9И тогда однажды ночью я услышал голос; он пришел издалека, и это был голос моей души. Она говорила: «Как ты далеко!»

Я: «Это ты, моя душа? Из каких высот и далей ты говоришь?»

Д.: «Я над тобой. Я отдельный мир. Я стала солнцеподобной. Я приняла семя огня. Где ты? Я едва могу найти тебя в туманах».

Я: «Я внизу, на мрачной земле, в темном тумане, который нам оставил огонь, и мой взор тебя не достигает. Но твой голос звучит ближе».

Д.: «Я чувствую. Тяжесть земли пронзает меня, сырой холод обволакивает меня, мрачные воспоминания прежней боли овладели мной».

Я: «Не опускайся в дым и тьму земли. Я хочу быть тем, кем я есть, работая здесь, чтобы оставаться солнцеподобным. Иначе я утрачу смелость дальше жить здесь, во тьме земли. Дай мне просто слышать твой голос. Я не хочу снова увидеть тебя во плоти. Скажи что-нибудь! Возьми слова из глубин, из которых, возможно, ко мне поднимается страх».

Д.: «Я не могу, ведь твой творческий источник бьет отсюда».

Я: «Ты видишь мою неуверенность».

Д.: «Неуверенный путь – хороший путь. На нем лежат возможности. Будь решительным и твори».

Я слышал рев ветров. Я знал, что птица поднимается выше, за облака, в огненном блеске распростертого Божественного.

10Я обратился к своему брату, моему я; он стоял печально и смотрел на землю, вздыхая, и лучше был бы мертв, ведь тяжесть невероятного страдания легла на него. Но голос возник во мне и произнес:

«Это трудно – принесенное в жертву повсюду – и ты будешь распят ради жизни».

И я сказал моему я: «Брат мой, как тебе эти слова?»

Но он глубоко вздохнул и простонал: «Они горьки, и страдание стало сильнее».

На что я ответил: «Я знаю, но это не изменится». Я не знал, что это было, ведь все еще не знал, что таило будущее (это случилось на 21 мая года 1914).

Переполненный страданием, я взглянул в облака и позвал свою душу и спросил ее. И услышал ее голос, счастливый и радостный, и она ответила:

«Со мной случилось много радостного. Я поднимаюсь выше, мои крылья растут».

Меня охватила горечь этих слов, и я вскричал: «Ты живешь кровью человеческого сердца».

Я услышал ее смех – или она не смеялась? «Для меня нет напитка приятнее алой крови».

Бессильный гнев охватил меня, и я воззвал: «Если бы ты не была моей душой, последовавшей за Богом в вечный мир, я бы назвал бы тебя ужаснейшей карой для людей. Но кто движет тобой? Я знаю, что божественность – это не человечность. Божественное поглощает человека. Я знаю, что это суровость, что это жестокость; тот, кто ощутил тебя в руках, никогда не смоет с них кровь. Ты меня поработила».

Она ответила: «Не злись, не жалуйся. Пусть с твоей стороны будут кровавые жертвы. Это не твоя жестокость, это не твоя суровость, это необходимость. Путь жизни усеян павшими».

Я: «Да, я вижу, это поле боя. Брат мой, что с тобой? Ты стонешь?»

Тогда мое я ответило: «Почему же мне не стонать и не жаловаться? Я загрузился мертвецами и не могу вынести их число».

Но я не понял мое я и потому сказал ему: «А ты язычник, друг мой! Разве ты не слышал, как сказано, предоставь мертвым погребать своих мертвецов?¹¹ Почему ты хочешь отяготиться мертвыми? Ты поможешь им, если будешь тащить их с собой».

Тогда мое я завыло: «Но я жалею павших, им не достичь света. Может, если я потащу их?»

Я: «Что это? Их души свершили столько, сколько могли. Затем они встретили судьбу. Это случится и с нами. Твое сострадание болезненно».

Но моя душа обратилась издалека: «Оставь ему сострадание, сострадание связывает жизнь и смерть».

Эти слова обожгли меня. Она говорила о сострадании, она, вознесшаяся вслед за Богом без всякого сострадания, и я спросил ее: