2833.Западная философия от истоков до наших дней. Книга 4. От романтизма до н

Г л а в а д в а д ц а т ь восьмая

Спиритуализм как европейский феномен.

Бергсон и творческая эволюция

1.СПИРИТУАЛИЗМ . ОБЩ ИЕ ЧЕРТЫ

Вначале нашего столетия в Европе появилась груша антипози­ тивистски настроенных мыслителей, которых можно объединить общим движением под названием спиритуализм. Помимо главной темы — не сводимости человека к природе, для этих мыслителей характерен обостренный интерес к эстетическим и моральным цен­ ностям, свободе личности, особым формам выражения духовного содержания, не сводимым к естественнонаучным. Для позитивизма нет ничего вне фактов, а для позитивных фактов всегда можно найти законы, подобные законам физики и математики. В область пози­ тивных «фактов» не попадали такие феномены, как свобода личнос­

ти, внутренний диалог сознания, автономия ценностей. О реальнос­ ти таких фактов (непозитивных, но все же естественных) и призван был напомнить философский спиритуализм.

Программу спиритуализма можно суммировать следующим обра­ зом: 1. Философия не может и не должна быть абсорбирована наукой и естествознанием, у нее свои проблемы и процедуры; 2. Идея философии — человек специфичен по сравнению с остальной природой, его специфические свойства суть свобода, сознание и рефлексия; 3. Специфичность предмета требует особых инструмен­ тов. Чтобы услышать голоса сознания, необходимо, чтобы «душа вернулась к самой себе»; 4. Программа предполагала исследование структуры и границ истинно научного знания; 5. Делая акцент на абсолютность и трансцендентность Бога, спиритуализм оспаривал романтическое отождествление конечного с бесконечным; 6. Тер­ мин «спиритуализм», хотя и введен Кузеном, имеет длинную предысторию. Достаточно вспомнить о Плотине, Августине, Декар­ те, Паскале, Романтиках; 7. Человек есть дух, писал Луи Лавель. Духовность — единственный род активности, из-за которой он заслуживает называться человеком. В свободной инициативе чело­ век продуцирует не вещи, а смысл вещей.

2.АНРИ БЕРГСОН И ТВОРЧЕСКАЯ ЭВОЛЮ ЦИЯ

2.1.Оригинальность спиритуализма Бергсона

Позицию Бергсона можно определить как эволюционистский спиритуализм. Бергсон несомненно является одним из самых интересных и значительных французских мыслителей. Отражение его идей можно найти в идеях американского прагматизма, в искусстве, социальных и религиозных концепциях.

у Бергсон родился в Париже в 1859 г. Он изучал философию в Ecole Normale, получив диплом, преподавал в лицеях. Докторскую диссертацию «Очерк о непосредственных данных сознания» (1889) он защитил в Сорбонне с большим успехом. Не обошли вниманием читатели и его работу «Материя и память» (1896). В сборнике

«Смех. Очерки о значении комического» (1900) Бергсон уточняет, что человек есть не только «животное, умеющее смеяться», но и такое «животное, которое вызывает смех». У любого животного и даже неодушевленного существа комик умеет найти какое-то сходство с человеком. Поэтому комический эффект срабатывает как своего рода сердечная анестезия. «Наш смех всегда соотносится с группой людей», когда внимание обращено на одного, и комическое под­ разумевает игру оттенков понимания, приглушая чувственность.

Вершиной творчества философа стали книги «Введение в метафи­ зику» (1903) и «Творческая эволюция» (1907). Профессор Коллеж де Франс и член Французской академии, Анри Бергсон в 1928 г. стал лауреатом Нобелевской премии по литературе. «Два источника мо­ рали и религии» (1932) — последняя его работа. Когда нацисты оккупировали Париж, Бергсона освободили от явки на регистрацию, которой подлежали все евреи. Однако философ не принял такой «чести» и пришел вместе со всеми. Последние годы жизни он находил в католицизме дополнение иудаизму. Однако менять веру не стал. «Я хочу остаться с теми, — писал он в завещании, — кого завтра будут преследовать». Бергсон умер в Париже в 1941 г.

Верно, что бергсонианство было модной философией. Чтобы услышать его лекции, бывало, иные светские дамы посылали слуг занять места в аудитории. Безусловно, обаяние личности философа было не последней причиной успеха. Молчание и трепет воцаря­ лись в зале при его появлении в глубине сцены, рассказывает Ж. Шевалье. «Соединенные руки, никаких заметок, огромный лоб, яркий свет глаз под густыми бровями, деликатные черты, выра­ жавшие духовную силу и мощь мысли. Его речь была спокойна, ритмична и благородна. Необычайная уверенность и поразительная точность, завораживающе музыкальные интонации, даже некото­ рый дефект дыхания имели что-то от кокетства».

Защищая творческую активность духа, Бергсон ни на миг не упускает из виду конкретную жизнь сознания, наличие тела и материального универсума. Ошибка всех спиритуалистских док­ трин, писал он, в вере, что духовную жизнь можно изолировать от всего остального, унеся ее подальше от земли, в недоступные дали. Так духовное превратилось в мираж. Однако духовное нематери­ ально только в том смысле, что оно — творческая и конечная энергия, постоянно возникающая в условиях, которые могут ее погасить или заставить деградировать. В основе философии Берг­ сона, отвергающей позитивистскую редукцию, лежит верность реальности.

2.2. Пространственное время н время как длительность

Воодушевленный эволюционистской теорией Спенсера, моло­ дой Бергсон хотел усовершенствовать его исходные принципы. Однако в трактовке проблемы времени он увидел определенные дефекты. От механики ускользает время в контексте конкретного опыта. Для механики, читаем мы в «Очерке о непосредственных данных сознания», время есть серия моментов, один после другого, наподобие смены позиций часовых стрелок. Поэтому механическое время — это пространственное время. В самом деле, узнать время — значит проверить расположение стрелок на часовом циферблате.

Но, помимо сведения времени к пространству, механика еще делает его обратимым. Мы можем вернуться назад и сколько угодно раз проверить опыт. Каждый момент времени в механике — внеш­ ний по отношению к другому моменту, поэтому они равнозначны. Время конкретного опыта начисто отсутствует в ней. Пространственность, таким образом, — характеристика вещей. Сознание, на­ против, характеризует длительность.

Именно сознанию дано непосредственно уловить незавершенную текучесть времени. Длительность означает, что я живу настоящим с памятью о прошлом и в предвосхищении будущего. Вне сознания прошлого нет, а будущее не настанет. Сознание скрепляет прошлое и будущее настоящим. Количественная неразличимость моментов чужда сознанию, для которого один миг может длиться вечно. В жизни каждого есть моменты, которые не проходят, а иные периоды улетаю? без следа. В протяженном потоке сознания момен­ ты вреЫени взаИмопроницаемы, они, то нанизываясь, укрепляют друг друга, то «зацикливаются», примером чего могут быть наши раскаяния и сожаления.

В механике рремя обратимо, но в жизни сегодня не то, что вчера, каждый последующий момент обладает подлинной новиз­ ной: бесполезны поиски утраченного времени. Значит, конкретное

время — это жизненный поток с элементом новизны в каждом из мгновений. Оно подобно клубку, который, увеличиваясь, не теряет накопленное. Жемчужное ожерелье — вот образ, который возмож­ но, отражает суть механического времени, каждый момент кото­ рого — сам по себе.

Разумеется, квантитативная модель времени, кристаллизованного в серию моментов, вполне функциональна в рамках практических задач науки для создания эффективных инструментов контроля за ситуациями. Тем очевиднее неадекватность этой модели для анализа данных сознания и различных его проявлений. Позитивизм здесь бессилен. «Когда я смотрю на циферблат часов и движущиеся в соответствии с колебаниями маятника стрелки, то не время я измеряю, как бы это ни казалось очевидным, — я фиксирую одно­ временность, а это совсем не одно и то же. Во внешнем пространстве есть только расположение стрелок относительно маятника и при этом ничего от позиций прошлого. Только внутри меня есть процесс организации и взаимопроникновения, образующий реально длящее­ ся время. Лишь благодаря моему внутреннему маятнику, отмеряю­ щему колебания прошлого, я могу ощущать ритм настоящего вре­ мени». Таким образом, мир сознания и мир вещей радикально отличаются друг от друга. «В сознании случаются события неразде­ лимые, в пространстве одновременные события различимы, но без последовательности в том смысле, что одно не существует после появления другого. Вне нас есть взаиморасположенность без преем­ ственности, внутри нас есть преемственность без внешней рядоположенности».

2.3. Почему «длительность» обосновывает свободу

Длящаяся текучесть, по мнению Бергсона, характеризует созна­ ние в модусе свободы вопреки точке зрения детерминизма. В самом деле, объекты лишены признаков прошедшего времени, существуя один отдельно от другого. Именно в силу этого возможно опреде­ ление последующего события посредством предыдущего: причины объясняют следствия в силу своей тождественности. Однако то, что возможно (и полезно) в сфере пространственных феноменов, оказывается невозможным в сфере сознания.

Сознание хранит следы прошлого, для него нет двух совершенно одинаковых событий. Именно поэтому точная детерминация явле­ ний и событий решительно невозможна. Жизнь сознания неразличима на дискретные состояния. Я есть единство в становлении. Поэтому там, где нет ничего тождественного, ничего нельзя предсказать.

Детерминисты, как и приверженцы теорий свободной воли, делают ошибку, применяя к сознанию чуждые ему категории.

Детерминисты ищут определенные причины поступка, единствен­ ным мотивом которого является сознание и вся история данного сознания. Единство становления дано в Я, и мы свободны только тогда, когда наши поступки выражают и излучают наше личное начало, персональность.

Итак, наши поступки зависят от нас, от того, что мы есть и чем стали. Если в поступках есть совпадение с нами, мы свободны. Ясно, что не всегда наши действия совпадают с сутью нашего Я, часто это только привычки, внешние феномены, которые, кстати, вполне предсказуемы. Чем мы более поверхностны, чем более похожи на вещи, тем более предсказуемы наши действия. И наоборот: чем более мы углубляемся в себя, тем мы менее предсказуемы, тем мы неожиданнее.

Все это говорит о том, что следует выйти за пределы спора детерминизма и волюнтаризма, ибо их предпосылки одинаково ошибочны. Анализ понятия времени показывает, что сознание не есть вещь среди вещей. «Я нерушимо, — пишет Бергсон, — когда чувствует себя свободным в непосредственно данном. Но как только оно пытается доказать собственную свободу, оно не может сделать этого иначе чем посредством пространственных рефракций. Именно поэтому механистический символизм не в состоянии ни подтвер­ дить, ни опровергнуть принцип свободной воли».

2.4.Материя в память

В«Очерке о непосредственных данных сознания» протяженное время противопоставлено конкретному времени, внешняя реаль­ ность — внутренней. Ясно, что Бергсон не мог избежать проблемы взаимоотношения двух этих реальностей. Проблема перехода от материи (внешней реальности) к духу (внутренней реальности) стала центральной проблемой сочинения «Материя и память». Согласно теории психофизического параллелизма, «ментальные состояния» и «церебральные состояния» — это два разных способа говорить об одном и том же явлении или процессе. Материалис­

тический эволюционизм рассматривает ментальные явления как простые эпифеномены мозговой деятельности. Бергсон отвергает оба эти учения.

Даже если мы рассмотрим мысль как простую функцию мозга, писал Бергсон, или сознание — как эпифеномен церебральной деятельности, то и в том и другом случае получим два переложения в разных языках одного и того же принципа, согласно которому возможно проникновение в лабораторию мозга. Попыткам редук­ ции духа к материи Бергсон противопоставляет идею, что в

человеческом сознании есть много такого, что выходит за пределы объяснимого мозговыми функциями.

Принимая открытия психофизического свойства, Бергсон допол­ няет их анализом трех моментов: памяти, воспоминания и ощуще­ ния. Память отождествляется с самим сознанием, с тем, что мы слышали, желали и познали, со всем, что склоняется над настоящим. С этой духовной памятью не совпадает воспоминание. Это значит, что в мозг проникает только небольшая часть того, что мы называем сознательными процессами, то, что необходимо для настоящего. Другими словами, в сознании есть нечто, которое бесконечно больше того, что способен переработать мозг. «Тот, кто смог бы заглянуть внутрь мозга, когда он в состоянии полной активности, увидел бы не так много: только то, что выражается в жестах, поведении, телесных движениях... Остальное, касающееся самых интимных мыслей и чувств, осталось бы скрыто, как для зрителя, видящего актеров на сцене, но не понимающего ни слова».

Духовная память, чтобы реализоваться, нуждается в механизмах, связанных с телом, так как только посредством тела мы действуем на предметы. Все же от тела она не зависит: повреждение мозга поражает не столько сознание, сколько связь сознания с реальнос­ тью. Тело, ориентированное на действие, ограничивает в этой своей функции духовную жизнь. Оно делает это посредством перцепции, «возможного действия нашего тела на другие тела». Перцепция есть действие нашего тела, маневрирующего между образами объектов. Воспоминание как образ Прошлого ориентирует перцепцию насто­ ящего благодаря тому факту, что мы всегда действуем на основе опыта прошлого. Так асе прошлое раскрывается в настоящем действии. В каждый момент нашей жизни присутствует связь памяти и перцепции в перспективе действия. «Все, следовательно, случается так, как если бы независимая память собрала образы, сотворенные временем, как если бы наше тело было одним из этих образов, в каждый момент делающим моментальный срез проис­ ходящего вообще».

Так память соотносится с духом, а перцепция — с телом. Память переплавляется в тотальность прожитой жизни, перцепция состоит в определении, по отношению к совокупности всех предметов, возможного действия моего тела нд ни*. Перцепция как отбор характерна для бытия, Впитавшего в себя настоящее. Свобода сознания, стало быть, н^оДит свои границы в перцепции. Пер­ цепция, в свою очередь, возвращается В жизненный поток Я, оседая

впамяти, или сознании.

Вэтом состоит истиННаЯ связь духа ц материи, души и тела.

Содной стороны, память принимает тело от перцепции, с которой она связана. С другой стПРоНЫ, перцепция? абсорбированная памя­ тью, становится мыслью. ТеД° ограничивает жизнь духа, но делает

его действенным. Тем не менее дух, ощущая стесненность, пытается вырваться за пределы тела Перцепцию впитывает настоящее, но растущий дух стремится в будущее. Жизнь — это рост духа посред­ ством материальных контракций, или сжатий, втягиваемых духом, что и делает его длящимся.

2.5. Жизненный порыв и творческая эволюция

Декарт делил универсум на мышление (res cogitans) и протяжен­ ность (res extensa). Нет двух реальностей, возражает Бергсон, а есть два полюса одной и той же реальности — дух и материя, душа и тело. В сочинении «Творческая эволюция* (1907) он идет от анализа непосредственных данных сознания к разработке глобальной идеи космологического эволюционизма

Эволюционные теории можно разделить на механистические и финалистские. Механистический эволюционизм иллюстрирует тео­ рия Дарвина: случайные мутации в процессе борьбы за существо­ вание благоприятствуют отдельным индивидам, а удачные мутации, переданные по наследству, обеспечивают выживание более при­ способленным. В такой модели эволюции нет никакой цели и предустановленного порядка, она ателеологична С другой стороны, и финалистская теория механистична, поскольку ей свойствен детерминизм. Механистический эволюционизм объясняет эволю­ цию в терминах действующей причины, финалистский — в терми­ нах цели. Первый определяет эволюцию из прошлого, второй — из будущего. И тот, и другой не слишком доверяют реальности настоящего.

Так В чем же суть реальности? Хотя Спенсер, замечает Бергсон, и показал изменчивую суть вещей, все же именно эволюция как становление у него отсутствует. Эволюцию Дарвина он называет «метафизикой, в рамках которой тотальность реального уже дана навечно, только мышление неспособно познать длительность про­ цессов одновременно». И механистический, и финалистский эво­ люционизм в силу своего детерминизма не улавливает реальную суть эволюции.

Жизнь, даже с биологической точки зрения, вовсе не механичес­ кое монотонное самоповторение. В ней есть непредвиденные пово­ роты, сохраняя, она перерастает себя. Именно идея творческой эволюции дает возможность преодолеть ограниченность механициз­ ма и финализма, поскольку «жизнь есть реальность, четко отличае­ мая от грубой материи». Жизнь, а не только сознание, является длящимся субъектом необратимого процесса. Прошлое аккумулиру­ ет своего рода органическая память, и живущему не Дано вновь пережить процщое.

Жизнь, таким образом, есть «жизненный порыв», свободный и необратимый. Материя не что иное, как момент остановки этого порыва. Жизнь стремится к численному росту и богатству, чтобы умножиться в пространстве и наполнить время. Речь идет о посто­ янном росте форм, причем каждая последующая — нечто большее, чем простая рекомбинация известных элементов. Жизнь — непре­ рывно обогащающееся действие, в то время как материя прогрес­ сивно распадается и деградирует, что лишь подтверждает второй закон термодинамики.

По Бергсону, нет вещей, а есть только действия. Это значит, что вещи, или объекты, можно представить изолированными в эволю­ ционном процессе, наподобие распадающихся креативных жестов. «Представим себе жест, — поясняет Бергсон, — поднятие руки. Рука, предоставленная сама себе, упадет в исходное положение. Все же в ней останется возможность — в случае волевого усилия — быть поднятой вновь. Этот образ угасшего креативного жеста дает воз­ можно точное представление о материи». Материя, стало быть, есть деградировавший жизненный порыв. Порыв, потерявший креатив­ ный импульс, становится препятствием на пути очередного порыва. Так морская волна, возвращаясь, становится барьером для другой поднимающейся волны.

Жизнь подобна несущемуся потону: мало-помалу организуя тела, она делит индивиды на роды и виды, растворяясь в них. Материя, по Бергсону, — это отражение жизненного порыва, изначальное единство которого распадается на множество элементов. Тогда твор­ ческая энергия гаснет. Траекторию эволюции нельзя описать как движение брошенного мяча, скорее она подобна внезапно разорвав­ шейся на множество осколков гранате, и в течение долгого времени взрывы осколков продолжаются. Мы — маленькие фрагменты — лишь можем догадываться о первоначальном мощном взрыве. Взрывной силе пороха в нашем примере соответствует сама жизнь в нестабильном равновесии ее внутренних тенденций. Сопротивле­ нию металла гранаты при взрыве соответствует грубая материя.

Творческую эволюцию можно еще сравнить с пучком стеблей, каждый из которых символизирует особый путь эволюции. На ее развилках жизненный порыв утрачивает изначальное единство. Пер­ вой развилке соответствует разделение растений и животных. Расте­ ния, замкнутые в ночь подсознания и неподвижности, концентри­ руют в себе потенциальную энеРГию. У подвижных животных сознание развивается в процессе поиска пропитания. Животные, в свою очередь, развиваются в разцнос Направлениях* Возникают более совершенные формы инстинктов, а у прямоходящих, помимо ин­ стинктов, возникает интеллект. ТЪл^ко у человека сознание стало

активно продвигаться, в других направлениях эволюции оно зашло в тупик.

Аналогичное отношение существует между памятью и перцеп­ цией. Жизнь и материя лежат в основе эволюции. История эволюции есть история органической жизни и ее непрестанных попыток освободиться от пассивной инертности материи. Органическая жизнь пытается подняться по тому же склону, по которому материя норовит соскользнуть вниз. Посредством фотосинтеза и хлорофилла органическая жизнь вновь отлавливает рассеянную солнечную энер­ гию, абсорбирует потенциальную энергию, растрачиваемую живот­ ными в движении. Так материя возвращается в жизненный поток, а жизнь поднимается, несмотря на падения и распад энергии.

2.6. Инстинкт, разум и интуиция

Жизнь животных развивалась в разных направлениях. Один из тупиковых путей являют собой, например, моллюски. Вместе с тем членистоногие (артроподы) и позвоночные оказались достаточно мобильными. Если в ветви членистоногих, полагает Бергсон, эво­ люция дала наиболее совершенные виды инстинкта, то в ветви позвоночных она привела к интеллекту. Хотя трудно не признать, что инстинкт и раньше украшала некоторая «бахрома» разума, а вокруг интеллекта всегда остается некий «инстинктивный фон».

Так что же такое инстинкт и в чем состоит разум, понимание? «Инстинкт, — пишет Бергсон, — это способность использовать и даже создавать органические инструменты. Интеллект — это спо­ собность создавать и применять неорганические инструменты...

Инстинкт и интеллект представляют два разных, но одинаково элегантных решения одной и той же проблемы». Человек изна­ чальным образом — homo faber и homo sapiens вместе. Инстинкт действует посредством естественных органов, интеллект создает искусственные инструменты. Инстинкт наследуется, разум — нет. Инстинкт конкретен в обращении к вещи, разум интересуется отношениями. Инстинкт повторяет, разум творит. Инстинкт — это привычка» он предлагает адекватное решение, но для одной только проблемы, У него нет способности варьировать. Разум знает не вещи, а отношения между вещами, поэтому он владеет понятиями и формами. Отделяясь от непосредственной реальности, он может предвидеть будущее. Исходя из практических соображений, интел­ лект, абстрагируясь, анализирует, классифицирует, дробит реаль­ ность на серия? кадров, как на кинематографической пленке. Однако «тысяча фотографий Парижа не есть Париж».

Следовательно, ни инстинкт, ни разум (вместе с наукой) не дают реальности. «£<яъ вещи, находимые только разумом, но сам по себе

он никогда их не находит; только инстинкт мог бы открыть их, но он их не ищет». Все же ситуация небезнадежна. И это потому, что разум никогда полностью не отделен от инстинкта. Разум в возврат­ ном движении к инстинкту становится интуицией. «Интуиция — это ставший бескорыстным инстинкт, способный рефлектировать по поводу собственного объекта и неопределенно наполнять его». Разум вращается вокруг объекта, принимает множество точек зрения на него, но ему не дано войти внутрь. Зато интуиция действует изнутри жизни. Интеллект, дробя становящееся, анализирует. Интуиция находит путь симпатии, а потому совпадает с тем, что уникально и невыразимо в объекте.

Интуиция есть «видение духа со стороны самого духа». Она непосредственна, как инстинкт, и сознательна, как разум. Реаль­ ность интуиции доказывается эстетической интуицией, в которой соединяются вещи, лишенные связи с повседневным и насущным. Именно интуиция обнаруживает длительность сознания и реальное время, давая нам возможность понять себя как свободные существа.

Интуиция есть орган метафизики. Наука анализирует, метафи­ зика интуирует. В ней возможен прямой контакт с вещами и сущностью жизни, которая есть длительность. Интуиция — это зондирование реальности в ее сущности. Метафизика, в свою очередь, пытается преодолеть барьер символов, сооруженных ин­ теллектом. «Интуиция завладевает некой нитью, — пишет Берг­ сон. — Она сама должна увидеть, доходит ли нить до самых небес или кончается на определенном расстоянии от земли. В первом случае — это метафизический опыт великих мистиков. И я могу, со своей стороны, констатировать, что это правда. Во втором случае метафизический опыт оставляет земное изолированным от небес­ ного. В любом случае философия способна подняться над усло­ виями человеческого существования».

2.7. Река жизни

Разум, таким образом, вращается вокруг объектов, дробящих время как длительность. Как в кинематографической репризе, дробящей движение на моменты, Нет уже самого движения. В том суть апорий Зенона, по мнению Бергсона, что интеллект вынужден отвергать движение. Напротив, интуиция, погружаясь и выплывая из реки жизни, обнаруживается в виде памяти и длительности, она подтверждает нашу свободу проникновением в жизненный порыв. Благодаря интуиции мы отдаем себе отчет, 'что жизнь подобна огромной волне, преодолевающей все На своем пути. Однако по всей окружности жизнь зашла в тупик, только с человеком стало