Текст № 7 о «Гамлете» (продолжение)

Гамлет в общем бездействует. Он не выполняет задуманного им плана действия. И в этом заключен глубокий смысл. Современные сторонники активного Гамлета всячески хотели бы подтолкнуть его на такие действия, они видят оправдание его в том, что он все-таки вел борьбу с королем. Но ведь атмосфера была такой подлой, что человек, который начинал действовать и стремился добиться успеха, сам должен был соприкоснуться с этой подлостью, учитывать ее, проникнуться ею. Борьба Гамлета против короля фактически могла вылиться только в борьбу за личную власть. Для того, чтобы победить в этой борьбе, надо было применять те подлые методы, которые были приняты, барахтаться в той грязи, в которой барахтаются король Клавдий, Полоний, Гильденстерн и Розенкранц. И Гамлет уклоняется от действия. Но порой какими-то лихорадочными вспышками в Гамлете прорывается активность. Гамлет начинает действовать, и тогда выясняется, что он сам может творить зло. Вспомните его отношения с Офелией.

Тургенев называл Гамлета «эгоистом». Многие считают такой эпитет оскорбительным для Гамлета. Но ведь Гамлет пренебрег судьбой Офелии и, преследуя свои цели, словно мимоходом выбросил ее из жизни. Гамлет разговаривает с хрупкой девушкой грубо цинически, колет ее своими остротами, а потом фактически губит ее. В судьбе Офелии словно повторяется судьба Гамлета. Офелия сошла с ума потому, что Гамлет, человек, которого она любила, убил ее отца. Поэтому Гамлет хорош не тогда, когда он действует, а когда он размышляет или выступает как сатирик, как обличитель. Он бичует грехи общества, бичует под маской шута и сумасшедшего. Если жизнь общества основана на лицемерии и лжи, то именно люди, пренебрегающие общественными связями, шуты и сумасшедшие, имеют возможность говорить правду. Правду говорил безумный Лир. Правду говорил и его шут. Правду говорил и Дон-Кихот, одновременно и шут, и безумец. Гамлет изображает из себя шута и сумасшедшего и говорит правду. Но за шутовством Гамлета скрывается трагедия. Это трагедия ума.

Текст № 8 Наследие Эразма

Есть имена писателей и мыслителей, которые незабвенны потому, что незабвенны их произведения, почитаемые каждым новым поколением людей и в каждую новую эпоху обретающие дополнительное значение и смысл. Таков, например, Шекспир. Разные эпохи и разные поколения по-своему читали и понимали Шекспира. Классицизм с его канонами морализирования, единством сюжетных линий и рационализмом, романтизм с его эмоциональной контрастностью, слоговой приподнятостью и тенденциозной философичностью, современный реализм с его углубленно-обостренным интересом к психологичности и внутренним конфликтам личности и общества — у каждого из них свое видение Шекспира, свой Шекспир. Его произведения, являвшиеся зеркалом своей эпохи, стали зеркалом и последующих эпох. Такое многократное преломление, такое спектральное разложение переживают все большие творения подлинного искусства и подлинной мысли. Это их великая тайна и великое достоинство.

Но есть литературная слава и другого рода. Иногда имена писателей как бы отрываются от их многогранного творчества, от которого доходит до последующих поколений лишь одно- два произведения, но они остаются знаменательным символом эпохи или символом тех художественных и интеллектуальных традиций, которые были этими писателями заложены и которые, пройдя сквозь испытания времени, обогащенные и развитые другими поколениями, составляют неотъемлемый компонент духовной культуры человечества.

Именно таково имя Эразма Роттердамского, в настоящее время «более знаменитого, чем известного писателя». Эразм Роттердамский (1466—1536), некогда литературная гордость и слава своего времени, неутомимый популяризатор античной мысли, автор многочисленных сочинений в стихах и прозе, работ на филологические, этические, педагогические и религиозные темы, известен сегодня лишь благодаря своей «Похвале Глупости» — шуточному сочинению, содержащему парадоксальное доказательство того, что в человеческой жизни все в конечном свете подчинено прихоти Глупости, и вместе с тем язвительной сатире почти на все сословия и институты средневековой феодальной Европы. Написанное в форме монолога, произносимого Глупостью, восторженно поющей самой себе дифирамбы..., оно содержит многочисленные гротескные наброски типажей современников. Купцы и монахи, правоведы и философы — схоласты, грамматики и поэты, диалектики и риторы, короли и придворные, богословы и епископы, кардиналы и римские папы длинной вереницей дефилируют здесь перед читателями, демонстрируя неразумность своего существования и каждый — особую форму присущей ему глупости.