2833.Западная философия от истоков до наших дней. Книга 4. От романтизма до н

того, специализация экзистенциальных сфер вынуждает нас узако­ нить специфические логики, соответствующие разным витальным секторам. Коммуникативные возможности современного общества делают встречу во всем несхожих культур не только возможной, но даже обыденной. И этот опыт многоголосия нашего столетия с каждым днем усложняет, более того, делает невозможной попытку редуцировать эту полифонию к одному-единственному основанию. Наивно говорить о неоспоримых сертификатах сознания. Скорее нужно согласиться с Ницше, что нынешнему сознанию более аде­ кватно мычание. Очевидность сегодня уже не знак истины, а укор в некритичности и туповатости. Это то, что на потребу всем, а значит, никому; правдоподобие — клише, что-то вроде языкового макияжа.

4.3. Герменевтические предпосылки «дебольного» мышления

Среди множества причин невозможности первой философии как беспредпосылочного знания наиболее серьезна, по мнению Ватти­ мо, герменевтическая теория языка и бытия. Согласно последней, у нас нет реальной возможности войти в сферу транскатегориаль­ ного, как нет доступа в докатегориальное бытие. Существовать — значит быть в контакте с миром: это отношение возможно благо­ даря наличию языка Язык, согласно герменевтике, историчен, а вещи являются нам только в горизонте языка Лингвистический горизонт — это не вечные априорные структуры разума, а скорее ансамбль исторически узнаваемых событий.

Категории, понятия, теории вовсе не то, что фиксируется априорно и навек: из них слагается качество эпохи, временное и малостабильное. Но человек, погруженный в нее, все же способен читать и толковать б ы те. Ясно, что, говоря о таком весьма странном симбиозе, как темпоральное и темперированное априори, уже нельзя больше говорить о вечном и абсолютном Боге, как и всерьез отрицать его. Смысл истории, судьбы человечества, глубо­ комысленные сентенции о природе человека — все авантюрно­ метафизическое исчерпано до дна.

Человек с самого начала ищет и находит себя внутри некоего проекта языка, культуры, всего того, что он наследует. Общаясь, он раскрывается миру, проникая в лингвистические просветы, «видит мир», а значит, пытается его осмыслить. Но мыслить — значит понять увиденное в просвете (то, что всякий раз видится иначе, чем предшественникам). Более того, понимание множественности пер­ спектив и культурных универсумов делает априори возможным и опыт, и наследие.

Теперь мы видим две опоры «дебольного», слабого, но не потерявшего способности понимать свой недуг мышления. Первая

состоит в идее человека, читающего мир в очевидности своего лингвистического горизонта. Вторая заключена в идее категориаль­ ного аппарата, нефиксированного, исторически меняющегося. Мы перед лицом распавшихся понятий всеобщего унитарного смысла истории, абсолютной истины, эксгумация которых не обещает ничего утешительного. «Дебольное» мышление символизирует конец стабильной структуры бытия. Перчатку, брошенную Ницше (о смерти Бога), нельзя, говорит Ватгимо, трактовать метафизичес­ ки как утверждение о несуществовании Бога. Скорее речь идет о неизбежном конце метафизики с ее претензией на последнюю истину. Ведь и теизм, и атеизм метафизичны в своей основе.

4.4. Модернизм и постмодернизм

«Деболизм» как ментальное явление свидетельствует о конце эпохи философского модерна от Декарта до Ницше. Доминантой ее была идея истории как прогрессивной иллюминации — просвеще­ ния разума, прорыва к предельным основаниям и завоеванию того, что зовется истоками мысли. Революции (как теоретические, так и практические) не случайно семантически соотносятся в европейских языках с понятием возвращения к исходным рубежам. Можно сказать, что эпоха модерна секуляризировала христианское Понятие спасения: история стала прогрессом по законам преодоления. По­ лучается, что «деболизм» как постмодерн — ъю «конец истории». Исчезновение фундаментальной определенности по поводу Челове­ ческой природы и законов, управляющих историей в целом, исто­ риографическая практика с множественностью различных Центров и со своим видением истории — все это наконец доконало идею истории как унитарного процесса.

В эссе «Конец модернизма» Ватгимо пишет, что нет одной На всех истории, но есть истории разные, как несовпадающие уровни и модели реконструкции прошлого в коллективном сознании и вооб­ ражении. Сложно сказать, на каком этапе распад истории (своего рода «высеивание историй») обретет черты собственно конца исто­ рии как таковой, историографии как образа разношерстны* собы­ тий, которая также утратила единство дискурса И какую бы то ни было узнаваемую консистенцию.

Суммируя, можно сказать, что образ рациональности меняется на наших глазах. Ее потенция сокращается, но сдача некоторых пози­ ций, частичное разоружение вовсе не то Же самое, что капиту^шция, паралич интеллекта и воли. Попятное движение в теневую з0Ну, все дальше от ясного, стабильного картезианского источника света, способно испугать лишь слабого. Мы присутствуем при рождении нового типа позитивной рациональности. Вместо сомнительных

сентенций о судьбоносности мысль, удаляясь от всего императивно навязанного ей, обретает наконец свободное дыхание.

По отношению к прошлому новая рациональность применяет теоретический фильтр «пьеты» — смиренного приятия. К прошлому и настоящему «дебольное» мышление максимально внимательно, чутко к нарастающему потоку посланий, бдительно к любым реци­ дивам тоталитаризма, под какой бы искусной маской он ни прятал­ ся. Что же касается будущего, можно предположить, что поскольку насилие вовсе не нечто случайное по отношению к классическому типу европейской рациональности, а напротив, внутренняя ее со­ ставляющая, то ясно, что разум эпохи постмодерна будет занят высвобождением все новых участков пространства для свободной инициативы, терпимости, продуктивного диалога культур.

Г л а в а д в а д ц а т ь пятая

Бертран Рассел:

отказ от идеализма и критика аналитической философии

1. ОТКАЗ ОТ ИДЕАЛИЗМА

Оглядываясь на пройденный путь, Бертран Рассел (1872—1970) писал в «Автобиографии» (1962): «Я нахожу, что моя жизнь стоила того, чтобы быть прожитой, и я бы вновь пережил ее с радостью, если бы была возможность». В этой жизни преобладали три простые страсти: жажда любви, тяга к знанию и безмерное сострадание к ближнему. Будучи родом из вигов, которые с XVI столетия сража­ лись за свободу и конституцию, философ унаследовал от предков дух нетерпимости к догматизму и авторитаризму. Лорд Вильям Рассел, один из его предков, участвовал в заговоре против Карла II и был казнен. Лорд Джон Рассел, дед философа, был министром королевы Виктории. Поборник реформы системы выборов, он, к слову сказать, посетил Наполеона на острове Эльба. Отец Бертрана, виконт Эмберли, ученик и друг Стюарта Милля, был членом парла­ мента в 1861—1862 гг. и являлся сторонником «контроля над рож­ даемостью». Его мать Кэтрин была дочерью лорда Стэнли Элъдерлейского, она умерла в 1875-м, когда Бертрану было три года. После преждевременной кончины родителей мальчика воспитывала ба­ бушка, «леди Джон». Шотландская пресвитерианка, она защищала права ирландцев и критиковала британскую экспансионистскую политику в Африке.

Овладев французским и немецким языками, будущий философ нашел в библиотеке своего деда массу интересных книг, в частности «Геометрию* Евклида, и получил удовольствие от математической ясности и строгости. В восемнадцать лет он стал студентом Trinity College Кембриджа. Новый мир открылся юноше, вошедшему в счастливую пору созревания. Его друзьями были Льюис Диккинсон, Тревельян, Мак-Таггарт, Сиджвик, Мур. В колледже среди учеников

был и Витгенштейн, вдохновитель неопозитивизма Венского кружка и признанный глава аналитико-лингвистического движения. Зна­ комство с ним стало «знаменательным событием» в жизни Рассела, однако впоследствии их позиции разошлись, и дружба прервалась.

Под влиянием Мак-Таггарта он пережил увлечение гегельянст­ вом, но вскоре начал отходить от идеализма, не без помощи Мура. «В Кембридже я читал Канта и Гегеля, “Логика” Брэдли ощутимо подействовала на меня... Брэдли утверждал, что все, во что верит здравый смысл, — это чистая видимость. Мы подошли с противо­ положной точки зрения: реально все, что здравый смысл, не зара­ женный философией и религией, полагает реальным. Чтобы сбежать из тюрьмы солипсизма, разрешим себе думать, что трава зеленая, что солнце и звезды существуют даже тогда, когда никто не размыш­ ляет о них... так мир, остававшийся утонченно логическим, внезапно стал богатым, разнообразным и прочным».

2.ЛОГИЧЕСКИЙ АТОМИЗМ

ИВСТРЕЧА РАССЕЛА С ПЕАНО

Освободившись от пут идеализма, Рассел вернулся в лоно традиционного английского эмпиризма. Эту эмпирическую реалис­ тическую концепцию философии представляет целая серия книг по проблемам гносеологии и эпистемологии: «Проблемы философии»

(1912), «Наше познание внешнего мира» (1914), «Мистицизм и логика» (1918), «Анализ духа» (1921), «Анализ материи» (1927), «Человеческое познание, его сфера и границы» (1948). Утверждая, что философия, отделенная от науки, бесплодна, Рассел хотел подчеркнуть не то, что философ должен осваивать воскресными днями какую-то науку, а нечто радикально иное. Воображение философа должно быть пропитано научными понятиями и уверенностью в том, что наука несет с собой мир новый, с понятиями и методами, ранее неизвестными. Философия, по Расселу, должна опираться на широкий и прочный фундамент знаний, и не только философского плана. Собственную концепцию он сравнивал с результирующей четырех наук: физики, физиологии, психологии и математической логики. Так он писал в 1959 г.

Переломными в творчестве Рассела стали 1899^—1900 гг., когда он открыл технику математической логики Пеано, в которой сразу распознал зародыш революции. Логический атомизм как филосо­ фия рождался из симбиоза радикального эмпиризма и логики

исчислений. Логика дает стандартные формы корректного мышле­ ния, где из атомарных посылок конструируются комплексные. «Причина, по которой я называю мою концепцию логическим атомизмом, — писал Рассел в “Философии логического атомизма”

(1918), — заключается в том, что атомы, к которым я намереваюсь прийти, суть атомы логические, а не физические». Атомарная посылка описывает некий факт и утверждает, что нечто имеет некое качество, что определенные вещи связаны известным образом. С другой стороны, атомарный факт удостоверяет или опровергает атомарную пропозицию. «Сократ — афинянин» — это атомарная посылка, устанавливающая гражданство Сократа. «Сократ — муж Ксантиппы» — другое предложение атомарного типа. «Сократ — афинянин и муж Ксантиппы» будет комплексной, или молекуляр­ ной, посылкой. Сходные посылки мы найдем и в «Логико-фило­ софском трактате» Витгенштейна.

В Париже на Международном философском конгрессе в 1900 г. Рассел, наблюдая дискуссии туринца Джузеппе Псано с собравши­ мися там философами, убедился в необходимости реформы логики. Заинтересовавшись работами Пеано, он прочел их все, что под­ толкнуло его на собственные математические исследования. Вни­ мательно изучив философию Лейбница, Рассел написал в 1900 г. очерк о нем, а в 1903 г. опубликовал книгу «Принципы математи­ ки», где показал, что вся математика родилась из символической логики, и поэтому важно наконец понять ее принципы. Эта цель была реализована в трехтомной «Principia mathematica», написанной вместе с Уайтхедом и выходившей в 1910-м, 1912-м, 1913 гг. Рассел, как и Готлоб Фреге, мог бы сказать, что «математика — ветвь логики», что чистая математика —■это класс всех пропозиций типа «Р подразумевает О», что нет понятий, типичных для математики, которые бы нельзя было свести к логическим, и что нет матема­ тических расчетов, которые нельзя было бы перевести в чисто формальные.

3.РАССЕЛ ПРОТИВ «ВТОРОГО» ВИТГЕНШТЕЙНА

ИАНАЛИТИЧЕСКАЯ ФИЛОСОФИЯ

Внимательный аналитик языка, Рассел поставил целую серию сложных философских вопросов под «микроскоп логики»- Его по­ стоянно заботили проблемы ценности познания и границ эмпириз­ ма Действительно, принцип, согласно которому «все синтетическое познание должно иметь опытную основу», сам на опыте не основан,

т. е. внеэмпиричен. Неадекватность эмпиризма очевидна, хотя, замечает философ, из всех известных теорий эмпиризм — лучшая. Вопреки прагматистам и неопозитивистам (таким, как Нейрат, Гемпель, например), он не забывал, что цель слов «заключается в занятии тем, что отлично от слов». Его критика «второго» Витгенш­ тейна, как мы увидим позже, чаще била мимо цели, ибо именно отношения между словами и жизнью оказались в центре внимания аналитической философии.

«Ранний Витгенштейн, которого я близко знал, — писал Рас­ сел, — был необычайно и страстно предан философской мысли, глубоко понимал ее сложные проблемы, и я видел в нем философ­ ского гения. Новый Витгенштейн, как кажется, устал серьезно мыслить и потому изобрел доктрину, оправдывающую необязатель­ ность этого занятия. Даже на мгновение не могу поверить, что теория с подобными меланхолическими последствиями может быть вер­ ной». По поводу аналитической философии вообще он писал, что не согласен с теми, кто полагает достаточным для философии язык повседневной жизни. «Я против такого мнения, ибо: 1) оно неис­ кренне; 2) потворствует невежеству в математике, физике и невро­ логии со стороны тех, кто ограничился классическим образованием; 3) его защищают ханжи, как будто нс поддающийся упрощениям научный язык — это грех против демократии; 4) оно делает фило­ софию тем самым избитой И поверхностной; 5) увековечивает в философском обиходе конфуз, который они подхватили у здравого смысла».

Разумеется, «в обыденном языке мы не расположены толковать о солнце, почему и как оно всходит и заходит. И все-таки астрономы находят, что лучше другой язык, и я также утверждаю, что в философии предпочтительнее другой язык», — продолжает Рассел. Он критикует философию языка за «азбучную ересь» (в поисках откровения из уст невежд)} сочувствие «доводам сердца» Паскаля, «благородному дикарю» Руссо, наконец, Толстому, предпочитавше­ му всем литературным изыскам «Хижину дяди Тома». «Эти философы напоминают мне негоцианта, который все уточнял вопрос о крат­ чайшем пути к Винчестеру^

— Господин желает знать, какая дорога к Винчестеру самая короткая?

- Д а .

—Самая короткая дорога? - Д а .

—Не знаю.

Как выяснилось, ни малсйндсд? интереса отвечать у лавочника не было. Такова позиция современной философии по отношению к тем, кто страстно ищет истощу».

«В детстве мне подарили часы со съемным маятником, — расска­ зывал Рассел в предисловии к книге Геллнера “Слова и вещи”. — Я понимал, что часы без маятника здорово спешили. Но если основная цель часов — ходить, то неважно, какой час они показы­ вают, — без маятника они идут еще быстрее. Лингвистическая философия в своем интересе не к миру, а к языку похожа на ребенка, забавляющегося часами без маятника, которые, даже не показывая часа, функционируют проще, в забавном ритме». Так, играя в слова и культивируя обыденное употребление языка, философы, по мне­ нию Рассела, уходят от реального смысла вещей.

4. РАССЕЛ: МОРАЛЬ И ХРИСТИАНСТВО

Убежденный, что ценности логически невыводимы из знаний, Рассел рьяно защищал свободу индивида против любой диктатуры и гневно изобличал социальную несправедливость, будучи к тому же пацифистом. Первая мировая война отбила у него охоту жить в мире абстракций. «Я глядел на молодых солдат в военных эшелонах, и возвышенные мысли из абстрактного мира казались мне маленьки­ ми и пошлыми рядом с теми ужасными страданиями, которые обступали меня вокруг. Бесчеловечный мир был похож скорее на случайное прибежище, чем на родину, дававшую стабильно уютное жилье».

Жизнь, переполненная страданиями, часто бессмысленными, за­ ставила философа спуститься с математических небес на грешную землю. Изобличая капиталистические нравы, он не щадил и боль­ шевистские методы. «От сектантства и монгольской жестокости Ленина [с которым Рассел познакомился в 1920 г. — Авт.\ стынет кровь в жилах», — писал философ в очерке «Практика и теория большевизма». В 1952 г. по его ходатайству американское правитель­ ство освободило Мортона Собелла, осужденного на тридцатилетнее тюремное заключение за шпионаж. При поддержке Эйнштейна в 1954 г. он начал кампанию за запрещение атомного оружия. Во время карибского кризиса он направил два памятных письма Кен­ неди и Хрущеву. В газету «Известия» он послал статью, изобличаю­ щую русский антисемитизм. Американский фонд мира и «трибунал Рассела» немало способствовали раскрытию военных преступлений во Вьетнаме.

Пацифист и бесстрашный демистификатор, Рассел поплатился за свои идеалы. Его несколько раз судили, брали под стражу, отняли кафедру City College в Нью-Йорке. Философ был женат четыре раза