Гоббс Т. - Сочинения в 2-х томах т.2 (Философское наследие) -1

опытом. Не было никакого метода, т. е. никакого посева и никакого выращивания знания как такового, отдельно от плевел и диких растений — ошибок и догадок. А так как причиной такого отсутствия философского знания было отсутствие досуга вследствие необходимости заботиться об удовлетворении жизненных потребностей и защищать себя от соседей, то до учреждения больших государств положе-

вые большие и цветущие города, там впервые стали заниматься философией. Гимнософисты Индии, маги Персии и жрецы Халдеи и Египта считаются наиболее древними философами10, и эти страны были наиболее древними царствами. Философия не возникала у греков и других народов Запада, пока их государства (по размеру, вероятно, не превышающие нынешних Лукку или Женеву) не пользовались ни миром, ибо они пребывали в постоянном страхе друг перед другом, ни досугом, ибо им надо было все время наблюдать друг за другом. Наконец, когда война объединила многие из этих мелких греческих городов в несколько

ничего не слышим о философских школах.

О философских школах афинян. После того как афиняне победой над персидскими полчищами приобрели господство на море и тем самым над всеми островами и приморскими городами архипелага как в Азии, так и в Европе и разбогатели, те, кто не имел никакого дела ни дома, ни в чужих краях, могли проводить время лишь в том, чтобы (по словам апостола Луки: Деян. 17, 21) говорить или

слушать что-нибудь новое или публично преподавать философию городскому юношеству. Каждый учитель избирал себе определенное место для этой цели. Платон избрал известные аллеи общественного пользования, названные Академией по имени некоего Академа, Аристотель — аллеи храма Пана, названные лицеем, другие избрали Стою, крытую галерею, куда купцы свозили свои товары, а иные — другие места, где они могли застать слушателей из городской молодежи. То же самое делал Карнеад в Риме, когда он был там послом, что побудило Катона 11 посоветовать сенату поскорее выпроводить его из Рима из боязни его деморализующего влияния на нравственность молодых

509

людей, которые охотно слушали интересные, как им казалось, беседы.

Этим было обусловлено то обстоятельство, что место, где кто-нибудь из них учил и спорил, называлось школой, что по-гречески означает «досуг», и сами их беседы назывались diatribae, т. е. времяпрепровождением. Точно так же и сами философы назывались в соответствии со своим направлением, а некоторые из них — по имени своих школ. Так, например, последователи Платона назывались академиками, последователи учения Аристотеля — перипатетиками — от прогулок, во время которых он учил, а ученики Зенона назывались стоиками — от Стой, точно так, как если бы мы стали называть людей, собирающихся часто для болтовни и времяпрепровождения в Морфильде, в церкви апостола Павла и на бирже, по имени этих мест.

Тем не менее люди были очень увлечены этим обычаем, и с течением времени он получил распространение по всей Европе и значительной части Африки, так что почти в каждом государстве создавались и поддерживались на государственный счет школы для лекций и диспутов.

О школах евреев. В древности, как до пришествия нашего Спасителя, так и после него, имелись также школы среди евреев, но это были школы, в которых толковался их закон. Ибо хотя эти школы назывались синагогами, т. е. собраниями народа, однако, поскольку в них каждую субботу читался, объяснялся и толковался закон, они не по характеру своему, а лишь по имени отличались от публичных школ, причем такие школы имелись не в одном Иерусалиме, а й в каждом языческом городе, где имелось еврейское население. Такая школа была в Дамаске, в которую Павел вошел в целях преследования христиан 12. Другие были в Антиохии, Икопии и Фессалониках, куда апостол Павел вошел, чтобы диспутировать. Такова была синагога либертинцев, киренейцев, александрийцев и киликийцев и евреев из Азии, т. е. школа либертинцев и евреев, бывших чужестранцами в Иерусалиме. Из этой-то школы были те, кто вступил в спор со св. Стефаном (Деян. 6, 9).

Школы греков не принесли никакой пользы. Какова, однако, была польза этих школ? Какое знание приобретаем мы в наши дни благодаря чтению книг этих философов и вызванным ими спорам? Тем, что мы имеем из геометрии, которая является матерью всех естественных наук, мы не обязаны этим школам. Платон, величайший из греческих философов, не принимал в свою школу тех, кто не был уже в той или иной мере знаком с геометрией. Были многие,

510

занимавшиеся этой наукой к величайшему благу человеческого рода, но нигде не упоминается о школах геометров,

ине было никакого особого направления геометров, и не назывались они философами. Естественная философия (natural philosophy) тех школ была скорее фантазией, чем наукой, и излагалась она бессмысленным языком, что неизбежно для тех, кто хочет учить философию, не приобретя предварительно больших знаний в геометрии. Ибо природа действует посредством движения, пути и степени которого не могут быть исследованы без знания пропорций

исвойств линий и фигур. Их моральная философия есть лишь описание их собственных страстей. Ибо правило нравственности вне гражданского государства есть естественный закон, а внутри такого государства — граждан-

есть добро и зло, между тем как каждая из указанных школ провозглашает правилом добра и зла свое собственное нравится и не нравится. Последнее означает, что в вопросах морали при огромном разнообразии вкусов людей нет ничего общеобязательного и каждый может делать то, что

собой лишь мудрствование над словами и всякие трюки, придуманные с целью сбить с толку тех, кто мог бы разоблачить их софизмы. Одним словом, нет такой нелепости, которой не придерживались бы некоторые из древних философов, как говорит Цицерон, который сам принадлежал к этим философам. И я полагаю, что вряд ли может быть сказано что-нибудь более нелепое о естественной философии, чем то, что мы находим в так называемой аристотелевской «Метафизике», или что-нибудь более враждебное государству, чем многое из того, что сказано в его «Политике», или что-нибудь более невежественное, чем большая часть его «Этики» 13.

Не принесли никакой пользы и школы евреев. Школа евреев была вначале школой закона Моисея, который завещал (Втор. 31, 10), чтобы этот закон читался перед всем народом каждый раз по прошествии семи лет, в праздник Кущей, дабы народ слушал и учился. Поэтому чтение закона каждую субботу, что вошло в обычай после плена, не должно было иметь другой цели, кроме как ознакомить народ с теми заповедями, которым он обязан был повиноваться, и объяснить ему писания пророков. Но евреи, как

511

это явствует из многих упреков нашего Спасителя по их адресу, исказили текст закона своими ложными комментариями и бессмысленными традициями и так мало понимали пророков, что не признали ни Христа, ни совершенных им деяний, о чем пророчествовали пророки. Таким образом, они своими лекциями и диспутами в синагогах превратили изучение своего закона в фантастический род философии относительно непостижимой природы бога и духов, в философию, составленную из философии и теологии греков, смешанной с их собственными фантазиями, почерпнутыми из наиболее темных мест Писания, которые легко было истолковать в желательном для них смысле, а также из фантастических преданий их предков.

Что такое университет. То, что теперь называется университетом, представляет собой соединение и объединение под общим управлением многих государственных школ в одном городе. Основные школы в таком университете установлены для трех профессий, т. е. католической теологии, римского права и медицины. Философии же отведена роль служанки католической теологии. А с тех пор, как в этой области установилось безраздельное господство Аристотеля, дисциплина эта перестала быть философией, природа которой не зависит от авторов, а стала аристотелизмом. Для геометрии, служащей лишь строгой истине, в университетах до самого последнего времени совсем не было места. А если кто-нибудь благодаря собственной гениальности достигал в этой науке известной степени совершенства, то его считали магом, а его искусство — чемто бесовским.

Заблуждения, вошедшие в религию из аристотелевской метафизики. Чтобы перейти теперь к отдельным разделам пустой философии (vain philosophy), утвердившейся в университетах и перешедшей в церковь отчасти под влиянием Аристотеля, а отчасти вследствие умственной слепоты, я прежде всего рассмотрю их принципы. Имеется определенная Philosophia Prima, от которой должна зависеть всякая другая философия и задача которой состоит главным образом в правильном ограничении значений таких названий или имен, которые из всех других являются наиболее универсальными. Такие ограничения имеют своей задачей способствовать избежанию двусмысленности в рассуждении и обычно называются определениями. Таковы, например, определения тела, времени, места, материи, формы, сущности, субъекта, субстанции, акциденции, силы, действия, конечного, бесконечного, количества, каче-

512

ства, движения, деятельности, страсти и многих других слов, необходимых для объяснения человеческих понятий относительно природы тел и их производства. Объяснение, т. е. установление смысла, этих и подобных терминов называется обычно у схоластов метафизикой, ибо именно так называлась эта часть философии Аристотеля. Однако школы придают этому слову иной смысл, чем оно имеет у Ари-

физика» может иметь и тот и другой смысл. И в самом деле, то, что написано в «Метафизике», в большей своей части настолько далеко от вразумительности и настолько идет вразрез с естественным разумом, что всякий, кто полагает, что под этим скрывается какое-нибудь содержание, должен считать это содержание чем-то сверхъестественным.

Заблуждения относительно абстрактных сущностей· Метафизика, которая в сочетании с Писанием образует школьную теологию, говорит нам, что существуют в мире определенные сущности, отделенные от тел, которые она

нечто большее, чем обычное внимание. Я извиняюсь поэтому перед теми, кто не привык к такого рода рассуждениям, за то, что я приспособляюсь к лицам, питающим к подобным рассуждениям живой интерес. Мир (world) — понимая под этим не одно только земное, благодаря чему любящие это земное называются мирскими людьми, но универсум, т. е. массу всего существующего,— телесен, иначе говоря, является телом и имеет измерения величины, называемые длиной, шириной и глубиной. Всякая часть тела является точно так же телом и имеет те же измерения, и, следовательно, телом является всякая часть универсума, а то, что не есть тело, не является частью универсума. Универсум есть все, поэтому то, что не является его частью, есть ничто и, следовательно, нигде не существует. Но отсюда не следует, что духи ничто, ибо они имеют измерения и являются поэтому реальными телами, хотя в обиходной речи имя «тело» дается лишь видимым и ощутимым телам, т. е. таким, которые являются в некоторой степени непрозрачными. А что касается духов, то люди их обыкновенно называют бестелесными, что является более почетным именем и может быть более благочестиво применено к самому Богу, к которому мы применяем известные

атрибуты не для того, чтобы характеризовать ими его природу, которая непостижима, а чтобы выразить нашу волю почитать его.

Чтобы понять, на чем основано утверждение теологов, что существуют абстрактные сущности или субстанциальные формы, мы должны рассмотреть, что, собственно, эти слова обозначают. Слова служат для того, чтобы регистрировать для нас самих и сообщать другим наши мысли и представления. Из этих слов некоторые суть имена представляемых вещей, как, например, названия всех родов тел, действующих на наши чувства и оставляющих отпечаток в нашем представлении; другие суть имена самих представлений, т. е. тех идей, или умственных образов, которые вызывают у нас видимые или вспоминаемые нами предметы. Иные суть имена имен или различных форм речи; так,

определенных форм речи. Четвертые служат для обозначения того, что одно имя вытекает из другого или, наоборот, что они взаимно исключают друг друга. Так, например, когда кто-либо утверждает, что человек есть тело, он этим утверждает, что имя «тело» есть необходимое следствие имени «человек», так как и то и другое имя суть лишь различные названия одного и того же объекта, именно человека. Эта логическая связь между указанными двумя именами обозначается связкой «есть». И подобно тому как мы употребляем глагол «есть», латиняне употребляют глагол est, а греки εστι во всех его формах. Я не могу сказать, имеют ли все другие нации мира в их языках слово, соответствующее указанным глаголам, но я уверен, что они в этом не обязательно нуждаются, ибо расстановка рядом двух имен может служить для обозначения их логической связи, если это общепринято (ибо силу словам придает обычай), так же хорошо, как и глаголы «есть», или «быть», или «суть» и подобные.

И если бы оказалось, что имеется такой язык, в котором отсутствует глагол, соответствующий глаголу est, или «есть», или «быть», то люди, пользующиеся таким языком, были бы, однако, не менее способны делать умозаключения, выводить следствия и рассуждать обо всем, чем это делали греки и латиняне. Однако что стало бы тогда с такими наиболее часто употребляемыми терминами, как сущность, существенное, существо, которые произведены от указанных глаголов, и со многими другими словами, зависящими

514

от вышеупомянутых терминов? Эти термины являются поэтому не именами существующих предметов, а лишь знаками, при помощи которых мы обозначаем, что мы постигаем логическую связь между одним именем или атрибутом и другим. Так, например, когда мы говорим:

а есть, или бытие,— нечто третье, а понимаем это так, что человек и одушевленное тело одно и то же, ибо последова-

ные, обозначающие то же самое, не являются именами чеголибо существующего, как я уже более подробно рассмотрел это в другом месте.

Но к чему такие тонкости, спросит, пожалуй, ктонибудь, в таком сочинении, в котором я исследую лишь то, что относится к учению об управлении и повиновении? А для того, чтобы люди не позволяли больше злоупотреб-

от повиновения законам своей страны, подобно тому как люди отпугивают птиц от зерна фуфайкой, шапкой или кривой палкой. Ибо именно на этом основании они говорят об умершем и похороненном человеке, что его душа (т. е. его жизнь), отделенная от тела, может бродить и быть замеченной ночью между гробами. На этом же основании они говорят, что фигура, цвет и вкус куска хлеба имеют бытие там, где нет никакого хлеба. И на таком же основании они утверждают, что вера, мудрость и другие добродетели могут быть иногда влиты, а иногда вдунуты в человека с неба, как будто добродетельные люди и их добродетели могут быть отделены друг от друга. На этом основании они утверждают еще многое другое, что служит к уменьшению зависимости подданных от верховной власти их страны. Ибо кто будет делать усилие повиноваться законам, если он ожидает, что повиновение будет в него влито или вдунуто? Или кто не будет повиноваться священнику, умеющему изображать Бога, скорее, чем своему суверену, нет, даже скорее, чем самому Богу? Или кто из тех, кто боится привидений, не будет чувствовать большого уважения к тем, кто

умеет делать святую воду, которая прогоняет эти привидения от него? Сказанное служит достаточным примером ошибок, внесенных в церковь сущностями Аристотеля, который, может быть, понимал всю ложность своей философии и писал ее как нечто согласующееся с греческой религией и подкрепляющее последнюю, так как опасался, что его может постигнуть судьба Сократа 14.

Впав раз в эту ошибку относительно самостоятельных сущностей, метафизики и теологи были втянуты во многие другие вытекающие из нее нелепости. Желая, чтобы эти формы были реальны, они вынуждены указать им некоторое место. Но так как они считают их бестелесными, без всякого измерения, присущего пространственной величине, а все люди знают, что место измеряемо и может быть заполнено только чем-либо телесным, они вынуждены для поддержания своей репутации прибегать к словесному различению, говоря, что эти сущности на самом деле нигде не бывают circumsctiptive, а лишь definitive, каковые термины являются в данном случае словами, не имеющими никакого смысла, а их латинская форма лишь скрывает их внутреннюю пустоту. Ибо всякое ограничение какого-ни- будь предмета есть лишь ограничение, или определение, его места. Оба термина обозначают, таким образом, одно и то же. И в частности, что касается сущности человека, являющейся, как они говорят, его душой, то они утверждают, что она целиком находится в его мизинце и во всякой другой части его тела, как бы мала она ни была, и тем не менее во всем теле имеется не больше души, чем в каждой из этих частей. Может ли кто-нибудь думать, что можно угодить Богу такой бессмыслицей? И тем не менее во все это необходимо верить тем, кто желает веритв в существование бестелесной души независимо от тела.

А когда им приходится держать ответ на вопрос, каким образом бестелесная субстанция может испытывать боль и быть пытаема огнем ада или чистилища, то они могут ответить лишь, что не дано нам знать, как огонь может сжигать души.

Кроме того, так как движение есть перемена места, а бестелесные субстанции не способны занимать места, то сторонники указанного учения бессильны показать нам,

могут бродить ночью по церквам, кладбищам и другим местам погребения. И я себе не представляю, что они могут

516

ответить нам на это, разве только скажут, что привидения людей бродят definitive, а не circumscriptive или что они бродят духовно, но не земно, ибо такие отменные различения одинаково применимы при любой трудности.

Nunc-stans. Что касается смысла слова «вечность», то указанные метафизики и теологи не хотят понимать его как бесконечную последовательность времени, ибо тогда они не были бы способны объяснить, каким образом воля Бога и предопределение будущего не предшествовали его предвидению, подобно тому как действующая причина предшествует следствию или как действующий предшествует действию; точно так же они не могли бы указать основания многих других их смелых взглядов относительно непостижимой природы Бога. Но они хотят учить нас, что вечность есть застывшее теперь — nunc-stans, как называют его схоласты, и этот термин как для нас самих, так и для коголибо другого не более понятен, чем если бы они обозначали бесконечность пространства словом hic-stans Ιδ.

Одно тело во многих местах и множество тел в одном месте одновременно. А так как, когда люди мысленно делят тело, они считают его части, а считая эти части, они считают также части заполняемого телом пространства, то, разделив тело на много частей, мы не можем не представлять себе соответствующих им многих мест; при этом мы не можем себе представить, чтобы этих частей было больше или меньше, чем соответствующих им мест. Однако теологи хотят нас уверить, что благодаря всемогуществу Бога одно тело может в одно и то же время быть в разных местах и многие тела в одно и то же время — в одном месте, как если бы было признанием всемогущества Бога сказать, что то, что есть, не существует, а того, что было, не было. Итак, мы указали лишь малую часть тех несообразностей, которые вынуждены утверждать теологи, благодаря тому что они ведут философские споры о непостижимой природе Бога, вместо того чтобы поклоняться ей, не понимая, что атрибуты, которые мы приписываем Богу, не могут обозначить то, что Он есть, а должны лишь обозначить наше желание почитать Его наилучшими наименованиями, какие только мы способны придумать. Те же, кто осмеливается при помощи этих атрибутов почитания рассуждать о природе Бога, теряют свой разум уже при самой первой попытке и впадают из одной несообразности в другую без конца и числа, подобно тому как человек, не знакомый с придворными церемониями, явившись к лицу более высокопоставленному, чем те, с кем он до того имел дело,

517

и споткнувшись при входе, при усилии удержаться от падения роняет свой плащ, а при усилии поднять свой плащ роняет свою шапку и одной неловкостью за другой обнаруживает свою растерянность и невоспитанность.

Бессмыслица в натурфилософии, как, например, утверждение, что сила тяготения (gravity) есть причина тяжести (heaviness). Что же касается физики, т. е. науки о подчиненных и вторичных причинах всех естественных явлений, то в этом отношении схоласты не дают ничего, кроме пустых слов. Если вы желаете знать, почему известного рода тела падают по своей природе на землю, тогда как другие подымаются, то схоласты, основываясь на Аристотеле, скажут вам, что тела, падающие вниз, обладают тяжестью и что именно эта тяжесть заставляет их падать вниз. Если же вы спросите их, что они понимают под тяжестью, то они определят ее как стремление к центру земли. Выходит, таким образом, что причиной падения тел является стремление быть внизу,— сказать так — все равно что сказать, будто тела падают и подымаются, потому что они так делают. Или они вам скажут, что центр земли есть место покоя и сохранения тяжелых вещей и поэтому тяжелые тела стремятся туда. Как будто бы камни и металлы подобно людям имеют желание и могут наметить место, где бы им хотелось быть, или будто эти тела в отличие от людей любят покой, или будто кусок стекла чувствует себя в окне менее удобно, чем после падения на улицу.

Величина вложена в тело уже после того, как оно было сделано. Если вы желаете знать, почему то же тело кажется иной раз больше, чем в другое время, между тем как мы ничего не прибавили к нему, то схоласты скажут, что, когда тело кажется меньшим, оно сгущено, а когда оно кажется большим, оно разрежено. Если же спросите, что значит сгущено и разрежено, они вам ответят, что тело сгущено, когда та же самая материя имеет меньшую величину, чем раньше, а разрежено, когда она имеет большую величину. Как будто может существовать материя, не имеющая определенной величины, в то время как величина есть не что иное, как определение материи, т. е. тела,— определение, в силу которого мы говорим, что одно тело настолько-то больше или меньше другого тела. Или как будто бы тела были сделаны без всякой величины, и лишь затем была вложена в них большая или меньшая величина соответственно тому, предполагалось ли сделать их более плотными.

Влитие душ. О причине наличия души в человеке

518