П. А. Вяземский. «Современные темы, или Канва для журнальных статей»

VI

Допустим здесь одно предположение, которое, конечно, у нас несбыточное, но перенесем это предположение, например, в биржевую и спекулятивную Францию, где все на деньги и за деньги, или, пожалуй, в Японию, так охотно и так гостеприимно встречающую всякий европейский посев. Положим, что в том или другом государстве встретятся борзописцы, которые получают от редактора повременного издания известные разовые деньги (театральное выражение), чтобы в срочные дни выходить на потеху публики, кривляться, ломаться и гаерствовать на балаганных подмостках газетного фельетона. Неужели эти разовые деньги честнее тех, которые Карамзин в виде пенсии, а Гоголь в виде пособий получали от правительства? Ведь правительство в этом случае олицетворяло государство и отечество; таким образом, неужели деньги, им выдаваемые или даже жалуемые, должны уступить в нравственном достоинстве своем деньгам той или другой журнальной редакции?

Смиренно предоставляем сей вопрос на решение бессребренным Космам и Дамианам нашей независимой и либеральной критики.

12

П. А. Вяземский. «Современные темы, или Канва для журнальных статей»

VII

В 1814 году, была в Париже мода на узкие панталоны. Русские победоносные посетители Парижских театров, по возвращении восвояси, рассказывали чудеса про игру актера Потье (Potier). В это время особенно отличался он в роли le èi-devant jeune homme, в комедии под этим заглавием (бывший молодой человек). Кажется графе Ростопчин сказал, что из всего и всех, что он видел в Париже, оказался один Потье не ниже репутации своей. Потье был особенно уморителен в сцене с портным. Он заказывает ему нижнее платье и, разумеется, в обтяжку и прильнутое (collant) до невозможности. Je vous préviens, говорить он, si j'у entre, je ne le prends pas. (Говорю вам заранее, если они влезут, то я их не беру).

Перейти от панталон в литературе, как-то неловко и вообще shocking. Но что же делать, если мысли в таком порядке развились и сцепились? Знаю читателей, которые готовы, вместе с бывшим молодым человеком сказать автору: если книгу вашу пойму, то и читать ее не хочу. Во-первых, для таких читателей неудобопонятность книги или журнальной статьи неминуемо возвышает достоинство и ценность ее. Во-вторых, они в подобном чтении находят поживу самолюбию своему. Вот дескать, думают они, с самодовольствием и гордостью, какие книги читаем мы! А не эту дребедень, которую каждый понять может, и которою отсталые писатели угощают своих пошлых читателей. Мы и так знаем, что дважды – два-четыре: подавай нам такие задачи, от которых никакого толка не доберешься. – Надобно признаться, не мало есть и писателей, которые усердно и проворно работают в этом смысле и в этом вкусе. Часто сами не понимают они того, что пишусь; но делать нечего: ныньче большое требование на узкие панталоны в обтяжку; вот они и кроят их и поспешно несут их на толкучий журнальный рынок или в книжные магазины. Бывают эпохи натурального, свободного, правдивого развития народной литературы; но бывают эпохи и насильственного и лживого развития. В первой эпохе несколько замечательных и высоких дарований, одновременно и как будто случайно, сходятся и стоят в главе литературного движения. Они самовластно, и

вто же время законно, подчиняют себе общество, увлекают его, образуют и делают литературным. Тут и не слыхать сетований и скрежета зубов и перьев пред равнодушием общества, и холодностью его в трудах и наслаждениями ума. В такую эпоху и писатели довольны обществом, и общество довольно писателями. В другой, противоположной эпохе, крупных талантов нет: небо беззвездное; а в полумраке большое движение, чтобы не сказать большая беготня, возня, толкотня. Много, очень много пишется, много, слишком много читается; но проку мало: пишущие не знают сами, что пишут, читающие не понимают того, что читают. В атмосфере, в привычках, во всей обстановке общества нет ничего литературного; нет благорастворения воздухов, нет изобилия литературных плодов. Тогда и воздух тяжел и плоды как будто искусственные. Тогда возбуждаются и родятся фальшивые, ложные аппетиты. Толпа видается на эти несвежие, не сочные, непитательные плоды. Головоломная, или желудколомная наука обременяет, томит, расстраивает желудки, не приготовленные заранее в этой пище. Наука – дело святое, благотворное, но не всеми удобоваримое. Надобно пройти чрез долговременный искус, чтобы приспособить себя в полезному и надежному восприятию ее. А наука, брошенная зря и преждевременно на съедение всем и каждому, не обратится

вздоровую силу; напротив, смутит и уничтожит и те силы, которые даны были природою. Надобно и к Немцам быть справедливым. Если есть поговорка: что русскому здорово, то немцу смерть, – нельзя ли, в некотором отношении, переделать ее и так: что немцу здорово, то русскому смерть. Всмотритесь, вчитайтесь со вниманием в одни заглавия книг, и многого, что у нас пишется и печатается на потребление почтеннейшей публики. От одних заглавий зарябит в глазах и понятиях, – голову ошеломит. Умозрительные, философические, социальные, натуральные, допотопные, подземные, позитивные, и Бог весть еще какие – задачи

13

П. А. Вяземский. «Современные темы, или Канва для журнальных статей»

громоздятся одна на другую. Точно Русские читатели баснословные кентавры, точно хотят, ставя гору на гору, облегчить им путь, чтобы прямо залезть на небеса и взять их приступом! А большинству читателей ваших еще достаточно, чтобы прокладывали им дорогу по ровным местам. Научите их ходить, а уже после предоставьте им карабкаться и прыгать на горы, если на то сил у них хватит. Теперь что же выходит из этого преподавания и из этого учения? Школа взаимного вспомоществования и обучения невежеству, ибо невежество не есть одно натуральное неведение: невежество есть и худое, превратное накопление сведений худо набранных, худо расположенных и в одну кучку скомканных, и это невежество горше первого. Первое еще излечимо, второе – болезнь безнадежная. В первом случае многого не знаешь криво и бестолково. И этих конюшен царя Ожиаса никто, даже и сам Геркулес, не в силах очистить.

Как бы то ни было, неизвестно, какое действие произведет на умных людей это нашествие на Россию науки и дванадесяти языков; поумнеют ли они еще, или нет? Но подлежит ли сомнению, что немудрые, простые от него поглупеют, и уже поглупели? Они совершенно, что называется, сбились с панталыку. Они несчастные, не пропитанные наукою, а наукою испитые. Наука заела до плоти, до мозга костей малую частичку разума, которою наделила их природа. С позволения сказать, навьюченная наука для иных, что седло корове. Но корова добровольно не стала бы нести седло, а они чванятся и хорохорятся под седлом своим, и под бубенчиками и побрякушками, которые наука на них навешала. А чтобы возвратиться к Потье, с которого мы начали, скажем: вся беда в том, что мода на узкие панталоны в обтяжку. Этим модникам поневоле неловко в этих узких панталонах: они в них ни ходить, ни сидеть свободно не могут. Но охота пуще неволи. Глядя на передовых, которые обтянули себя до нельзя, они думают, что совестно же им оставаться в домашних шароварах. Вот они и пялят на себя науку, себе на мученье, а другим – на смех.

14

П. А. Вяземский. «Современные темы, или Канва для журнальных статей»

VIII

Еще одно сравнение также по литературно-портняжной части. Эта страсть захватывать, загребать науки, как можно скорее и подешевле, могла бы уподобиться прихоти человека, который, заказывая себе платье, предлагал бы сшить его из разных лоскутьев, выгодно купленных в лоскутном ряду. Платье, пожалуй, и будет, но какое? Арлекинское.

15

П. А. Вяземский. «Современные темы, или Канва для журнальных статей»

IX

За весьма редкими исключениями, так называемая нынешняя литература наша не жалует так называемой нашей аристократии, то есть нашего высшего общества. А спросит ее: почему она не любит? Она прямо не скажет того, а пустится в разные пустословные многоглаголания. Не берем на себя смелости нарушать тайну ее, и без дальних, с своей стороны, многоглаголаний, последуем осторожной ее сдержанности. Но позволим себе только одно объяснение: эта литература как-то слышала, что в прежней Франции было создано веками и историческими условиями какое-то среднее состояние, которое и сосредоточило в себе почти все богатства науки, высокого просвещения, изящных художеств. Это среднее состояние было домашним очагом, который почти исключительно освещал и согревал Францию, и даже разливал свет и теплоту далеко за пределы родного рубежа. Много лет вся Европа грелась у этого очага и любовалась блестящим пламенем его. Может быть, до слуха этой литературы – а почему и нет? – ведь слухом земля полнится – дошло, что некий француз, именуемый Сиес, издал, во время оно, брошюрку, под заглавием: Что такое среднее состояние? – все. Что было оно доныне? – ничего. Вот этой-то литературе, слышащей звон, но не знающей откуда он, и пришло в голову, что она именно и есть то состояние, которое играло во Франции столь второстепенную, но вместе с тем и столь преобладающую роль. Эта литература и хочет восполнить пробел в нашем общественном домоустройстве. Но увлекаясь своими благотворительными побуждениями, она забыла одну безделицу, а именно: что в нашем общественном порядке нет определенного и положенного места ни аристократии, ни среднему состоянию. Еще забыла она одно, что она в теперешнем составе вовсе не очаг ни света, ни тепла, и что образованность ее далеко не преобладательна. Все эти соображения пришли мне на ум при чтении Русского журнала: один из наших литературных Сиесов, говоря о романе, заключает следующим приговором: «впрочем, и то сказать, действие романа происходит в великосветском обществе, действующие лица светские люди, а эти люди и это общество едва ли могут служить предметом крупной драмы, даже в смысле личных интересов». Далее: «автор не наделяет самостоятельностью мысли и чувства таких людей (то есть великосветских), которые, по воспитанию и общественному положению, не могут иметь ни того, ни другого?» Вот что называется – коротко и ясно. Фельетонист, одним махом пера, уничтожает все великосветское общество и осуждает его на жизнь просто автоматическую. Не сомневаюсь, что он сам не только вхож в это высшее общество, но довольно обжился в нем и имел время изучить его: иначе не брал бы он на себя власти подвергнуть его такому строгому приговору. Но любопытно было бы узнать достоверно, в какие именно великосветские салоны проникал он и в которые из них перенес он свое судейское кресло? Мы и сами, в старые годы, маленько посещали эти великосветские салоны, и признаемся, мы приходим к заключениям совершенно противоположным. Мы думаем, что и в этом великосветском обществе может быть место роману, что эта почва в действительности и произрождала романы, – и не только романы, но внесла и несколько дельных и блестящих страниц в историю нашу. Но, чтобы решить, кто из нас прав: мы ли, или фельетонист, необходимо знать: о каких именно салонах говорит он и с сознательною опытностью. Вот справка, которую мы желали бы получить от него, чтобы беспристрастно и окончательно решить эту тяжбу. Впрочем, наш многоуважаемый противник выгоняет великосветское общество не только из области романа, но, за несостоятельностью, поражает он его таким же остракизмом и из самой истории. В той же статье намекает он об уяснении задачи, состоящей в том, чтобы доказать полнейшую непри-

годность высших классов общества, помочь великому народному бедствию 1812 года. Вот,

извольте видеть, в чем дело. Пожарских тут никаких ее было, едва ли были и Минины. А, вероятно, все дело благополучно управилось средним состоянием и народом.

16

П. А. Вяземский. «Современные темы, или Канва для журнальных статей»

X

Les beaux esprits se rencontrent. Другой, а может быть тот же bel esprit, – они все друг на друга так смахивают, и только маскируются под разными азбучными знаками, – что не скоро разглядишь их, – вспоминает в другом месте о какой-то достопочтенном профессоре. А что говорит этот профессор? Вот что он говорит: «Новая Россия далеко перед нами и мы живем пока в старой. А где в ней укрыться? Куда ни посмотришь – на север и на восток – все лес, да болота, а на юге – степь, да степь. Здоровая мысль, разумное слово, доброе дело – заглохнут в этом бесконечном пространстве.»

Не выписываем далее. Довольно и этого. И за это спасибо! Таким образом, по мнению профессора новой России, другого Вагнера будущей музыки, – прежней, старой России вовсе не было. Россия возрождается, или просто рождается только на подмостках кафедры его, да и то рождение будете трудное, долговременное; до новорожденной, – до новой России еще далеко. Одним почерком пера, или, правильнее, с одним поворотом профессорского языка, явствует, что все, что доныне почитали мы Россиею, было только обманчивое марево: что в действительности нет на Русском историческом горизонте ни Петра I, ни Екатерины II, ни Александра I; нет ни именитых святителей, проповедовавших слово Божие и братскую христианскую любовь; вера полководцев, нет мудрых и деятельных правителей; нет Ломоносовых и Карамзиных: все это старые бредни да сказки, призраки суеверного воображения. А доказательство тону, что все это фантасмагория, волшебный фонарь китайских теней, который принимали мы за историю, есть то, что профессор ее находит никаких следов лиц

исобытий на болоте севера и на степи юга. Хорош должен быть этот профессор! Хорош

иэтот, кто затвердил эти слова и повторяет их с благоговением, как заветное наречение верховной мудрости в назидание Русских слушателей и читателей!

Вот до чего могут люди договориться будто бы во имя прогресса! Какое невежество может достигнуть до высоты подобного лукавого мудрования?…

17

П. А. Вяземский. «Современные темы, или Канва для журнальных статей»

XI

Как-то дерзновенно, странно, страшно, грустно сказать, а Франции умственно нездоровится: нельзя же прямо сказать, что она глупеет. Это было бы обидно для всей Европы, которая более или менее, а все-таки продолжает настраиваться на диапазон ее.

Иного и обидеть можно, А Боже упаси того.

Как бы то ее было, острова не умела выдержать грозу, разгром, которые постигли ее в 1870 и 1871 годах. Этот удар, это падение как будто произвели сотрясение мозга ее. Французы, долго избалованные счастьем, богатые дарами природы в многими благоприобретенными сокровищами, часто готовые беситься от жира, не умеют устоять против невзгоды, против злополучия. Стоит им немножко прихворнуть, похудеть, они становятся в тупик. Пожалуй, они и от худобы могут иногда беситься: но это уже беснование недуга, немощи. Пруссия, побежденная, почти уничтоженная Наполеоном I, сосредоточилась, так сказать заперлась в бедствии своем: но в этом затворничестве, в этой школе горького испытания она перевоспитала себя, переобразовала, переродила себя. Мы знаем, какова вышла она из этого искупительного искуса. Россия, в свою очередь, не пропустила мимо глаз и ушей, мимо сознания, и совести уроков, преподанных ей Крымскою войною. У Французов уроки Провидения пропадают даром, – хуже того: они ожесточают их, отуманивают; под этими уроками добиваются последние их мужественные и доблестные силы; вздуваются, тухнут последние искры их некогда блестящего и пламенного очага. Французский ум более всех других умов смежен с безумием. Ум есть тоже счастье, а счастье есть тоже ум в своем роде. Все зависит от того, на какую сторону обернется медаль. У Французов лицевая сторона медали блистательна до ослепления, за то оборотная достойна сожаления, ниже всякой критики. Наполеон I, а с ним и Франция, были умны до Москвы. В Москве перевернулась их медаль,

ивсе грохнулось разом. Войска их и после хорошо и храбро дрались, но народный дух упал. Праздничная встреча союзников в Париже была дело постыдное: тут даже и ума не было, а полное затмение народного достоинства. Не так был принят Наполеон Москвою. А Французы все считают себя передовыми во главе просвещения и цивилизации. Цивилизация есть, так сказать, духовное здравие народа и государства. А какое тут здравие с периодическими припадками политических и социальных горячек…. Вот почти сто лет, как Франция беспрестанно меняет свои конституции, свою диету, своих лекарей, а все еще из болезни не выходит, все еще нет прочного здоровья, нет даже и примет скорого выздоровления. И поныне еще не знает она, что она: королевская ли монархия, империя ли, республика ли? И какая республика: консервативная ли, то есть охранительная, или разрушительная всего, что было,

ирадикально перепахивающая все бразды, всю почву прежнего порядка, для разравнения новых гряд, новых социальных слоев. Поди, ищи тут правды и каких-нибудь стихий порядка, в этой путанице понятий, стремлений.

Тьер, который дожил до семидесяти лет и более в правилах и чувстве, неприязненных к республике, вдруг, на старости лет, в одно прекрасное утро проснулся убежденным

иубеждающим республиканцем. И как выдумал он политическую загадку: le roi règne et ne gouverne pas, с которою похоронил он июльскую монархию, а временно и себя: так и ныне в виде лебединой песни, выпустил он фиоритуру: la république conservatrice. Но conservatrice чего: его президентства? Но и тут ему не удалось.

18

П. А. Вяземский. «Современные темы, или Канва для журнальных статей»

XII

Во дни временного президентства его, не дипломатические и не воинственные лавры Бисмарка смущали его и не давали ему спокойно спать: нет, тревожили и раздражали его кирасирский мундир и каска Бисмарка. Маленькое, тщедушное тело его так и просилось, так и рвалось в военный мундир. Но, прибегая в народной поговорке, позволим себе сказать: бодливой воров Бог рог не дает. А уж как бы хотелось ему победить. Как хотелось бы дай ему только каску, пустить в ход свои тактические и стратегические способности, сведения, гениальные вдохновения. Держись тут и сам Мольтке! Несдобровать ему. Как раз, отвоюет он завоеванные области, да еще прирежет на долю Франции лоскуток из зарейнских владений. Дай ему каску военную, и все дело в шляпе. Нельзя сомневаться, таковы потаенные помыслы Тьера в большинства Французов: я еще не встречал ни одного француза, который ее был бы под давлением и обольщеньем этого марева. А между тем никто и не думает залечивать ран Франции: восстановить силы ее нравственные и политические. Все разделены на несколько междоусобных станов; все, мечтая об отмщении над счастливым, но временным победителем, истощают все коренные и кровные силы свои в ошибках друг с другом в словопашных схватках, в устроении каверзов одной партиею другой. Никто из них не догадывается, а что еще хуже, не хочет думать о том, что эти увечья, эти ущербы, которые они друг другу наносят в своих поединках, падают язвами, пораженьями и утратами на самую Францию, уже и так изнуренную и расстроенную.

19

П. А. Вяземский. «Современные темы, или Канва для журнальных статей»

XIII

Тьер, как государственное, как историческое лило, далеко не Ришелье, тем более ее Вашингтон. Место его, театр его талантов, поприще славы его, тут, где он вырос и, так сказать, неминуемо наложил себя Франции, есть: оппозиция. В ней он первенствует часто врожденным и здравым рассудком, а еще чаще силою и ясностью речи своей. Никто в спорном вопросе не умеет, как он, выяснить мысль свою, облечь ее в удобопонятную для всех форму; так сказать, разжевать ее: другим остается только ее проглотить, не давая труда себе даже раскусить хорошенько, что проглотили. Дельцы оппозиции, если можно назвать их дельцами, скажем предводители, воеводы оппозиции редко являются великими государственными деятелями, когда случается им отбить власть у противников. Мы видели это в Фоксе, видим это и в Тьере. Ломщики не бывают строителями. Тараны сокрушают стены, а не воздвигают их. В доказательство государственной и политической несостоятельности Тьера можно привести два указания, не говоря уже о частых промахах и противоречиях, которыми были ознаменованы прохождения его чрез разные министерства, а особенно министерства внешних сношений. Мы уже упоминали о республиканской метаморфозе его, совершившейся несколько поздненько. Хорошо и благочестиво сознаваться в заблуждениях своих: что и говорить о том; но признаваться человеку на 75 году от рождения своего, что он более полувека ошибался, шел и вел отечество свое по ложному пути, не понимал требований и духа народа своего, но что в одно прекрасное утро, на пути к Дамаску, он внезапно услышал голос свыше, почувствовал осенившее его наитие и беспрекословно повинуется ему, и что вследствие того, он круто поворотил, или вернее сказать, перепрыгнул на другую дорогу, и в прыжке своем хочет увлечь всю Францию, – все это может быть очень похвально и назидательно в смысле откровенности и старческого отречения от заблуждений молодости и зрелых, и даже перезрелых лет; но, воля ваша, тут нельзя признать государственного человека; а разве смирившегося и кающегося грешника.

Другое указание также неоспоримо и победоносно. Тьер вместе с Беранже были долгое время рапсодами первой империи и Наполеона I. Последний песнями своими распространял в народе и подогревал легенды о славных днях и событиях павшей империи. Тьер,

всвоей истории консульства и империи, довел поклонение Наполеону до идолопоклонства, до какого-то фетишизма, шаманства. Никогда и нигде Французский шовинизм, – Французский, знай наших, – не доходил до лавой жаркой температуры. Мало того, что он почти обоготворил свой кумир, и пробудил в народе набожное сочувствие в нему, он еще вызвал этот кумир из отдаленной, поэтической и величественной могилы его и, так сказать, воплотил его снова в глазах народа на потеху парижанам – зевакам и обожателям всякого театрального зрелища. Это было род исторической и политической канонизации. Уж если Тьер не был восторженным Наполеонидом, то где искать его и кого им признать? Если он все это делал и не предвидел последствий, то он не был государственным человеком. Если он совершал все это сознательно, умышленно, то почему же встретил он неприязненно вторую империю

влице другого Наполеона, – империю, которую отогрел он за пазухою, которую высидел, выписал пером своим, застраховал именем и действиями своими? J'aime assez sa sauce, mais je n'aime pas le cuisinier, сказал он о Наполеоне III (довольно люблю соус его, но не люблю повара). Кажется, напротив: можно бы любить повара, но порицать соус его. Во всяком случае, не Тьеру бы говорить это: повар этот – есть дело рук его; он выкликал его на Францию. Многие причисляют Тьера к либералам и ставят его в их главе. Оно так, если судить о нем на скамье оппозиции; но, облеченный властью, как министр, или президент республики, он скоро разоблачался и являлся совершенно в ином виде. В статье о нем, впрочем писанной в хвалебном направления, один англичанин, говоря о президентстве его, сказал:

20

П. А. Вяземский. «Современные темы, или Канва для журнальных статей»

«можно только опасаться, что причину любви его к республике должно преимущественно искать в положении, которое он в ней занимает. Если это не так, то почему, напрягая все силы свои, чтобы ореспубликанить своих соотечественников, уделяет он на себя так много республики и так мало из нее им предоставляет? Во всей махине административной нет ни одного министерства, в котором не управлял бы он самолично и самовластно; все министры его почти не что иное, как подчиненные его и орудия, через которые приводит в действие приказания свои».

Видно, тут пресловутая аксиома его в стороне: королю не дозволяется, но президенту республики можно в одно брения и царствовать, и править.

Но доказательство, что он именно и исключительно рожден, вооружен и окреп для оппозиции, а не для правления – явственно истекает из него самого. Он много содействовал низвержению монархической власти, которой служил и которую выгодно было бы ему поддерживать; а когда верховная власть досталась ему самому в руки, он не сумел усидеть на своем царственно-президентском кресле. Оппозиция так глубоко вкоренилась к плоть и привычки его, что он и тогда оппозионствовал самому себе и подкапывался под власть свою.

21