Гоббс Т. - Сочинения в 2-х томах т.2 (Философское наследие) -1

демократами и пресвитерианцами, обещавшими им вознаграждение и добычу. Некоторые говорили, что герцог Гамильтон также скорее ободрил их, чем удержал от экспедиции, надеясь, что беспорядок в отношениях между двумя королевствами позволит ему привести в исполнение то, в чем его прежде обвиняли,— сделаться королем Шотландии. Но я считаю, что было бы слишком немилосердно на столь незначительном основании так сурово судить о человеке, который впоследствии лишился своей жизни, стремясь обеспечить свободу короля, своего повелителя. Это решение шотландцев вторгнуться в Англию стало известно, и, поскольку королю недоставало денег, чтобы собрать против них армию, ему пришлось, как того и желали его здешние враги, созвать парламент, который должен был собраться в Вестминстере 13 апреля 1640 г.

Б. Мне думается, что английский парламент в любом случае должен был бы теперь снабдить короля деньгами для войны против шотландцев, исходя из закоренелой нелюбви к ним, издревле объединявшихся с врагами англичан — французами и всегда считавших славу Англии принижением собственной славы.

А. Конечно, все знают, что соседние нации завидуют славе друг друга и что, чем слабее нация, тем большую злобу она таит. Но это не мешает им приходить к соглашению относительно того, к чему побуждает их общая цель. Поэтому король нашел в парламенте не большую, а меньшую помощь. Большинство членов парламента в своих речах, казалось, удивлялись, почему король должен вести войну против Шотландии, а иногда называли шотландцев нашими братьями. Вместо того чтобы принять к рассмотрению поставленный королем вопрос о деньгах, они заговорили о возмещении убытков, особенно нападая на такие способы взимания денег, какие вынужден был использовать король во время последнего перерыва в деятельности

казны, которые юристы находили оправданными, исходя из древних королевских грамот. Кроме того, они нападали на действия различных государственных министров, хотя и совершенные по повелению и полномочию короля. Поэтому еще до того, как они приступили к делу, ради которого были созваны, деньги, необходимые для этой войны (если бы парламент что-нибудь и дал, чего он не имел в виду), безнадежно запоздали. Правда, о некоторой сумме денег, которую, поторговавшись, следовало бы дать королю за его

отказ от права на корабельную подать и некоторых иных прерогатив, упоминалось, но так редко и неопределенно, что король напрасно надеялся бы на успех. Поэтому 5 мая он распустил парламент.

Б. Где же достал тогда король деньги, чтобы уплатить своей армии?

А.Он был вынужден второй раз использовать дворян

иджентри, которые внесли свой вклад соответственно величине своих поместий, и из них составилась достаточная армия.

Б. Мне кажется, что те же самые люди, которые препятствовали королю в парламенте, теперь вне парламента способствовали ему как только могли. В чем причина этого?

А. Большинство лордов в парламенте и джентри по всей Англии скорее сочувствовали монархии, чем народному правлению, но и слышать больше не хотели об абсолютной власти короля. Это заставило их во время парламента унизиться до урезывания власти короля и превращения правительства в смешанную монархию, как они ее называли, в которой абсолютная верховная власть должна была быть разделена между королем, палатой лордов и палатой общин.

Б. Но что было бы, если бы они не согласились?

А. Я полагаю, что они никогда об этом не думали. Но я уверен, что они никогда не имели в виду, чтобы верховная власть целиком принадлежала одной палате или обеим вместе. Кроме того, они не желали покинуть короля, когда

на него напали, ибо считали шотландцев чуждой нацией. [•··] 10

А. [...] Во всяком случае король обладал весьма значительной армией, с которой он направился в Шотландию,

ико времени его прибытия в Йорк шотландская армия подошла к границам, готовая вступить в Англию, что она тотчас же и сделала. Шотландцы постоянно объявляли, что их поход будет происходить без нанесения ущерба стране

ичто их намерение состоит только в том, чтобы вручить королю петицию с просьбой о возмещении большого ущерба, якобы нанесенного им двором, чьему совету в большинстве случаев король следовал. Так они спокойно прошли через Нортумберленд, пока не подошли к броду на реке Тайн, несколько выше Ньюкасла, где встретили слабый отпор со стороны отряда королевской армии, посланного остановить их. Шотландцы легко одолели его и, переправившись, овладели Ньюкаслом, а затем, продвигаясь дальше,— Даремом. Они послали королю предложение всту-

610

это король и народ (число осужденных лиц было незначительно). Это было сделано с одобрения народа, который собирался вокруг освобожденных на улицах Лондона, как во время триумфа. Так как это прошло без сопротивления, они поставили под сомнение право короля на корабельную подать.

Б.Корабельная подать! Что это такое?

А.В целях морской обороны страны короли Англии имели право облагать налогом все графства Англии, даже не приморские, для постройки и снаряжения кораблей. Незадолго до того король нашел причину ввести этот налог,

ипарламент протестовал против него как против притеснения. Одного из членов парламента, который был обложен налогом только в размере 20 шиллингов (заметьте, какое

притеснение: член парламента, получающий 500 фунтов в год, должен уплатить 20 шиллингов!), вынуждены были отдать под суд: он отказался платить и был приговорен к уплате. Когда же все судьи Вестминстера были опрошены относительно законности этого налога, десять из двенадцати присутствовавших признали его законным. Хотя они

ине были за это наказаны, но были напуганы парламентом.

Б. Что имел в виду парламент, протестуя против этого

налога как незаконного? Считали ли члены парламента, что он противоречит statute-law 11 или вынесенным до того приговорам юристов, которые обычно называются прецедентами и содержатся в так называемых отчетах, или они имели в виду, что он противоречит справедливости, которую я считаю тем же самым, что закон природы?

А. Трудно или даже невозможно узнать, что имеют в виду другие, особенно если они хитрят. Но я уверен, что, претендуя на освобождение от королевского налога, они основывались не на справедливости, а на своем собственном удовольствии. Ибо когда они возложили бремя защиты всего королевства и управления на одно лицо, кем бы оно ни было, то очень мало справедливости в том, что это лицо должно зависеть от других в отношении средства для выполнения своих задач. А если это так, то скорее они являются сувереном этого человека, а не он — их. А что касается обычного права, содержащегося в отчетах, то оно не имеет иной силы, кроме той, какую придает ему король. Кроме того, было бы неразумно, чтобы несправедливый приговор продажного или глупого судьи по прошествии сколь угодно долгого времени приобретал авторитет и силу закона. Но среди писаных законов есть один, называемый Magna Charta, или Великая хартия вольностей англичан І2,

612

в котором есть статья, где король гарантирует, что впредь не будет налагаться арест на чье-либо имущество, т. е. что оно не будет у него отобрано иначе как по закону страны.

Б. Не достаточное ли это основание для их целей?

А. Нет, это оставляет нас в том же сомнении, от которого, как вы думаете, эта статья нас освобождает. Ибо где был тогда закон этой страны? Разве они имеют в виду другую Magna Charta, которая была создана каким-либо более древним королем? Нет, этот статус был создан не для того, чтобы освобождать кого бы то ни было от платежей в пользу общества, а для того, чтобы обезопасить каждого человека от тех, кто злоупотребляет властью короля, исподтишка получая от короля полномочия для притеснения тех, против кого он ведет в суде тяжбу. Но истолкование его в неверном смысле способствовало целям некоторых мятежных душ в парламенте и подходило для того, чтобы убедить остальных или большую их часть и позволить его принять.

Б. Вы превращаете членов парламента в простаков; однако же народ избрал их как мудрейших в стране.

А. Если бы их хитрость была мудростью, они были бы достаточно мудры. Но мудрый, как я его определяю,— это тот, кто знает, как осуществить свое дело без мошенничества и низких средств, одной только силой своей изобретательности. И дурак может выиграть у хорошего игрока

спомощью фальшивых костей или карт.

Б.По вашему определению выходит, что сейчас мало умных людей. Такая мудрость — род изысканной любезности, которой сейчас мало кто пользуется, а многие считают

ееглупостью. Хорошее платье, большие перья, вежливость по отношению к тем, кто не стерпит оскорбления, и оскорбление по отношению к тем, кто его проглотит,— вот современная галантность. Но что сказали люди потом, когда парламент, получив власть в свои руки, стал взимать деньги в свою пользу?

А.Что же еще, как не то, что это законно и налог должен быть уплачен, ибо введен с согласия парламента?

Б.Я часто слышал, что следует платить налоги, введенные с согласия парламента, в пользу короля, но никогда прежде не слышал, чтобы они платились в пользу парламента. Я вижу отсюда, что проще обмануть множество людей, чем какого-нибудь одного. Ибо какого человека, не лишенного вследствие какой-либо случайности своей естественной способности суждения, можно так легко надуть в делах, касающихся его кошелька, если только он не

613

увлекаем горячо остальными к изменению правления или, скорее, к свободе каждого управлять собой?

А.Посудите сами, каких людей невежественный народ склонен избирать в члены парламента от самоуправляющихся городов и графств.

Б. Я могу сделать вывод, что те, кого избрали тогда, были такие же, как те, кто избирался в прежние парламенты, и вроде тех, кого будут избирать в будущие. Ибо народ всегда находился и будет находиться в неведении относительно своих общественных обязанностей, поскольку он никогда не задумывается ни над чем, кроме своих частных интересов. Во всех прочих делах он следует своим ближайшим руководителям — проповедникам или наиболее могущественным дворянам, так же как рядовые солдаты большей частью следуют за своими непосредственными командирами, если они им нравятся. Если же вы думаете, что несчастья прошлого сделали народ умнее, то мы не становимся умнее, чем были, так как эти несчастья быстро забываются.

А.Почему же нельзя научить людей их обязанностям,

т. е. науке о справедливом и несправедливом, как учат этому другие науки, исходя из истинных принципов и очевидных доказательств, и притом куда проще, чем любой из этих проповедников и дворян-демократов может научить мятежу и предательству?

Б. Но кто может научиться тому, чему никто не учил? Или если человек и изучил в одиночку науку о справедливости, то как может он без опаски учить ей, если она направлена против интересов тех, кто обладает властью вредить ему?

А. Существует достаточно правил справедливости и несправедливости, доказанных и выведенных из принципов, очевидных для самых слабых умов. И несмотря на неизвестность их автора, они ясны для хорошо образованных людей не только в этой, но и в других странах. Но этих людей меньше, чем остальных, из которых одни не умеют читать, другие хотя и грамотны, но не имеют досуга, а те из них, кто имеет досуг, большей частью посвящают свой ум своим частным делам или удовольствиям. Так что невозможно, чтобы массы научились своим обязанностям иначе как с кафедры и по праздникам. А таким образом они учатся неповиновению. Поэтому свет этого учения был до сих пор скрыт, и скрывался он тучей противников, рассеять которую без авторитета университетов не могла никакая репутация частного лица. Но из этих университетов выхо-

614

дили проповедники, учившие противоположному. Университеты были для этой нации тем же, чем деревянный конь для троянцев.

Б. Но каково было намерение папы, когда он учреждал университеты?

А. Какое иное намерение склонен он был иметь, кроме (как вы слышали ранее) увеличения своего авторитета в странах, где были созданы университеты? Там учились вести полемику в его пользу, непонятными рассуждениями пускали пыль в глаза, в то время как производились покушения на права королей. И очевидным свидетельством такого намерения было то, что они весьма быстро освоились с этим делом. Ибо первым ректором Парижского университета (как я где-то читал) был Петр Ломбардский, который впервые ввел учение так называемого схоластического богословия. За ним следовал Иоанн Дуне Скот |3, который жил в то же самое время или около этого. Любой простой читатель, не зная, что они писали так преднамеренно, решил бы, что это два самых отъявленных тупицы на свете, столь темны и бессмысленны их писания. А от них последующие схоласты научились различными хитростями навязывать своим читателям все, что им хотелось, и отклонять силу истинного разума словесными зигзагами, т. е. я имею в виду ничего не значащие тонкости, которые служат лишь для того, чтобы удивлять невежественных людей. Что же касается понимающих людей, то их было так мало, что эти новые надменные учители не заботились о том, что те подумают. Эти схоласты должны были одобрять все статьи веры, которым папа время от времени повелел верить, среди них было много статей, противоречащих правам королей и других гражданских правителей и приписывающих папе всю власть, какую они ни объявили бы необходимой іп ordine ad spiritualia, т. е. в целях религии.

Из университетов выходили также все проповедники и валом валили в города и сельскую местность, чтобы страхом вселить в людей абсолютное повиновение папским канонам и повелениям, которые они лишь из опасения слишком сильно ослабить королей и князей не осмеливались еще назвать законами.

Из университетов пришло и то, что философия Аристотеля была сделана составной частью религии и служила спасению многих нелепых догматов веры относительно природы Христова тела и состояния ангелов и святых на небесах — догматов, которые считались подходящими для верования, потому что одни из них были прибыльны, а дру-

615

гие побуждали уважать священников, даже самых наихудших. Ибо, когда они заставили людей верить, что самый худший из них может сотворить тело Христово, кто же мог не оказать им уважения и не быть щедрым к ним или к церкви, особенно во время своей болезни, когда думаешь, что они делают и приносят тебе твоего Спасителя?

Б. Но чем же благоприятствовало им в этом обмане учение Аристотеля?

А. Они больше использовали его темноту, чем учение. Ибо ни одно из писаний древних философов не сравнимо с писаниями Аристотеля с точки зрения их пригодности для того, чтобы озадачить и запутать людей словами и питать споры, которые в конечном счете должны завершиться решением римской церкви. И все же они использовали многие пункты учения Аристотеля, как, например, вопервых, учение об отдельных сущностях.

Б.Что такое отдельные сущности?

А.Отдельные существа.

Б.Отдельные от чего?

Б. Я не могу представить существование какой бы то ни было вещи, которую я представляю несуществующей. Но что они могли отсюда вывести?

А. Очень многое в вопросах, касающихся природы Бога

исостояния человеческой души после смерти на небе, в аду

ичистилище; а вы знаете, как и всякий иной, какое повиновение внушается этим простому народу и сколько денег добывается этим у него. Поскольку Аристотель утверждает, что душа человека — первый двигатель тела, а следовательно, самой себя, они используют это в учении о свободной воле. Как и что они приобретают этим, я, право, не скажу. Аристотель утверждает далее, что многие вещи

Б. Мне думается, что этим они заставляют Бога праздно стоять в стороне и быть просто зрителем игрищ фортуны. Ибо должно возникать то, причиной чего является Бог, и (по моему мнению) ничто кроме. Но поскольку должна быть какая-то основа для справедливости вечных мучений осужденных, это, возможно, ведет к мнению, что (как они думают) воля и склонности людей находятся не в руке Божьей, но в их собственных. А в этом я вижу также нечто ведущее к власти церкви.

А. Мало того, они не только верили Аристотелю, но там, где его мнение противоречило их взглядам, могли пренебречь им. Если он говорит, что что-либо невозможно, они

616

могут достаточно убедительно доказать, что оно возможно, исходя из всемогущества Бога, который может заставить много тел находиться в одном и том же месте, а одно тело — во многих местах в одно и то же время, если только этого требует учение о транссубстанции, хотя Аристотель это и отрицает. Мне не нравится намерение превратить религию в практическое знание, в то время как она должна быть законом, хотя и не одним и тем же во всех странах, но все же неоспоримым. Мне не нравится ни то, что они не учат ей, как следует учить знанию, показывая сначала смысл ее терминов, а затем выводя из них истину, верить в которую они хотели бы нас заставить; ни то, что употребляемые ими термины большей частью непостижимы, хотя для того, чтобы казалось, что виной этому скорее недостаток знаний у читателя, чем недостаток честности в них самих, они используют в качестве этих терминов большей частью латинские и греческие слова, несколько искаженные в духе родного языка тех стран, где они употребляются. Но более всего нетерпимо то, что духовенство заставляют поступать так, как будто оно во все это верит, если только оно хочет получить повышение по службе, ключи к которому находятся в руках папы. Простые же люди, сколь ни верят они в эти утонченные учения, никогда не оцениваются за эти свои знания как лучшие сыны Божьи. Для них есть только один путь к спасению — чрезвычайная преданность и щед-

и метафизику Аристотеля, но я не могу еще понять, как может служить им его политика.

А. Я тоже. Мне думается, что она не принесла им пользы, хотя и причинила нам здесь много вреда. Ибо люди, устав наконец от наглости попов и исследуя истинность навязываемых им доктрин, начали доискиваться смысла Писания, как оно выражено на классических языках, а следовательно (изучая греческий и латынь), познакомились с демократическими принципами Аристотеля и Цицерона. Полюбив их красноречие, они полюбили и их политику и увлекались ею все более и более, пока любовь эта не переросла в восстание, о котором мы говорим сейчас. Это не принесло римской церкви иной пользы, кроме той, что ослабила нас, т. е. тех, кого они постоянно пытались снова подчинить со времени Генриха VIII, когда мы вырвались из их сетей.

617

Б. Что приобрели они, обучая этике Аристотеля?

А. Им несколько благоприятствует то, что ни аристотелевская, ни какая-либо другая мораль не приносит ни им вреда, ни нам пользы. Их учения породили длительные споры о добродетели и пороке, но не дали ни знания о том, что это такое, ни способа достижения добродетели или избежания порока. Цель моральной философии — учить всех людей их обязанностям по отношению к обществу и друг к другу. Они же оценивали добродетель частью по умеренности человеческих страстей, а частью по тому, что именно хвалят в поступках. В то же время не Много или Мало делает поступок добродетельным, а мотив и не Много или Мало делает его порочным, а несоответствие законам, которым подчинены совершившие его, или несоответствие его общечеловеческой справедливости или милосердию.

Б. Мне кажется, что вы проводите различие между этикой подданных и этикой суверенов.

А. Так я и делаю. Добродетель подданного состоит в подчинении законам государства. Подчиняться законам — это справедливость, т. е. закон природы и, следовательно, гражданский закон у всех народов. Ничто не является несправедливостью, если только оно не противоречит закону. Таким же образом повиновение закону есть благоразумие подданного, ибо без такого повиновения государство (которое представляет собой безопасность и защиту каждого подданного) не может существовать. И хотя благоразумие честных людей состоит также в справедливом и умеренном обогащении, все же попытка хитростью утаить от общества или обманом лишить его части своего богатства, требуемого законом, есть признак не благоразумия, а недостаточного знания того, что необходимо для их собственной защиты.

Достоинства суверенов в том, что они поддерживают внутренний мир и защищают от иноземных врагов. Сила духа — королевское достоинство, и, хотя она необходима тем, кто будет солдатами, для государства, как и для людей вообще, тем лучше, чем меньше у них собственной отваги. Бережливость (хотя, возможно, вы сочтете это странным) также королевское достоинство, ибо она увеличивает общественное богатство, которое не может быть чрезмерным, так как ни один человек не может быть чересчур бережлив с тем, что ему доверили. Щедрость также достоинство королей, ибо без чрезвычайного усердия министров и их верности суверену нельзя хорошо служить государству. И их следует поощрять, особенно тех, кто оказывает услуги

618