2833.Западная философия от истоков до наших дней. Книга 4. От романтизма до н

образующих переход от языка к реальности. Теории рафигурации (языкового изображения), логического атомизма и ментализма, как видим, тесно связаны.

На самом деле языковая игра в деноминацию вовсе не изначальна. Даже когда я указываю на вещь или человека, называя по имени: «это Мария», «это красное», — мой собеседник лишен определен­ ности относительно качественных свойств указываемых объектов. Сообщая, что каждое слово этого языка что-то обозначает, мы не сообщаем ничего по существу, — пишет Витгенштейн в «Замечаниях по основаниям математики». — Полагают, что обучение языку со­ стоит в наименовании предметов: людей, форм, цветов, болезненных состояний, настроений, чисел и т. д. Назвать их — словно прикре­ пить ярлык к вещи. Можно сказать, что так мы готовимся к употреблению слов. Так к чему же мы готовимся?

«Мы называем вещи и затем можем о них говорить, беседуя, можем ссылаться на них... В то время как способы действия с нашими предложениями многообразны. Подумай только об одних восклицаниях с их совершенно различными функциями. Воды! Прочь! Ой! На помощь! Прекрасно! Нет! [27]»1. Можно ли их назвать наименованиями предметов?

Языковых игр бесконечно много, как бесконечны способы ис­ пользования слов, знаков, пропозиций. Множественность не есть что-то фиксированное, данное раз и навсегда. Одни игры рождаются, другие, старея, исчезают. Само слово «игра» указывает на факт, что язык, говорение, будучи типом активности, составляют часть жизни.

Попробуем оценить множественность лингвистических игр из следующих (и подобных им Других) примеров:

«Отдавать приказы или выполнять их..чРешать арифметические задачи... Переводить с одного языка на другой... Спрашивать, бла­ годарить, проклинать, приветствовать, молить [23]»2.

Интересно, как нынешние логики оценили бы такую структуру языка и множественность способов его употребления?

7. ПРОТИВ ^ССЁЙЦИАЛИЗМА

Язык как активность есть часть жизни, Так редукционистская модель логического атомизма приходит в негодность. Понятие «языковой игры» введено не в целях «грядущей регламентации

1Витгенштейн Л. Философские исследования / / философские работы. Ч. 1. - М.: «Гнозис», 1994. — С. 90.

Там же, с. 91.

языка», а как указание на его альтернативные функции, которые посредством сходства и различия описывают и показывают упот­ ребление слов в контексте жизни, институтов и человеческого поведения.

Вместе с логическим атомизмом разбит вдребезги и ментализм, неиссякаемый источник недоразумений, порожденных магией остенсивной модели. Когда, по аналогии с миром физических объек­ тов, мы не можем указать на «одно телесное действие, которое бы называлось указанием на форму (в отличие, скажем, от цвета), то мы говорим, что этим словам соответствует некая духовная деятель­ ность. Там, где наш язык предполагает наличие тела, там склонны говорить о существовании духа [36]»1.

Не принимает Витгенштейн и эссенциализм, усматривающий вечные субстанции. Идея кристальной чистоты логики также отверг­ нута. Вместо того чтобы искать сходное в том, что мы называем языком, «я говорю, что нет общего основания для употребления одного и того же слова, просто слова роднятся одно с другим множеством различных способов». Благодаря этому родству или родствам, мы и называем их «языками».

Понятие обозначает «семейное сходство». Такие понятия, как «предложение», «слово», «доказательство», «дедукция», «истина», не есть сверхпонятия, устанавливающие сверхпорядок. Если их и упот­ ребляют, то так же, как и слова «стол», «лампада», «дверь». По существу, продолжает Витгенштейн, язык не есть формальное един­ ство, как мы воображали, — это семейство конструктов, более или менее похожих друг на друга. «Как же тогда быть с логикой? Ведь ее строгость оказывается обманчивой. А не исчезает ли вместе с тем и сама логика? Ибо как логика может поступиться своей строгостью? Ждать от нее послаблений в том, что касается строгости, понятно, не приходится. Предрассудок кристальной чистоты логики может быть устранен лишь в том случае, если развернуть все наше иссле­ дование в ином направлении... Проблемы решаются не через при­ обретение нового опыта, а путем упорядочения уже давно известно­ го. Ф илософия есть борьба против зачаровывания нашего интеллекта средствами нашего языка... Нас берет в плен картина. И мы не можем выйти за ее пределы, ибо она заключена в нашем языке и тот как бы нещадно повторяет ее нам. Когда философы употребляют слово — “знание”, “бытие”, “объект”, “я”, “предложе­ ние”, “имя” — и пытаются схватить сущность вещи, то всегда следует спрашивать: откуда оно родом? [108—109, 115, 116]»12.

предположить и даже изобрести другие способы его использования. Я выдвигаю возможности, о которых вы никогда и не думали. Думаете, что есть одна, максимум две возможности. Я предлагаю вам подумать о других. Более того, я доказываю, что абсурдно ждать, что понятие приспосабливается к таким тесным возможностям. Я осво­ бождаю вас, таким образом, от ментальных судорог, чтобы вы смогли осмотреть пространство использования слов и выражений и описать различные другие типы употребления». Итак, философия (почти как психотерапия) врачует языковые болезни. «Какова твоя цель в философии? — Показать мухе выход из мухоловки [309]»1.

9. ВИТГЕНШТЕЙН - УЧИТЕЛЬ НАЧАЛЬНОЙ ШКОЛЫ

Вернувшись из заключения в итальянской тюрьме и получив диплом в Вене, Витгенштейн целых шесть лет (1920—1926) учитель­ ствовал в трех небольших селениях Нижней Австрии. Это не просто забавный биографический факт, в нем можно увидеть две решенные задачи: 1) контакт с живым языком детей помог заземлить многие сложные академические проблемы при переходе к так называемой «второй философии»; 2) философ составил вместе с учениками «Словарь для начальных школ», без которого педагоги не обходятся и сегодня.

Школа, где преподавал Витгенштейн, была реформирована на

(К. ВиЫег), отстаивавшими приоритет личностного начала в отли­ чие от ассоцианистских теорий. Основатели школы задались целью выпустить генерацию людей трудолюбивых, решительных, справед­ ливых, морально устойчивых, самостоятельных, понимающих важ­ ность культурных ценностей и умеющих их создавать.

Некоторые из казавшихся странными школьных новаций (уроки моделирования с деревом и бумагой, экскурсии, перечни слов, аргументации и др.) приписывались Витгенштейну, оригинальность метода которого была в установке на диалект в преподавании языка и введении его в специальные области (математики, биологии, астрономии, истории и т. п.).

Что касается упомянутого «Словаря», то он состоял из простых повседневных слов и выражений австрийских детей альпийского

Витгенштейн Л. Философские исследования / / Философские работы. Ч. 1. — М.: «Гнозис», 1994. — С. 186.

региона («дом», «кухня», «домашние животные», «хлев», «крестьян­ ские работы», «огород», «деревья», «цветы», «лес», «птицы», «охота», «ремесла», «ручной инвентарь», «весаимеры», «коммунальное хозяй­ ство»). Не остались без внимания и религия, жизнь прихожан, болез­ ни, психология и все, что связано с человеческими телом и душой. Витгенштейн определенно хотел сделать своих детей рачительными хозяевами языка как родного обиталища. Несомненно, его интересо­ вало и то, как расширить лингвистический спектр, ибо чем шире языковое употребление, тем больший спектр реальности попадает в сферу понимания. Судя по «Словарю», языковые игры касались мно­ жества дисциплин, таких как механика, астрономия, биология, бота­ ника, архитектура и даже анатомия. Скелет кота, сделанный учениками при содействии Витгенштейна, можно сегодня увидеть среди экспонатов Dokumentation di Kirchberg am Wechsel.

Г л а в а д в а д ц а т ь седьмая

Философия языка

1.АНАЛИТИЧЕСКОЕ ДВИЖЕНИЕ В КЕМБРИДЖЕ

ИОКСФОРДЕ

1.1.Аналитическая философия в Кембридже

Философия языка развивалась в двух центрах — Кембридже и Оксфорде, поэтому ее и называют «кембридж-оксфордской фило­ софией». Она развивалась скорее как движение, а не школа. Среди аналитиков были не только англичане, поэтому трудно говорить об унитарном корпусе идей и достижений. Объединяет их своего рода «ремесло», ментальность, тип анализа, показывающий, как функци­ онирует «язык», на котором мы читаем мир, — в этом и есть фамильное сходство кембридж-оксфордской философии.

Имена Б. Рассела, Дж. Мура и Л. Витгенштейна украсили школу Кембриджа. Мур, отказавшись от идеализма, выступил в защиту здравого смысла («Принцип этики», 1903; «В защиту здравого смысла», 1925). Он стоял у истоков интуиционизма, согласно которому идея «блага» неопределима. Тщательно анализируя солипсистские утверждения (типа «время нереально», «внешний мир не существует»), Мур немало способствовал утверждению позиций аналитической философии.

Последователь Мура на кембриджской кафедре — Витгенштейн. Его «вторая» философия концентрируется на «принципе использо­ вания» языка и теории языковых игр. Он призывал: «Не ищите смысла, ищите способ употребления». Язык, показал он, есть ком­ плекс лингвистических игр, связанных одна с другой самыми раз­ личными способами. Задача философии состоит в описании функ­ ций, приписываемых словам, комплекса правил той или иной игры, за которыми всегда стоят реальные человеческие потребности. По­ нимание правил может избавить от «ментальных судорог», произво­ димых подстановкой, когда, играя в одну игру, мы применяем правила другой. Это все равно как если бы при игре в шахматы использовать приемы регби. Философия — сражение против языко­ вой зашорснности интеллекта.

Несмотря на разницу в подходах, Рассел, Джонсон, Броуд, Рам­ сей едины в том, что философия — это аналитическое прояснение языка и, стало быть, мышления. Неслучайно журнал, появившийся в 1933 г., назывался «Analysis». Его главный редактор Дункан-Джонс (G. Duncan-Jones), вместе со своими сотрудниками — Л. Стеббингом (L. S. Stebbing), Ч. Мэйсом (С. А. Масе), Г. Райлом (G. Ryle), пытался противопоставить спекулятивным метафизическим аб­ стракциям точные философские дефиниции, проясняющие извест­ ные факты.

В рамках этой программы-максимум возник еще один вопрос: каков предмет анализа — фраза, пропозиция, понятие, слово? Ка­ кова процедура анализа и на основе каких критериев оценивать результаты? Так последователи Витгенштейна подвергли анализу само понятие «анализа».

Один из самых известных кембриджских философов Дж. Уисдом (Wisdom, р. 1904) интересовался проблемами искусства, религии, человеческих отношений. С иронией и юмором он описал в своих очерках впечатляющие авантюры метафизики, показав, впрочем, невозможность возвращения назад. Метафизика — это парадок­ сальная попытка говорить о том, о чем нельзя говорить. В мета­ физических высказываниях очевидны лингвистические проколы. Парадоксы (по отношению к нормальным лингвистическим стан­ дартам) — наподобие тезисов солипсизма, принципа верифика­ ции — выполняют функцию пробоин в крепостной стене нашего ментального аппарата. Открывая новые горизонты, они ставят новые проблемы, те, в свою очередь, генерируют другие. Философ не может не быть творцом: «Он тсуг, который много видел и ничего не забывает. И видит любую вещь как В первый раз. Открытия принадлежат не только Христофору Колумбу и Пастеру, но и Достоевскому, Толстому и Фрейду». Уисдом добавляет: «Художни­ ки, наиболее ценимые нами, не просто рассказывают выдуманные истории. Пруст, Мане, Брейгель, БотичелЛИ и Вермеер показывают реальность. Хотя бы на мгновение они умеют подарить радость без тревоги, покой без скуки».

Говоря о Кембридже, нельзя не упомянуть также Дж. Пола (G. A. Paul), М. Лазеровица (М. Lazerowitz) и Н. Малколма (N. Mal­ colm). Сложно дать общую характеристику, но если необходимо определить направление, то следует сказать» что на их взгляд фило­ софский анализ подобен терапии. Мур утверждал, что многих фи­ лософских конфузод можно было бы избежать, если сначала проанализировать вопросы, ответы на которые рождают такие за­ труднения. Для Витгенштейна проблемы (как болезни) решаются, если распутать Язы кове узлы нашего мозга. По Уисдому, к фило­ софским тупикам следует относиться так, к^к к аналогичным ситуа­ циям относятся в психоанализе; лечение — это диагноз, а диагноз — полное описание симптомов

После 1951 г. мы наблюдаем интенсивный рост философских исследований в Оксфорде. Около пятнадцати лет ведущую роль на интеллектуальной сцене играли Гилберт Райл (G. Ryle, 1900—1976) и Джон Лэнгшоу Остин (J. L. Austin, 1911—1960). Знаток Платойа и Аристотеля, Райл прошел через увлечение Гуссерлем и неопозити­ визмом. В 1931 г. он опубликовал статью «Утверждения, система­ тически вводящие в заблуждение», где дал описание фраз, «грамма­ тическая форма которых не соответствует логической структуре фактов», что и дает начало антиномиям и паралогизмам.

В «Категориях» (1937) Райл утверждает, что задача философа состоит в превентивной корректировке логических ошибок, так называемых «категориальных ошибок», по причине которых одно понятие входит в сферу категории, к которой заведомо не принадле­ жит, хотя и сходно по грамматической форме. В очерке «Философские аргументации» (1947) он показал, что логическая структура собствен­ но философского типа аргументации воспроизводит reductio ad absurdum (сведение к абсурду). Другая известная работа Райла, «Дух как поведение» (1949), анализирует логический потенциал понятий. Он стремился устранить категориальную ошибку, которая породила ду­ алистический картезианский миф о душе и теле.

Пристальным интересом к обыденному языку отмечены иссле­ дования Остина. Он работает в горячей, философски нагруженной зоне обычных словоупотреблений (ощущения, ответственность и т. п.), где гамма существующих выражений отвечает на разнооб­ разные запросы, в свете которых сверхпростые философские ди­ хотомии распадаются. В книге «Обыденный язык» мы находим семьдесят выражений разной степени ответственности. Философы должны принимать их в расчет. Анализ лингвистических единиц показывает, что мы не столько говорим о вещах, сколько их лепим. В работе «Как сделать вещи словами» (1965) Остин показал отличие индикативных (констатирующих) заявлений от перформативных (исполнительных). Скажем, предложения типа: «Завтра я еду в Пизу» — могут быть истинными или ложными, предложения же другого типа: «Обещаю тебе, что...», «Объявляю открытой демон­ страцию» — удачными или неудачными. Однако представляется, что фраза: «Завтра я еду в Пизу» — совпадает с другой: «Я гаран­ тирую тебе, даю честное слово, что завтра поеду в Пизу». Используя слова в определенной грамматике, изучая словарь, Остин вводит понятие «локутивный акт».

С другой стороны, Остин говорит и об «иллокутивных» силах и действиях (вопрос, молитва, информация, команда и т. д.). Говоря о чем-то, мы всегда формуем некую «прелокутивную» (предсказан­ ную) ситуацию и провоцируем определенные эффекты: убеждаем,

изумляем, сообщаем, обманываем, запутываем и т. д. «Обыденный язык — не последнее слово, это принципиальная линия, где нужны обобщения, усовершенствования, преодоления. Заметим, это пер­ вое слово... Мы берем в расчет не только слова, но и реальность, где они проговариваются. Мы заостряем наше восприятие фено­ менов путем уточнения терминов» (Остин, «Защита для оправда­ ний», 1956).

Среди оксфордских ученых известны такие, как П. Ф. Стросон (Р. F. Strawson), А. Айер (A. J. Ayer), С. Хэмпшир (S. Hampshire), Г. Харт (Н. L. A. Hart), С. Тулмин (S. Е. Toulmin), Р. Хеар (R. М. Нате), И. Берлин (I. Berlin), Д. Пирс (D. Pears), А. Монтефиоре (A. Montefiore), П. Ноуэлл-Смит (Р. Nowell-Smith), Дж. Уорнок (G. J. Wamock). Обладая разными интересами, они продолжили изучение обыденного языка в духе оксфордской школы. Хэмпшир в книгах «Мышление и поступок» (1960) и «Свобода инвидида» (1965), отвергнув идею о том, что знание о механизмах функционирования человеческого сознания ограничивает свободу действий, пришел к противоположному выводу об обратной зависимости свободы от осознания ментальных процессов.

Питер Стросон (р. 1919), один из лидеров оксфордской филосо­ фии, поставил перед собой две взаимодополняющие задачи: пер­ вая — выявить контактные и контрастные точки между языковым поведением и символами некой логической системы; вторая — прояснить, хотя бы в первом приближении, природу формальной логики. Под дескриптивной метафизикой {«Индивидуалии. Очерк по дескриптивной метафизике») он понимает систему основных поня­ тий, на базе которых мы читаем мир. Книга «Индивидуалии» имеет две части. Первая устанавливает центральную позицию материаль­ ных тел и личностей. Среди партикулярных сущих вторая часть книги устанавливает и объясняет связь между идеей частного вообще и идеей объекта, к которому отсылает, или логического субъекта.

Понятие личности, по Стросону, слишком примитивно: расхо­ жий его смысл игнорирует картезианский оттенок сознания как сугубо частного состояния. Поэтому как предикаты, описывающие состояния сознания, так и предикаты, приписываемые телесным характеристикам, применимы к любому индивиду этого типа. Не­ сложно увидеть в дескриптивной метафизике кантианские элементы и намерение применить теорию априоризма к языковой сфере. Хэмпшир в этом отношении очень близок к Стросону. «За всеми частными грамматиками различных языков стоит основа одной грамматики, в которой отражаются универсальные аспекты челове­ ческого опыта. Для философов наиболее важная задача — как проникнуть в эту самую глубинную грамматику», —писал Хэмпшир, комментируя «новый поворот к Канту».

Тем не менее А. Айер, автор классического неопозитивистского трактата «Язык, истина и логика» (1936), не согласен с Хэмпширом, ибо возрождение кантианского подхода чревато риском провалиться в априористскую антропологию. Проблемы современности остаются нерешенными из-за непонимания языковых рамок мышления.

Позицию лингвистического конвенционализма мы находим у Вайсмана, ученика и помощника Шлика. Во «Введении в математи­ ческое мышление» (1936), отвергая тезис Витгенштейна о логическом основании математики, Вайсман заявляет: «Математика ни на чем не основана». «Мы можем описать арифметику, показав ее правила, но не обосновать ее... Последняя основа будет постулатом. Все, что содержит аспект обоснования, уже в каком-то смысле ложно, с этим нельзя согласиться».

Идея конвенционализма присутствует и в очерке «Верифицируемость», где Вайсман утверждает, что опыт ничего не доказывает и не опровергает, скорее он «говорит за», «говорит против», «громче», «подкрепляя» или «ослабляя». В незавершенной серии статей «Ana­ lytic-Synthetic», опубликованных в «Analysis» (1949—1952), Вайсман высмеивает аналитиков обыденного языка, стремящихся установить «правила» и «корректность». Корректности, говорит он, ищут те, кому нечего сказать. Границы, разделяющие типы пропозиций, надуманны и неуместны. За философией он закрепляет терапевти­ ческую функцию, кроме того, ее задача — снять металлические решетки, парализующие язык и его творческие импульсы.

«Не будем путать слабительное с пищей, — пишет Вайсман. — Пока философия не умерла от недоедания, философ должен о чем-нибудь говорить». Так какова же цель философии? «Показать мухе выход из бутылки, и еще... из уважения умолчу о том, что хотел сказать... Что же такое философия? Философия это... видение... Для нее характерно буравить склеротический панцирь, образуемый традицией и конвен­ циями, и разбивать оковы, сооруженные предшественниками, — так только и можно увидеть вещи по-новому».

2.АНАЛИТИЧЕСКАЯ ФИЛОСОФИЯ

ИОБЫДЕННЫЙ ЯЗЫК

Вотличие от Венского кружка, оксфорд-кембриджское движе­ ние не распалось, напротив, укрепилось за счет специализации: появилась философия языка религии и метафизики, этики и