования, также имеющие объектом только земельные участки, находящиеся в государственной (публичной) собственности. Некоторые вещные права могут существовать только в отношении жилых помещений и т.д. Что касается залога, то его основная особенность с этой точки зрения заключается в том, что его объектом могут стать не только недвижимые, но и движимые вещи и даже имущественные права, что исключается для других ограниченных вещных прав.
По этому основанию можно выделить следующие законодательно обособленные и теоретически общепризнанные ограниченные вещные права:
1)права по использованию чужих земельных участков (сервитуты, право пожизненного наследуемого владения, право постоянного бессрочного пользования);
2)права по использованию чужих жилых помещений (главным образом в силу завещательного отказа);
3)права на хозяйствование с имуществом собственника (хозяйственное ведение и оперативное управление), объектами которых являются имущественные комплексы предприятий и учреждений, причем недвижимостью закон прямо признает только имущество предприятия, а не учреждения;
4)обеспечительные права - залог и удержание, вещная природа которых широко оспаривается.
При этом действующий закон прямо квалифицирует в качестве вещных лишь некоторые из перечисленных прав (п. 1 ст. 216 ГК). Часть из них названа в других нормах ГК (например, в п. 2 ст. 1137), часть - в других федеральных законах (например, в Земельном и в Жилищном кодексах и во вводных законах к ним), причем далеко не всегда они прямо квалифицированы законом в качестве вещных. Данное положение
55
свидетельствует не столько об игнорировании отечественным законодателем основополагающего принципа numerus clausus вещных прав (т.е. об осознанных попытках сузить их перечень), сколько о его общеизвестной юридической неряшливости, в силу которой нередко возникают известные нестыковки между отдельными законодательными актами.
Это обстоятельство является лишь дополнительным подтверждением важности общепризнанных критериев, характеризующих юридическую специфику вещных прав и позволяющих удовлетворительно объяснять некоторые очевидные недостатки законодательства (в частности, явно неполный перечень вещных прав в п. 1 ст. 216 ГК). Вместе с тем вряд ли данное обстоятельство дает возможность пренебрегать названными принципами и обосновывать собственную, особую трактовку ряда традиционных гражданско-правовых институтов (с чем иногда можно столкнуться как в современном законодательстве, так и в некоторых теоретических разработках).
Более того, и в действующем законодательстве перечень ограниченных вещных прав в целом все равно остается прямо предусмотренным только федеральными законами (хотя и не единственной нормой какого-либо одного из них), причем эти последние нигде не предусматривают возможности создания новых вещных прав или изменения содержания имеющихся вещных прав по воле (соглашению) участников гражданских правоотношений. Поэтому принцип numerus clausus вещных прав следует признать действующим и в отечественном гражданском праве.
Справедливости ради следует отметить появление в отечественной литературе предложений о классификации ограниченных вещных прав по критериям, близким к классическим, - "в зависимости от того, какие из правомочий собственника оказываются ограниченными":
1)права пользования (сервитуты);
2)права распоряжения (залоговые права);
3)права владения и пользования (при аренде жилых помещений и земельных участков);
4)права владения, пользования и ограниченного распоряжения (эмфитевзис, доверительное управление) <1>.
--------------------------------
<1> Гражданское право. Т. 1 / Под ред. А.П. Сергеева, Ю.К. Толстого. С. 85 (автор главы - А.А. Иванов).
Правда, данная классификация отражает и всю путаницу, господствующую в современной отечественной цивилистике по этой проблеме: отнесение к вещным правам некоторых обязательственных прав (аренды и доверительного управления <1>); отсутствие достаточно полного перечня вещных прав; наличие известных противоречий в применении основного критерия классификации (так, пользование чужой вещью на основе сервитута предполагает и владение ею, так же как и некоторые виды залога вещей, а пожизненное наследуемое владение землей (эмфитевзис) в силу ст. 21 ЗК теперь исключает возможность распоряжения ею, кроме передачи по наследству, и вообще не может более возникать с момента введения в действие этого закона).
--------------------------------
<1> Обязательственно-правовая природа доверительного управления в российском гражданском праве не только прямо подчеркивается законом (п. 4 ст. 209 и п. 1 ст. 1012 ГК), но и вытекает из характера прав доверительного управляющего, не имеющего, в частности, необходимого для вещного права жестко фиксированного (Typenfixierung, numerus clausus) перечня правомочий (ср. п. 1 ст. 1020 ГК).
Что касается юридической конструкции "доверительной собственности" (траст - trust), которую сознательно пытались преодолеть при разработке норм ГК РФ о доверительном управлении, то следует подчеркнуть, что этот институт law of equity ("права справедливости") в англо-американском праве имеет своим объектом не только
56
вещи и титулы на недвижимость (estate), но и любое другое имущество, в том числе права требования, исключительные права (copyright, patent), корпоративные права, выраженные в акциях, и уже в силу этого не может быть отнесен к вещным правам в европейском понимании. Поэтому, например, введение в 2003 г. в п. 2 ст. 316 и п. 2 ст. 1029 ГК Украины "права доверительной собственности", в том числе в отношении имущественных прав (ср. п. 1 ст. 1030 ГК Украины), может вызвать только недоумение.
Вместе с тем следует приветствовать выделение в этой классификации залоговых прав как прав распоряжения чужой вещью и отсутствие в ней указаний на "вещные" права хозяйственного ведения и оперативного управления. Это говорит о постепенном приближении отечественной цивилистики к классическим подходам.
Глава 3. ПРАВО СОБСТВЕННОСТИ И ПРОБЛЕМЫ ВЛАДЕНИЯ
Сразу после принятия ГК РФ в 1994 г. обнаружилось, что он во многом воспринял позицию прежних отечественных кодексов в отношении владения. Как известно, советское гражданское право отрицательно относилось к этому институту. Теоретическое обоснование такого отношения принадлежит главным образом А.В. Венедиктову, но и другие цивилисты не высказывались в пользу владения. Однако едва ли вытеснение владения и владельческой защиты на периферию законодательства объясняется всецело причинами доктринального свойства. Точнее, следует говорить об особенностях того уклада, в рамках которого гражданское право в принципе не могло развернуть свой арсенал.
Внынешних же условиях прежнее отношение к владению не может не вызывать беспокойства. Вполне понятно, что игнорирование классического института определенно влечет негативные последствия для экономики.
Впрочем, в ГК РФ появились компромиссные нормы о защите владения, помещенные в статью о приобретательной давности. Компромисс этот был явно недостаточным, так как исходил из весьма упрощенных представлений, непременно увязывающих юридическое значение владения с субъективным правом; в контексте ст. 234 ГК РФ - с правом будущим. В то же время широкая сфера владения, никак с правом не связанного, по-прежнему остается не только вне регулирования, но и вне цивилистики.
Впоследующие годы обнаружилось, что длительное забвение известных всему миру юридических институтов не может пройти без последствий. Не только понятие владения, но и вполне ясная конструкция приобретения по давности оказалась чуждой многим современным юристам. Несколько лет продолжавшиеся откровенные недоумения по поводу приобретательной давности привели к удручающего качества и смысла поправке п. 2 ст. 223 ГК РФ, в которой эти недоумения нашли свое разрешение. Примерно так поступает неопытный слесарь, выламывая предохранитель, не позволяющий включать сложный станок в неправильном режиме, и заменяя его обычным гвоздем, после чего станок включается как угодно, хотя и перестает работать с высоким качеством и выпускает в основном брак.
Судьба владения тем отличается от приобретательной давности, что владение не получило законодательного признания <1>, и потому выбросить его из ГК пока довольно трудно, потому что его там практически и нет.
--------------------------------
<1> Это признание вовсе не означает введения в закон каких-либо дефиниций владения, конечно. Об этом приходится говорить потому, что, по мнению многих юристов, наличие в законе того или иного юридического института обнаруживается не иначе как определением, описанием этого института. Между тем закон содержит только правила поведения, тогда как описание к нормам не относится и не способно
57
регулировать даже поведение тех теоретиков, которые преимущественно заняты производством различных дефиниций.
Тем не менее, после того как в 1998 - 1999 гг. к проблематике владения было привлечено определенное внимание, она получила некоторую разработку в юридической литературе. Начиная с 2000 г. заметное число научных работ было посвящено различным вопросам владения. В судебной практике некоторые аспекты владения также периодически затрагиваются.
На этом фоне стало возможным уже не столько говорить о том, что владение - это важное понятие, которое в любом случае составляет постоянный элемент гражданского оборота и которое лучше изучать, чем не замечать, сколько сосредоточиться на тех вопросах, которые представляются наиболее актуальными или наиболее запутанными (нередко это одни и те же вопросы).
Юридическая природа владения. Несколько лет назад, размышляя над тем, почему современное российское гражданское право оказалось неспособным воспринять понятие владения, автору пришлось прийти к заключению, что феномены, не являющиеся субъективным правом, оказываются у нас вне защиты. Это видно хотя бы из ст. 12 ГК РФ, которая говорит только о защите права. Владение, не являясь правом, в качестве объекта защиты не рассматривается.
Сегодня легальным обоснованием защиты владения может быть, пожалуй, лишь ст. 1 Протокола N 1 к Европейской конвенции по правам человека с ее расширенным пониманием объекта защиты собственности <1> (в английском тексте ст. 1 Протокола N 1 употребляется термин "possession"). Расширение объекта защиты по сравнению с указанным в норме правом собственности характерно и для практики Конституционного Суда Российской Федерации применительно к ст. 35 Конституции РФ. Видимо, не случайно проблемы защиты владельцев занимают в практике КС значительное место, превосходя в этом отношении и практику Высшего Арбитражного Суда Российской Федерации, и тем более - Верховного Суда РФ.
--------------------------------
<1> Вообще говоря, это неизбежно вытекает из самой природы декларации: невозможно же провозглашать в декларации права требования из обязательства или иные относительные права. Между тем, не имея риторической привлекательности и не являясь свойствами личности, они бывают не менее важны, чем права абсолютные. Потому в жизни они и защищаются за счет расширенного понимания собственности. Декларации о собственности становятся, стало быть, также декларациями об имуществе, имущественных и неимущественных правах человека. Таким образом, в сферу защиты попадает и владение.
Понятно, что в рамках сложившихся в прежние годы подходов (отразившихся также и в ГК) совершенно неизбежно появление представлений о владении как праве, о "праве владения". С этим можно было бы мириться и ожидать изживания этих взглядов по мере возврата в отечественное право достижений юридической цивилизованности. Однако курьез, произошедший с поправкой в ст. 223 ГК, который всецело объясняется забвением всякой цивилизованности и торжеством юридического примитива <1>, показывает неуместность надежд на постепенный прогресс, который совершается сам собой.
--------------------------------
<1> Учреждение этой нормы, впрочем, привело к одному интересному следствию. Как известно, в теории имеется проблема злоупотребления собственником своим
правом путем предъявления иска о признании права собственности, в то время как на самом деле интерес истца состоит в истребовании вещи. Но если виндикационный иск может натолкнуться на защиту ответчика, во-первых, в виде ссылки на добрую совесть, а во-вторых, в виде возражения о пропуске срока исковой давности, то иск о признании права собственности не может быть отражен ни первым, ни вторым возражением: иски о
58
признании права исковой давностью, как считают большинство юристов, не ограничены; добросовестность владения также не противоречит признанию права за истцом, а скорее, его предполагает. Учитывая эти обстоятельства, истцы нередко сначала заявляют иск о признании права, обходя установленную законом защиту ответчиков, а затем самоуправно отбирают вещь, ссылаясь на свое право (то, что защиты от самоуправства наш ГК практически не содержит, показывается ниже, впрочем, едва ли в этом могут быть сомнения).
Но теперь для одной категории споров можно сделать вывод о принципиальной невозможности заявления одного только иска о признании права собственности. Если в силу п. 2 ст. 223 ГК ответчик признается собственником с момента регистрации за ним права собственности и может лишиться этого права лишь в том случае, когда объект недвижимости может быть истребован у него в порядке ст. 302 ГК, то, стало быть, остается только один иск для собственника утраченного объекта недвижимости, право на который зарегистрировано за ответчиком: это - иск об истребовании этого объекта в порядке ст. ст. 301 - 302 ГК. Заявлять один только иск о признании права собственности в этом случае теперь недопустимо, так как неизвестно, может ли объект быть истребован из владения ответчика. Но если он не может быть истребован или неизвестно, может ли он быть истребован, суд не вправе лишить ответчика зарегистрированного за ним права собственности.
Так сомнительная практика и сомнительная норма в совокупности привели хотя бы к одному полезному следствию. Это едва ли уменьшает, конечно, весь тот вред, который причинен системе гражданского права поправкой ст. 223 ГК.
Удручает и то, что право владения чаще обнаруживается молодыми цивилистами, а житейский опыт свидетельствует, что ошибки молодости ученые берегут до завершения своей карьеры и жертвовать ими обычно не склонны. Поэтому можно ожидать длительного существования в нашей науке права владения.
Приходится заняться анализом этого несуществующего права.
Право владения прямо упоминается законом в ст. 209 ГК в составе права собственности. Но означает ли это, что такое право существует? Понятно, что, если бы такое право на самом деле было, оно не могло бы являться правом относительным (обязательственным), так как собственник не имеет никаких обязательств по поводу своей вещи. Поэтому обычно говорят о праве владения как вещном.
При этом вещное право владения определяется его сторонниками как вещное, потому что в силу ст. 305 ГК оно защищается от любого лица. Между тем вещное право должно положительно быть указано в законе под своим именем, но главное - должно быть раскрыто его содержание в силу прямого предписания ст. 216 ГК РФ. Однако право владения только упоминается в ст. 209 ГК РФ, описывающей право собственности.
Кроме того, любое вещное право, не совпадающее с собственностью (которая выступает как право полное, неограниченное), имеет свойства ограниченного права на чужую вещь. Понятно, однако, что собственник не может обладать вещным правом на собственную вещь, ведь она для него не чужая (я здесь не обсуждаю неизвестных нашему праву условных конструкций типа германского залога на собственную вещь). Поэтому можно уверенно сказать, что в рамках российского ГК собственник не имеет ограниченного вещного права на свою вещь. Следовательно, указанное в ст. 209 ГК право владения не может быть описанием ограниченного вещного права по той причине, что собственник - а только о нем и идет речь в этой норме - не может иметь такого права в принципе.
Но других норм, указывающих право владения в качестве вещного права, не имеется. Право следования, присущее вещному праву, состоит в том, что при переходе права на вещь вещное право в неизменном виде сохраняется у его обладателя. Но если, скажем,
собственник передаст вещь на хранение, а затем продаст вещь другому лицу, то
59
хранитель, не имея никакого права по отношению к новому собственнику, в то же время сохраняет все свои права и обязанности перед прежним собственником (поклажедателем). Можно говорить, что хранитель вправе отразить требование нового собственника <1> о выдаче вещи. Но у хранителя нет никакого права на хранение - это его обязанность, влекущая для него лишь издержки и расходы. Поэтому интерес хранителя в сохранении вещи основан только на обязанности перед прежним собственником из договора хранения; иными словами, в этом случае хранитель действует скорее в чужом интересе (подобно детектору), отражая самоуправство собственника (как, впрочем, и насилие любого иного третьего лица), а также для того, чтобы избежать ответственности за ненадлежащее хранение вещи. Никакого вещного права здесь усмотреть невозможно. Налицо только личная связь из договора хранения, описывающая суть отношения хранителя к вещи. Стало быть, титульное владение само по себе никакого вещного права не создает и поведение сторон вполне удовлетворительно регулируется договором.
--------------------------------
<1> Новый собственник имеет иск о выдаче вещи от продавца (но не хранителя) из договора купли-продажи. Продавец может приказать хранителю выдать вещь покупателю - это указание обязательно для хранителя в силу договора хранения.
Кстати, известная позиция Г.Ф. Шершеневича, находящего в русском праве право владения, следуя скорее германским юристам (из норм позитивного русского законодательства у Шершеневича имеется только странная ссылка на заглавие раздела из т. X Свода законов), была основана на том, что он непременно увязывал владение с отношением владельца к вещи как к собственной (cum animo domini) <1>.
--------------------------------
<1> Шершеневич Г.Ф. Учебник гражданского права. М., 1995. С. 142, 152 - 153.
Критикуя этот подход, И.Н. Трепицын справедливо отмечал, что в том пункте, где Шершеневич увязывает владение с обязательным отношением к вещи как к своей, он ошибается: русское право (и именно т. X Свода законов) в ряде норм прямо относило к владельцам и тех лиц, которые владеют для другого (в понятиях классического права это обычно - держание), - нанимателей, хранителей и т.д. <1>. Это наблюдение И.Н. Трепицына сохраняет силу и для действующего российского законодательства, не требующего от владельцев отношения к вещи как к своей, а также не обращающего внимания на наличие или отсутствие интереса в вещи. В действующем законе, поскольку упоминается (а скорее - подразумевается) владение, остается одно только внешнее физическое господство как достаточный признак владения.
--------------------------------
<1> Трепицын И.Н. Приобретение движимостей в собственность от лиц, не имеющих права на их отчуждение. Варшава, 1907. С. 428 - 429.
Вместе с тем все сторонники права владения должны по крайней мере понимать, что право на вещь невозможно, если нет отношения к вещи как к своей (что, конечно, прекрасно понимал Г. Шершеневич): ведь если это отношение как к чужой вещи, т.е. вещи собственника, то право на нее не может не быть тем самым у собственника. Пожалуй, как раз в этой точке становится особенно заметным, что именно утрата простейшего цивилистического инструментария делает возможной столь широкое распространение идей об одинаковом праве владения <1>, равно присущем как арендаторам, так и хранителям и перевозчикам и тому подобным фигурам, несмотря на совсем разное отношение к вещи и на отсутствие интереса в вещи, несмотря на то, что этих владельцев связывает с собственником не право, а обязанность и что у них вообще нет никаких прав на вещь ни в каком смысле.
--------------------------------
60