7. Этическое содержание ценностной картины мира субъектов культуры

Для понимания содержания гуманитарного образования следует определить, какие этические ценности важны для современного человека как субъекта культуры.

В современной науке сложились различные подходы к классификации ценностей: философский (ценности жизни и культуры – В. Тугаринов; удовольствия, жизненные, нравственные, эстетические, познания – Н. Гартман; ценности творчества, переживания, отношения – В. Франкл и др.); психологический (интеллектуальные, личностные, семейные – И. Котова, Г. Дмитриев, Е. Шиянов и др.); педагогический (творчество, нравственные, эстетические, гуманистические – Е. Бондаревская, И. Захарченко, Т. Комарова, В. Фоменко, Р. Чумичева и др.). Разнообразие трактовок понятия «ценность» обусловлено различиями в решении проблемы соотношения объективного и субъективного, материального и идеального, должного и сущего, что порождает многообразие подходов и направлений интерпретации понятия «ценность».

Наибольший интерес представляют работы, авторы которых признают в качестве ценностей некие феномены, относящиеся к идеальному бытию, трансцендентному миру. Такая позиция наиболее ярко выражена, на наш взгляд, в ценностных теориях И. Канта, Н. Лосского, Г. Риккерта. Однако утверждение о существовании объективных ценностей, принадлежащих идеальному бытию, указывает на наличие неких постоянных неизменных абсолютных принципов, имеющих универсальный характер, исходящих из императива долженствования.

В частности, ценность есть нечто всепроникающее, утверждал Н. О. Лосский, определяющее смысл и всего мира в целом, и каждой личности, и каждого события, и каждого поступка. Всякое малейшее изменение, вносимое в мир каким бы то ни было деятелем, имеет ценностную сторону и предпринимается не иначе как на основе каких-либо ценностных моментов и ради них. Все сущее или могущее быть и вообще как-либо принадлежать к составу мира таково, что оно не только есть, но еще и содержит в себе оправдание или осуждение своего бытия: обо всем можно сказать, что оно хорошо или дурно, что должно или не должно, следует или не следует, чтобы оно было, что оно существует по праву или против права (в неюридическом смысле этого слова)¹⁴⁶. Н. О. Лосский предпринял попытку построить ценностную модель на основании теистического персонализма, отстаивая понимание Бога как высшей «самоценности» (совпадение бытия и ценности), являющейся источником всего тварного ценностного мира.

Нетеистический аксиологический персонализм развивался М. М. Бахтиным, который видел в многообразии индивидов множество «неповторимо ценных личных миров», настаивая и на том, что между ними не может возникнуть противоречия, но скорее «диалог».

Другое направление представлено исследованиями, в которых ценности рассматриваются в качестве феноменов, относящихся к надсубъективной реальности. Такой подход к ценностям прослеживается в работах М. Вебера, А. Тойнби, П. Сорокина и др. Понимание ценностей как социальных норм или регуляторов поведения акцентирует их надличностный характер, между тем ценности – это, преимущественным образом, духовная интенция, это внутренний, эмоционально-освоенный ориентир деятельности человека.

Таким образом, анализ даже некоторых концепций убеждает, что формулировка конкретного определения феномена «ценность» и, соответственно, выявление единых философско-методологических принципов построения теории ценностей, выработка единого критерия типологизации различных видов ценностей невозможна.

Одним из первых, кто предпринял попытку деления ценностей на классы, является Н. Гартман, предложивший следующие типы ценностей: ценности удовольствия, целесообразности, красоты, нравственности, религиозные ценности. Наиболее типичным для отечественных аксиологов (О. Дробницкого, В. Тугаринова, C. Рубинштейна и др.) является деление ценностей на материальные и духовные.

Объединяющим моментом научных трудов, посвященных ценностным основаниям духовной жизни общества, становится восприятие «духовности» как возможности выйти за пределы узкоэгоистического бытия в служении общему социальному благу. Духовные ценности утверждаются как неотъемлемая составляющая менталитета нации.

Функции ценностей культуры, социально одобряемых и разделяемых большинством людей, весьма разнообразны: они являются и императивом, и ориентиром (этическим, эстетическим) в жизни как отдельного человека, так и целых поколений людей; выступают как механизм социального контроля и регуляции, а потому необходимы для поддержания социально-культурного равновесия в обществе; обеспечивают преемственность в развитии общества и непрерывность в развитии культуры.

В теории социально-культурной динамики, предложенной П. Сорокиным главным классификационным признаком социокультурных суперсистем названо мировоззрение, базирующееся на трех базовых ценностях (Вера, Разум, Красота) и соответствующих им трех формах познания истины – духовной (интуитивной), рациональной (идеалистической) и чувственной¹⁴⁷. Важно отметить, что, исследовав влияние социальных потрясений на поведение личности, П. Сорокин выдвинул «принцип поляризации», согласно которому тенденция к моральной индифферентности и рутинному поведению усиливается в периоды обострения общественных кризисов, когда большинство ищет гедонистическое удовлетворение, в то время как меньшинство ориентировано на альтруистическую, религиозную, духовную активность. Когда проходит социальное потрясение, поведение возвращается к прежнему «нормальному» распределению.

Многие исследователи признают, что отсутствие готовых способов трансляции ценностей культуры, необходимость поиска, создание новых способов связи поколений и разных культур – обстоятельство, с одной стороны, стрессовое, с другой – творческое, развивающее. Развитие культуры в современной России во многом определяется изменениями социально-экономических отношений, переоценкой и частичной девальвацией духовных ценностей общества и, как следствие, возникновением угрозы «разрыва» процесса передачи духовной культуры от старших поколений к младшим. Тотальная ориентация на бизнес может привести к изменению личностных установок в сторону ожесточения и усиления агрессивного и меркантильного начала, что является признаками отчуждения в культуре. Качественная трансформация ценностей выражается в изменении смыслового контекста нравственных ценностей, заключается в тенденциях двойной морали для «своих» и «чужих». Например, в советские годы филологи отмечали следующие языковые казусы: «у них – война, у нас – борьба за мир; у них интервенты, у нас – воины-интернационалисты; наши – разведчики, их – шпионы»¹⁴⁸. Сущностные характеристики «двойных стандартов» – непоследовательность, лицемерность.

Обладая двойственной природой, «двойные стандарты» возникают как неосознанно, так и осознанно. «Двойной стандарт» – это принципиальная вариативность подходов к оценке одних и тех же, либо аналогичных событий и явлений, обусловленная неосознанными субъективными причинами или осознаваемыми мотивами, чаще корыстного характера. В первом случае причиной «двойного подхода» к людям, явлениям, событиям является врожденная субъективность человеческого восприятия, субъективные сравнения относительного характера, а также действие подсознательной базовой установки «свой-чужой», которая разделяет людей в обществе на группы, формируя «двойные стандарты» в отношениях, при безусловном наличии пристрастий в пользу себя и группы «свои». Осознанное применение «двойного подхода» возникает в результате стремления субъекта или группы субъектов к получению какой-либо выгоды; черты, свойственные осознанной практике «двойных стандартов»: прагматизм, циничность, аморальность. Феномен «двойные стандарты» затрагивает существование диалектических противоположностей, этических понятий и явлений, во взаимоотношениях между которыми заложены противоречия: «добро-зло», «истина-ложь», «искренность-лицемерие», «справедливость-несправедливость», и т.п., – и как явление функционирует в соответствии с основным законом диалектики – единства и борьбы противоположностей. «В настоящее время, в эпоху постмодерна исчезает четкость различий между понятиями “добро” и “зло”, “правда” и “ложь”: что одним индивидом может быть расценено как “добро”, другим – воспринимается как “зло”. Подобное нечеткое понимание, как увеличивает субъективные основания для возникновения “двойных стандартов”, так и затрудняет их идентификацию»¹⁴⁹.

Называя два основных противоречия морали «универсализм – партикуляризм» (от лат. particularis – «частичный», стремление к частным моментам) и «Я – другие», Р. Г. Апресян рассматривает их как фундамент, над которым возвышаются ее базовые императивно-ценностные системы. «Если эти антитезы представить как координаты, то на пересечении координат и конституируются основные моральные принципы – наслаждения, пользы, личного совершенства и милосердной любви, каждый из которых знаменует момент (ступень) возвышения личности к моральному идеалу»¹⁵⁰.

Но никакой нравственный поступок, сколь возвышенными мотивами он ни вдохновлялся, нельзя признать поступком в собственном смысле слова, если он не соотносится с действительными интересами людей, если он не утилитарен. Вероятно, с этим связано и то, что современность принесла вместо иерархизации ценностей «горизонтализацию структуры». Культурологи отмечают, что современная социально-культурная практика формирует идеал «массового человека» как своего рода законченное, завершенное в самом себе образование без стремления к какому-либо внутреннему изменению и движению к диалогу с народной или высокой культурой. Массовая культура как доминирующая форма существования культуры сегодня питается случайными суждениями и оценками, равнодушна к вечным ценностям, приспосабливаясь к целям коммерческим, сиюминутным. Предпочтение отдается социальным стереотипам, мифам, недолговечным, но весьма эффективным модным поведенческим стандартам. Сознание массового человека можно охарактеризовать как дезориентированное. С чем это связано?

Система ценностей обыкновенно представляет собой иерархию, в которой ценности располагаются по нарастающей значимости, но изменение системы ценностей – закономерный, неизбежный процесс, так как развитие культуры происходит нелинейно, многообразно, и в этом многообразии залог устойчивости системы. Новая, формирующаяся иерархия ценностей соответствует новому складывающемуся типу культуры. Философ Б. Г. Соколов выделил двойственность декларируемых ценностей европейской культуры: «Во-первых, равенство. Но что, стоит за этим равенством? Равные права должны подкрепляться равными возможностями для их реализации. Механизм, который служит для реализации равенства, не обеспечен равными возможностями, и, соответственно, есть те, кто “равнее других” (Дж. Оруэл). Равенство, кроме того – лишь развертывание матрицы субъективизма, который и является истинной ценностью европейской культуры, т. е. той формующей причиной, которая реально организует механизм социального и культурного пространства. Субъективизм имеет еще одну инкарнацию – это крайний индивидуализм. Во-вторых, свобода. Но вот что понимать под свободой – произвол, осознанную необходимость или экзистенциальный порыв? Со свободой довольно трудно, ибо это то понятие, которое может стать из-за своей неопределенности и, возможно, неопределимости знаменем любого движения, любой культуры. Если же к свободе примыкает субъективизм, что мы можем наблюдать на примере европейской культурной традиции, то свобода преломляется в свободу конкуренции, в свободу диктата власть имущих элит и т. п. Наконец, братство. Но в отношении братства в условиях конкуренции говорить наверно наивно, это – лишь лозунг, не обладающий ни малейшим оттенком ценности. Подлинными ценностями европейской буржуазной культуры, культуры среднего класса являются субъективизм (и его схолии: индивидуализм, равенство индивидов, свободная конкурентная борьба и т. п.), и материальное мерило значимости (деньги). И это то основное, что несет в себе мораль среднего класса, класса “золотой середины”»¹⁵¹.

Динамика ценностей российской молодежи включает два механизма: преемственность и изменчивость. Какие ценности, значимые для современной молодежи, выделяют исследователи? В частности, В.Б. Овчинниковой выделено, что ценностное ядро современной молодежи составляют Добро и Свобода. Приоритетными ценностями остаются работа, деньги, досуг, дружба, семья, духовность, образование, воспитание, индивидуализм. Преемственность ценностей современного молодого человека заключается в процессе интериоризации социальных ценностей «отцов», которые не уходят из ценностной, иерархической лестницы современной молодежи, а приобретают противоречивый характер, сталкиваясь с современными реалиями российского общества¹⁵².

Рассмотрение вопроса о динамике культур и культурных ценностей продолжим тезисом отечественного философа Н. О. Лосского о мировой культуре как синтезе лучших достижений национальных культур различных народов, населяющих нашу планету: «Национальная культура приобретает известность во всем мире только тогда, когда ценности, развитые в ней, становятся достижением всего человечества. Культура мира, культура межнационального общения – результаты многовекового развития общечеловеческой истории»¹⁵³.

В круг современных направлений культурологического, культурно-антропологического исследования входит и изучение культурных типов личности. Современное понимание искусства также предполагает осмысление образов деятелей искусства, художников определенных эпох, генераций, направлений, связанных общим местом жительства и т.п. Один из возможных способов доступного старшекласснику обобщенного описания того или иного культурного момента – представление типологии его культурных деятелей, «культурных героев»¹⁵⁴.

И автор (писатель, поэт), и литературный критик, и персонаж произведения являют черты культурного героя эпохи. В качестве ключевых для «портретирования» нами выбраны концепты «культурный герой», «культурный тип», «социокультурный тип». Так как русская культура всегда была литературоцентрической (текстоцентрической), мы будем обращаться к литературным характерам и литературным типам как художественным отражениям не только замысла автора, но и культурного контекста эпохи, философии культуры эпохи.

Как утверждает Е.М. Мелетинский, культурный герой (с чертами первопредка и демиурга) и его комический дублёр – трикстер – центральные образы не только архаической мифологии как таковой, но и первобытного фольклора в целом. Это объясняется, во-первых, архаически-синкретическим характером указанных образов (они предшествуют отчётливой дифференциации религиозных и чисто поэтических сюжетов и образов) <...> Раздвоение на серьёзного Культурного героя и его демонически-комический отрицательный вариант соответствует в религиозном плане этическому дуализму, а в поэтическом – дифференциации героического и комического. Жанровый синкретизм сказаний о Культурном герое проявляется в том, что циклы мифов, связанных с именем Культурного героя, включают прежде всего этиологические мифы и элементарные виды сказок¹⁵⁵. Например, «художник – маргинал позднесоветской эпохи актуализирует романтическую печоринскую парадигму лишнего человека. И дело не только в том, что большинство из числа этих людей оказалось изгнанниками и изгоями в прямом и переносном смысле, а в том, что в последние годы советской власти самоощущение ненужности стало своего рода нормой, даже подчас модой»¹⁵⁶.

Следующая категория – «характер литературный» – образ человека, очерченный с известной полнотой и индивидуальной определенностью, через который раскрываются как обусловленный данной общественно-исторической ситуацией тип поведения (поступков, мыслей, переживаний, речевой деятельности), так и присущая автору нравственно-эстетическая концепция человеческого существования. Литературный характер являет собой художественную целостность, органическое единство общего, повторяющегося и индивидуального, неповторимого; объективного (некоторая социально-психологическая реальность человеческой жизни, послужившая прообразом для литературного характера) и субъективного (осмысление и оценка прообраза автором). В результате литературный характер предстает «новой реальностью», художественно “сотворенной” личностью, которая, отображая реальный человеческий тип, идеологически проясняет его»¹⁵⁷.

Следующая интересующая нас категория – «литературный тип» – (тип героя) – совокупность персонажей, близких по своему социальному положению или роду занятий, мировосприятию и духовному облику. Такие персонажи могут быть представлены в различных произведениях одного и того же или нескольких писателей. Литературные типы являются отражением тенденций духовного развития общества, мировоззрения, философских, нравственных и эстетических взглядов самих писателей. Распространение того или иного литературного типа может быть продиктовано «социальным заказом», то есть потребностью общества, читателей в изображении людей с каким-то устойчивым комплексом качеств¹⁵⁸.

Рассматривая «персонажную сферу литературного произведения» в ракурсе аксиологии (теории ценностей), известный литературовед В.Е. Хализев подчеркивает, что литературные персонажи могут представать не только «носителями» ценностных ориентаций, но и воплощениями, безусловно, отрицательных черт либо средоточием попранной, подавленной, несостоявшейся человечности. В частности, С. Бочаров говорил о герое «Шинели» как о «раздробленном» герое: это «существо, приведенное не только к абсолютному минимуму человеческого существования, ценности и значения, но просто к нулю всего этого». «Акакий Акакиевич не просто “маленький человек”. Он, можно сказать, еще “меньше” маленького человека, ниже самой человеческой меры». Антигероев Достоевского (слово это введено в обиход Ф.М. Достоевским в «Записках из подполья») называют «треснувшие я», «расщепленные субъекты», носители «разорванного сознания»¹⁵⁹.

Среди надэпохальных и интернациональных литературных «сверхтипов» В. Е. Хализев называет авантюрно-героический и житийно-идиллический сверхтипы (Таб. 6)¹⁶⁰.

Таблица 6. Литературные «сверхтипы»

Авантюрно-героический сверхтип

Житийно-идиллический сверхтип

Во-первых, твердо верит в свои силы, в свою инициативу, в способность добиться поставленной цели. Проявляет свою сущность в активных поисках и решительной борьбе, в приключениях и свершениях, и живет представлением о своей особой миссии, о собственной исключительности и неуязвимости. Персонажи стремятся к славе, жаждут быть любимыми, обладают волей «изживать фабулизм жизни», т. е. склонны активно участвовать в смене жизненных положений, бороться, достигать, побеждать... Своего рода избранник или самозванец, энергия и сила которого реализуются в стремлении достигнуть каких-то внешних целей. Сфера этих целей весьма широка: от служения народу, обществу, человечеству до эгоистически своевольного и не знающего границ самоутверждения, связанного с хитрыми проделками, обманом, а порой с преступлениями и злодействами... Во-вторых, это романтически настроенные бунтари и духовные скитальцы в литературе XIX-XX вв. – будь то гетевский Фауст, байроновский Каин, лермонтовский Демон, ницшев Заратустра либо (в иной, приземленной вариации) такие герои-идеологи, как Онегин, Печорин, Бельтов, Раскольников... Названные персонажи (Заратустра – знаменательное исключение) – как бы полугерои, а то и антигерои (Ставрогин у Ф.М. Достоевского). В облике и судьбах персонажей этого, так сказать «демонического», ряда обнаруживается тщета интеллектуального и прочего авантюризма, лишенного связей с нравственностью и культурной традицией большого исторического времени.... В-третьих, героико-авантюрному началу в какой-то мере причастны романтически настроенные персонажи, которые чужды какому-либо демонизму, верят тому, что их душа прекрасна, и жаждут реализовать свои богатые возможности, считая себя некими избранниками и светочами. Подобного рода ориентации в освещении писателей, как, правило, внутренне кризисны, исполнены горестного драматизма, ведут к тупикам и катастрофам. Герой романтической и послеромантической литературы (как в его «демонической», так и в «прекраснодушной» разновидности), сохраняя свою причастность авантюрно-героическому сверхтипу (ореол собственной исключительности, воля к масштабным обретениям и свершениям), предстал как симптом и свидетельство культурно-исторической кризисности и даже исчерпанности этого сверхтипа.

О родстве житийной святости и идиллических ценностей ярко свидетельствует прославленная «Повесть о Петре и Февронии Муромских», где «ореолом святости окружается не аскетическая монастырская жизнь, а идеальная супружеская жизнь в миру и мудрое единодержавное управление своим княжество. Персонажи подобного рода не причастны какой-либо борьбе за успех. Они пребывают в реальности, свободной от поляризации удач и неудач, побед и поражений, а в пору испытаний способны проявить стойкость, уйдя от искусов и тупиков отчаяния. Даже будучи склонным к умственной рефлексии, персонажи этого рода (например, лесковский Савелий Туберозов) продолжают пребывать в мире аксиом и непререкаемых истин, а не глубинных сомнений и неразрешимых проблем. Духовные колебания в их жизни либо отсутствуют, либо оказываются кратковременными и, главное, вполне преодолимыми (вспомним: «странную и неопределенную минуту» Алеши Карамазова после смерти старца Зосимы), хотя эти люди и склонны к покаянным настроениям. Здесь наличествуют твердые установки сознания и поведения: то, что принято называть верностью нравственным устоям. Подобные персонажи укоренены в близкой реальности с ее радостями и горестями, с навыками общения и повседневными занятиями. Они открыты миру окружающих, способны любить и быть доброжелательными к каждому другому. В становлении житийно-идиллического сверхтипа сыграла свою роль и сказка с ее интересом к ценному в неявном и безвидном, будь то падчерица Золушка или Иванушка-дурачок, или добрый волшебник. Герои житийно-идиллической ориентации характеризуются неотчужденностью от реальности и причастностью окружающему, их поведение является творческим при наличии «родственного внимания» к миру (М.М. Пришвин). Ростовы и Левин у Л.Н. Толстого, князь Мышкин и Макар Иванович, Тихон и Зосима у Ф.М. Достоевского. Турбины у М.А. Булгакова, Матрена А.И. Солженицына, ряд персонажей нашей «деревенской» прозы.

Категория «герой времени» складывалась, по мнению А. И. Журавлевой, в конце XVIII и первой половине XIX века в литературе романтизма, впервые осознавшем связь человека с историей, а гениальную формулу для обозначения героя такого типа – «герой нашего времени» – нашел М. Ю. Лермонтов¹⁶¹. Печорин рассматривается исследователями как звено в цепи развития литературного типа «странного человека»¹⁶². Б. Т. Удодов различает в этом типе странность, исключительность, внутреннюю близость к создателю, как следствие – субъективность изображения, приподнятость над повседневной действительностью, романтизацию в большей или меньшей степени: это «не демон и не ангел», а земной человек, представитель определенного, чаще всего современного общества. Именно романтизм породил термины «дитя века», «сын эпохи», «люди нашего поколения», «исторический человек», а писатели и критика воспринимали главных действующих лиц романтических произведений с позиции соответствия героя и эпохи. Впервые в истории искусства объектом изображения стали внутренняя жизнь, мысли и чувства, надежды и разочарования современного ему человека

В 60-е годы ХХ в исследователь Е. Н. Михайлова предложила под «героем эпохи» понимать образ, в котором «наряду со специфической ограниченностью эпохи воплощены и передовые тенденции времени»¹⁶³. Герой же исторического момента является наиболее ярким, сгущенно-типическим отражением существенных черт эпохи и потому личностью, возвышающейся над уровнем посредственности¹⁶⁴. Л. Я. Гинзбург предложила термины «эпохальный человек» – «человек, в котором сосредоточилась умственная энергия определенного исторического момента»¹⁶⁵ и «исторический характер» – реализация личности в исторически закономерных формах общественного сознания», «ориентация человека на тот или иной идеальный образ, уже существующий в общем сознании»¹⁶⁶.

Герой-Романтик жил не деятельностью (действительность не соответствовала его представлениям о том, что «должно было бы быть»), а сферой души, внутренней жизни. Если в общественной жизни человек не может выразить себя, то он выражает себя в рефлексии. Постоянная рефлексия, размышления о собственных чувствах, о собственных переживаниях, «суд над собой» – это следствие того, что человек бездействующий, только созерцающий начинает творить хотя бы собственную жизнь, так как невозможность найти для себя подобающую форму деятельности – это тоже разрыв «мечты» и действительности, идеального и реального, мыслимого и существующего. «Байронизм, – писала Л.Я.Гинзбург, – как это бывает с большими идеологическими движениями, стал предметом моды и обывательской фальсификации. Он был явлением чрезвычайно широкого охвата, исторически-закономерной структурой общественного сознания. Байронизм формировал людей, втягивая в свою орбиту подходящие характеры и вызывая в то же время механическое подражание»¹⁶⁷. Исследователем выделены две формы подражания: 1) ориентация на образец, стилизация поведения, лепка себя, обретение в собственном образе своих идеалов; 2) пустое, чисто формальное подражание форме, а не сущности, приводящее к симулякру.

Можно утверждать, что колыбелью интеллигента как социокульурного типа была эпоха романтизма. В частности, в основе двойного сознания интеллигенции лежит «дуализм самого познающего субъекта», «субъекта с раздвоенным этосом»¹⁶⁸. Жизненное целеполагание (понимание смысла жизни) зависит от этоса, этического самоопределения. Этическое самоопределение санкционирует те жизненно важные смыслы и ценности, к достижению которых следует стремиться, те нормы и эталоны, которыми нужно руководствоваться в практической деятельности, те добродетели, которые желательно культивировать, и те пороки, которых следует избегать. Именно этическое самоопределение отличает интеллигента от других культурных ролей.

«Основным фактором, обусловливающим групповую идентичность интеллигенции (осознание участниками своей принадлежности к группе, самокатегоризация в качестве ее представителей) является дискурс об идентичности. При этом формация интеллигенции обладает эмерджентными по отношению к совокупности индивидов свойствами, игнорирующими индивидуальные положительные характеристики, приписываемые интеллигентам (это находит отражение в социальных представлениях об интеллигенции)». Уровень системообразующего отношения – раздвоенность (дизъюнкции и конфликт сознания) и в то же время – попытка к осуществлению диалога, поиск объединяющих психологических ресурсов. Этот уровень представлен со-значениями / антиномиями, исходящими как возможные варианты мысли и действия из этих базовых составляющих: культура и цивилизация, хронотоп, реальность и миф, эволюционизм и революционизм, модернизм и традиционализм и т.д.¹⁶⁹

С одной стороны, по мнению культурологов и философов, массовая культура воспитывает инфантильных потребителей, неспособных к самостоятельному выбору, подверженных гипнозу рекламы, поддающихся манипулятивным действиям идеологизированных и коммерционализированных средств массовой информации.

С другой стороны, в современной культуре медленно, но формируется и диалогическое отношение человека к человеку, признание свободы своего партнера, его права на выбор ценностей, стратегий и тактик взаимоотношения с Миром, не всегда понимаемый окружающими.

Для иллюстрации теоретических положений мы будем обращаться к творческому наследию А. С. Пушкина, ибо, как писал Н. В. Гоголь в 1832г., «Пушкин... это русской человек в его развитии, в каком он, может быть, явится чрез двести лет». Мысль далее развита Б. Вышеславцевым: «Я не знаю более свободного ума в России, нежели Пушкин <...> Пушкин принадлежит к тому типу людей, которые не желают ни управлять, ни быть управляемыми, свободны от похоти господства и от похоти лакейства. Вольность Пушкина есть наша вольность, а наша вольность есть всемирная вольность (...) Пушкинисты исследуют Пушкина исторически: его характер, его жизнь, его среду, его поэтическое хозяйство. Все это бесконечно ценно, но все это смотрит в прошлое, тогда как сам Пушкин смотрит в будущее и даже в вечное»¹⁷⁰.

Для многих деятелей культуры высшим «выражением русского человека в его развитии» стал А. С. Пушкин, а вся его жизнь – процесс самоактуализации личности как человека культуры. И его строки звучат как эпифа́ния – зримое или слышимое проявление некоей силы, прежде всего божественной или сверхъестественной, внезапное озарение, прозрение. По точному наблюдению Д. Мережковского, потребность «высшей свободы» привела Пушкина к «столкновению с русским варварством, менее страстному и бурному, чем его политические увлечения, но более глубокому и безысходному, – столкновению, которое было главною внутреннею причиной его преждевременной гибели. Многозначительны в устах Пушкина следующие слова, даже если они вырвались в минуту необдуманного раздражения: ”Я, конечно, презираю отечество мое с головы до ног, но мне досадно, если иностранец разделяет со мной это чувство” (Письмо к Вяземскому из Пскова, 1826)»¹⁷¹. Для убедительности достаточно вспомнить стихотворение А. Пушкина:

Не дорого ценю я громкие права,

От коих не одна кружится голова.

Я не ропщу о том, что отказали боги

Мне в сладкой участи оспоривать налоги,

Или мешать царям друг с другом воевать;

И мало горя мне, свободно ли печать

Морочит олухов, иль чуткая цензура

В журнальных замыслах стесняет балагура.

Всё это, видите ль, слова, слова, слова.

Иные, лучшие мне дороги права;

Иная, лучшая потребна мне свобода:

Зависеть от властей, зависеть от народа –

Не всё ли нам равно? Бог с ними.

Никому

Отчета не давать, себе лишь самому

Служить и угождать; для власти, для ливреи

Не гнуть ни совести, ни помыслов, ни шеи;

По прихоти своей скитаться здесь и там,

Дивясь божественным природы красотам,

И пред созданьями искусств и вдохновенья

Трепеща радостно в восторгах умиленья.

– Вот счастье! вот права...

(Из Пиндемонти. 1836)

Дальнейшее утверждение Д. Мережковского: «Пушкин – поэт такого народа, только что проснувшегося от варварства, но уже чуткого, жадного ко всем формам культуры, несомненно предназначенного к участию в мировой жизни духа»¹⁷² – не теряет актуальности и сегодня (участие в мировой жизни духа).

Этическое саморазвитие личности невозможно без эстетического освоения действительности. В большей степени, чем другим эстетическим категориям, этическая оценка присуща категориям «низменное» и «возвышенное». Низменное – эстетическая категория, характеризующая эстетическую ценность предметов и явлений, которые обладают большой отрицательной общественной значимостью и таящее в себе угрозу для общества и личности; крайняя степень безобразного, чрезвычайно негативная ценность (милитаризм, тоталитаризм, фашизм, подлость, обман, разврат и т.д.). Низменное напрямую связывается с силами зла, с ним напрямую связана сфера несвободы человека, его зависимость от стихийных природных и общественных сил, социальная и психологическая или психофизиологическая зависимость.

Соотносительной с категорией низменного является категория возвышенного. Возвышенное обнаруживает двойственную природу человека: оно подавляет человека как физическое существо, заставляет осознать свою конечность и ограниченность, но одновременно возвышает его как духовное существо, пробуждает в нем сознание нравственного превосходства даже над физически несоизмеримой и подавляющей его природой¹⁷³. Если прекрасное – сфера свободы, то возвышенное – сфера несвободы, соединяющая страх и восторг¹⁷⁴. Именно несвобода сопрягает низменное и возвышенное с этикой, ставя человека в ситуацию нравственного выбора: оправдание страха, малодушия и тщеславия, или воспевание героики, романтики, жертвенности и подвига.

Контрольные вопросы:

1. Охарактеризуйте особенности гуманитарной сферы гуманистической личности с опорой на целостный подход к культуре.

2.Объясните, как вы понимаете концепты «культурный тип», «герой эпохи», «культурный герой».