В главе XXIX я установил как одну из причин распада государств их несовершенное образование, заключающееся в отсутствии абсолютной и произвольной законодательной власти, в силу чего гражданский суверен не всегда может пускать в ход меч правосудия, как если бы этот меч был слишком накален, чтобы его можно было держать. Одна из причин этого (о чем я не упомянул там) есть то обстоятельство, что все гражданские суверены стремятся оправдать ту войну, посредством которой их власть была впервые достигнута, и, как они полагают, их право зиждется именно на завоевании, а не на владении, как если бы, например, право королей Англии зависело от правоты дела Вильгельма Завоевателя и от их происхождения от него по прямой линии. Если бы все дело было в этом, то в наше время, пожалуй, нигде в мире ни один подданный не был бы обязан повиноваться своему суверену. И, оправдывая без нужды таким образом свою власть, гражданские суверены этим оправдывают все удачные восстания, которые честолюбие может когда-либо поднять против них и их преемников. Поэтому одной из причин возможной гибели государства я считаю требование завоевателей не только подчиняться им в будущем, но также одобрять их собственные прошлые действия, между тем как вряд ли есть какое-нибудь государство в мире, начало которого можно было бы по совести оправдать.

А так как слово «тирания» означает не более и не менее, как «верховная власть», будь то власть одного человека или многих людей, с тем только отличием, что первое название показывает, что те, кто его употребляет, сердиты на властителей, которых они называют тиранами,— то я полагаю, что терпимое отношение к явной ненависти к тирании есть терпимое отношение к ненависти к государству вообще, а это не менее пагубно для государства, чем то, что было указано выше. Ибо для оправдания дела завоевателя необходимо в большинстве случаев порицать дело покоренных, но ни то ни другое не входит в обязанность покоренных. Это я и считал нужным сказать при обзоре первой

ивторой частей этого трактата.

Вглаве XXXV я достаточно показал на основании Писания, что в государстве евреев сам Бог был сделан сувереном в силу завета, заключенного им с народом, который поэтому был назван особенным народом в отличие от остальных народов мира, над которыми Бог царствовал не в силу их согласия, а благодаря своему могуществу; точно так же я показал, что в этом царстве Моисей был наместни-

539

ком Бога на земле и что именно он сообщил евреям те законы, которыми Бог заповедал им руководствоваться. Но я не указал там, кто в этом царстве был органом исполнения, особенно при уголовных наказаниях. Я считал тогда этот вопрос не столь существенным, каким я его нахожу сейчас. Мы знаем, что обычно в государстве обязанность приведения в исполнение уголовных наказаний возлагалась на стражей или других солдат суверена или поручалась тем, коих бедность в соединении с презрением к чести и жестокосердием побуждала добиваться такой должности. Однако у израильтян существовал положительный закон Бога — их суверена, согласно которому всякий изобличенный в уголовном преступлении должен был быть побит до смерти камнями всем народом, причем первыми должны были бросить камень свидетели, а затем остальные. Это был закон, который устанавливал, кто должен быть исполнителем, но не в том смысле, что кто-либо мог бросить камень в преступника до суда и приговора, произнесенного народным собранием, которое было судьей в уголовных делах. Свидетели, однако, должны были быть заслушаны до того, как они приступили к исполнению, за исключением тех случаев, когда преступление было совершено в присутствии самого собрания или на глазах законных судей, ибо тогда не требовалось никаких других свидетелей, кроме самих судей. Тем не менее этот процессуальный порядок, будучи не совсем верно понят, способствовал возникновению опасного мнения, будто в некоторых случаях человек может убить другого по праву своего усердия, как будто

вдревнее время преступники подвергались смертной казни

вЦарстве Божием не по приказанию суверена, а по праву частного рвения. Ибо если мы продумаем тексты, как будто подтверждающие такое предположение, то убедимся, что они говорят обратное.

Во-первых, когда левиты напали на народ, сделавший золотого тельца и поклонявшийся ему, и убили три тысячи человек, то это было сделано по повелению Моисея, получившего в свою очередь соответствующее приказание от Бога, как это явствует из книги Исхода (32, 27). И когда сын женщины в Израиле совершил богохульство, то те, кто слушал это, не убили его, а привели к Моисею, который заключил его под стражу, пока Бог не произнес приговора над ним. И опять (Чис. 25, 6, 7), когда Финеес убил Зимри и Хазву, это не было сделано по его личному усердию. Убитые совершили преступление на глазах собрания; тут не требовалось никаких свидетелей: закон был известен,

540

а совершивший убийство был явным наследником верховной власти. Но самое важное то, что закомерность его поступка зависела целиком от последующего одобрения Моисея, в котором Финеес не имел оснований сомневаться.

И такое ожидание будущего одобрения иногда бывает необходимо для безопасности государства. Так, например, если где-нибудь неожиданно вспыхивает восстание и ктонибудь, не уполномоченный на то ни законом, ни специальным поручением, имеет возможность собственными силами подавить его, он может это законным образом делать и позаботиться о том, чтобы его самовольные действия были одобрены или прощены в процессе их совершения или по их завершении. Точно так же ясно сказано в книге Числ

мальное судопроизводство, и, следовательно, это место осуждает тех, кто претендует на jus zelotarum 24. Закон Моисея относительно того, кто совращает к идолопоклонству, т. е. к отказу от верноподданства в Царстве Божием, запрещает прикрывать такого и предписывает обвинителю потребовать для него смертной казни и первым бросить в него камень, но не убивать его до осуждения. Во Второзаконии (17, 4 — 6) точно описывается процесс против идолопоклонства. Ибо Бог здесь говорит народу как судья и приказывает ему, чтобы в том случае, когда человек будет обвинен в идолопоклонстве, был тщательно расследован этот факт, и если он подтвердится, то данный человек должен быть побит камнями, но свидетель должен и в данном случае бросить первый камень. Это не личное усердие, а официальное осуждение. Точно так же, если отец имеет буйного и непокорного сына, то закон гласит (Втор. 21, 18), что он должен привести его к судьям города и все жители города должны побить его камнями. Наконец, именно на основании этих законов, а не частного усердия был побит камнями святой Стефан 25, ибо, перед тем как он был отведен на казнь, он защищал свое дело перед первосвященником. Ни в приведенных до сих пор цитатах, ни в другой части Библии нельзя найти ничего, что подтверждало бы законность казней из частного усердия. И такие казни, являясь часто лишь результатом сочетания невежества

истрасти, противоречат как принципу справедливости, так

иинтересам мира в государстве.

Вглаве XXXVI я доказал, что не сказано, в какой форме Бог говорил сверхъестественным образом с Моисеем. Это не значит, что мы не находим в Библии указаний, что Бог

541

говорил с ним иногда через сны и видения или сверхъестественным голосом, как с другими пророками. Ибо та форма, в которой Бог говорил с ним с крышки кивота завета, ясно

ему. Но нигде не сказано, в чем состояло преимущество той формы, в которой Бог говорил с Моисеем, перед той, в которой Он говорил с другими пророками, например с Самуилом и Авраамом, с которыми Он тоже говорил посредством

ми к устам нельзя понимать буквально, принимая во внимание бесконечность и непостижимость божественной природы.

А что касается учения в целом, то я пока лишь вижу, что его принципы правильны и точны, а мои рассуждения основательны. Ибо я основываю гражданскую власть суверенов и долг и свободу подданных на известных естественных склонностях человеческого рода и на пунктах естественного закона, которых никто из считающих себя достаточно умными, чтобы уметь управлять своей семьей, не может не знать. А что касается церковной власти тех же суверенов, то я обосновываю ее такими текстами, которые ясно говорят сами за себя и находятся в согласии с целью всего Писания. Поэтому я убежден, что тот, кто будет читать мой трактат лишь с целью почерпнуть из него знания, эти знания получит. Что же касается тех, кто своими письменными или публичными выступлениями или значительными практическими действиями уже обязался поддерживать противоположные мнения, то они не будут так легко удовлетворены. Ибо в таких случаях для людей естественно, что по ходу чтения у них все больше и больше слабеет внимание к содержанию книги, сосредоточиваясь целиком на поисках возражений против того, что уже прочитано. А таких возражений не может не быть много в такое время, когда интересы людей меняются ввиду того, что многие из тех учений, которые служат для установления нового образа правления, по необходимости должны противоречить тем, которые способствовали упразднению старого.

В той части, которая трактует о христианском государстве, имеются некоторые новые идеи, которые в государстве, где окончательно установились противоположные

542

взгляды, может быть, были бы преступлением, как узурпация места учителя со стороны подданного, не имеющего разрешения на провозглашение новых идей. Однако в наше время, когда люди ищут не только мира, но и истины, предлагать вниманию тех, кто еще раздумывает, такие учения, которые я считаю истинными и которые явно способствуют водворению мира и лояльности,— значит лишь предлагать новое вино, которое должно быть влито в новые бочки, дабы и то и другое могло сохраниться. И я предполагаю, что, когда новое учение не порождает никакой смуты и никакого беспорядка в государстве, люди не настолько склонны благоговеть перед древностью, чтобы предпочитать старые ошибки новой и вполне доказанной истине.

Самое большое недоверие я питаю к своему изложению, которое, однако, я уверен, не является темным (разве лишь вследствие опечаток). То обстоятельство, что я, отступив от обычая авторов последнего времени, не приукрасил свое изложение цитатами из древних поэтов, ораторов и философов (хорошо ли это или плохо), обусловлено следующими соображениями. Прежде всего истина всякого учения имеет своим основанием разум или Писание. На том и на другом зиждется влияние многих писателей, но сами эти основания не получают своего значения от какого-либо писателя. Во-вторых, трактуемые мной вопросы суть вопросы не факта, а права, в которых нет места для свидетелей. В-третьих, вряд ли найдется хоть один из древних писателей, который не противоречил бы как самому себе, так и другим, что делает их свидетельство неудовлетворительным. В-четвертых, такие мнения, которые берутся на веру у древних писателей, являются по существу не взглядами тех, кто их цитирует, а лишь словами, которые, подобно зевоте, передаются от одного к другому. В-пятых, весьма часто люди с мошенническими целями утыкают свою гнилую теорию гвоздиками остроумия других людей. В-шестых, я не нахожу, чтобы древние авторы, которых современные авторы цитируют, считали украшением для своих произведений цитаты из авторов, которые писали до них. В-седьмых, когда неразжеванные греческие и латинские изречения выходят снова изо рта неизменными, как это обыкновенно бывает у цитирующих, то это свидетельствует о несварении желудка. Наконец, хотя я уважаю тех людей древности, которые или сами открыли и во вразумительной форме изложили нам истину, или указали нам лучшие пути, как ее найти, однако к древности как таковой

543

я не считаю себя обязанным относиться с особенным почтением. Ибо если речь идет об уважении к возрасту века, то наш век является самым старшим. Если же речь идет об уважении к возрасту писателей, то я не уверен, что те, кому воздается такая честь, были более стары, когда они писали свои сочинения, чем я, когда я пишу свое. Однако внимательное рассмотрение показывает, что восхваление древних авторов вытекает не из уважения к умершим, а из соперничества и взаимной зависти живущих.

Заключаю. Насколько я могу видеть, нет ничего во всем этом трактате, как и в том, что я писал раньше на ту же тему по-латыни, что противоречило бы как Слову Божиему, так и правилам добропорядочного поведения или могло бы способствовать нарушению общественного спокойствия. Вот почему я думаю, что было бы полезно этот труд напечатать, а еще полезнее было бы изучать его в университетах, если с ним согласны те, кто призван судить о таких вопросах. Ибо раз университеты являются источником политических и моральных учений, из которых проповедники

идворянство черпают воду, чтобы окропить ею людей как с кафедры, так и в своих беседах, то необходимо, конечно, проявить величайшую заботу о том, чтобы эта вода оставалась чистой как от яда языческих политиков, так и от чар лживых духов. Таким образом, большинство людей, зная свой долг, будет менее расположено становиться орудием честолюбия нескольких недовольных лиц в их планах против государства и с меньшим раздражением будет относиться к податям, необходимым для поддержания мира

иорганизации защиты государства, а сами правители будут иметь меньше повода содержать за счет государства армию большую, чем необходимо для обеспечения свободы государства против вторжений и захватов иноземных врагов.

Итак, я довел до конца мой трактат о гражданской и церковной власти, поводом к которому послужили переживаемые нами беспорядки. Трактат этот свободен от всякого пристрастия, от всякого заискивания и не имеет другой цели, как лишь показать людям воочию взаимоотношения между защитой и повиновением, ненарушимого соблюдения которого требуют человеческая природа и божественные законы, как естественные, так и положительные. И хотя революции в государствах не являются благоприятной расстановкой светил при рождении истин такого рода (ибо эти истины кажутся зловещими для разрушителей старого порядка, а те, кто строит новый порядок, видят только их оборотную сторону), однако я не могу

544

полагать, что развитые мной положения были в настоящее время осуждены теми, кто поставлен государством судить о различных учениях, или кем-либо желающим сохранения мира в государстве. И в этой надежде я возвращаюсь к моим прерванным работам о естественных телах, в отношении которых (если Бог даст мне здоровье, чтобы довести мои работы до конца), как я надеюсь, новизна идей в такой же мере доставит удовольствие, в какой новизна в отношении этого искусственного тела обыкновенно оскорбляет. Ибо истины, не сталкивающиеся с человеческой выгодой и с человеческими удовольствиями, приветствуются всеми людьми.

18 Т. Гоббс, т. 2

Б. Когда говорят: «Бог есть»,— слово «есть» — это полнозначный глагол, включающий и у греков, и у латинян как связку, так и предикат. Таким образом, предложение: «Бог есть» означает то же самое, что и «Бог существует», т. е., если мы раскроем глагол «быть», «Бог есть сущее», или о ών, т. е. нечто реальное, а не чистый фантом (phantasma), каковым является то, что называется «призраком», или то, чему язычники поклонялись как демонам, то, что называется апостолом Павлом «ничто».

А. Как мне помнится, апостол так называет идолов, а не демонов.

Б. Уж не считаешь ли ты, что эти сделанные из золота, слоновой кости или дерева изображения, а вовсе не демоны, почитавшиеся в их изображениях, были названы «ничем»? Кроме того, идол собственно есть фантом, не сама вещь, а идея, образ вещи, по образцу которых древние создавали свои изображения, ибо они редко брали образы, или идеи, своих богов из их изображения. И к тому же Бог словом «сущее» (ens) отличается от имен. Ведь человек-вещь отличается от человека-имени. Кроме того, следует знать, что слово «есть» так, как оно употреблялось латинянами и греками — в качестве связки в предложениях, вообще было неизвестно евреям. Поэтому они всегда пользовались субстантивированными словами и вместо связки для выражения того, что диалектики называют предикацией, в каждом утверждении присоединяли к имени другое имя. У латинян же и греков связка est — это не глагол, а соединение (coniunctio) и служит не для обозначения действия, а для связи, и, как «и» означает, что имена, между которыми оно ставится, являются именами различных вещей, так и связка est означает, что имена, между которыми она ставится, являются именами одной и той же вещи. Таким образом, имена, являющиеся дериватами от связки est, такие, как «сущность», «сущностность», «быть» и эквивалентные им, у евреев существовать не могли. По-латыни говорится: «Земля была пуста». По-еврейски: «Существующая земля пустая»,— где человек, говорящий по-латыни, слышал не «была», а («было») «нечто существующее».

А. Что следует понимать под словом «Создатель» ? Не то ли, что сей мир был создан из ничего?

Б. Конечно, из ничего, а не так, как утверждает Аристотель,— из предсуществующей материи 3. Ибо в Священном писании ясно сказано, что все было создано из ничего. Да и Аристотель, говоря, что мир вечен, противоречит сам себе. Ведь о материи говорится только как о том, из чего

548