Новая стратегия

В новых условиях в промышленно развитых странах преобладают малодетные семьи. Во второй половине XVII века несколько европейских северных народов (англичане, затем голландцы и французы) встали на путь промышленной революции, которая позднее в тех же странах переросла в научно-техническую. Этот путь занял у них три столетия - довольно долго в сравнении с жизнью одного поколения. Эти народы все изобретали и внедряли сами, они успевали приспосабливаться к ими самими создаваемым новым условиям. По мере постепенного развития гигиены и медицины детская смертность снижалась, продолжительность жизни росла, и рост популяции могла обеспечить более низкая рождаемость. В результате и рождаемость постепенно сокращалась, популяции переходили к К-стратегии. Англичане, голландцы, французы испытали демографический взрыв в XIX веке, и он был у них несильным. Вставшие на тот же путь, но несколько позднее немцы, шведы, прибалты, русские прошли период более сильного демографического всплеска позднее, в начале XX века. Теперь те и другие находятся в стадии стабилизации численности, и рождаемость у них низкая. У народов, вставших на этот путь еще позднее (испанцы, грузины, японцы), демографический взрыв завершается в наше время.

Но многие теряются, видя некий парадокс в том, что стремительный рост населения Земли происходит благодаря развивающимся странам Индокитая, Ближнего Востока, Африки, Латинской Америки, Китая, Индии, в Средней Азии, отнюдь не благополучным по уровню жизни. Как такое получилось? Ведь экономически он многим из этих стран невыгоден. Рост населения съедает прирост продукции, и жизненный уровень, исходно низкий, растет медленно или даже снижается. Внешне создается впечатление, будто нехватка пищи и голод, наоборот, стимулируют рождаемость - как бы против всех биологических законов. Для биолога, знающего, что механизмы, регулирующие рождаемость в популяции, изменяются медленно, здесь нет ничего необъяснимого. Эти народы встали на путь научно-технической революции последними и недавно, причем они не сами все изобретают, а заимствуют плоды прогресса, к тому же очень быстро и не в той последовательности, в какой те были открыты.

Например, в Европе первую вакцинацию - единственно надежную защиту от грозной детской болезни – оспы - начали делать в XVIII веке. Понадобилось 200 лет упорных поисков, чтобы, побеждая последовательно дифтерит, скарлатину, туберкулез, корь, победить наконец (всего лишь 60 лет назад) полиомиелит - последнюю массовую заразную детскую болезнь. Детская смертность, а следом и рождаемость в Европе сокращались постепенно и плавно. Созданные на основе успехов медицины программы всеобщей вакцинации детей удается осуществить в развивающихся странах за несколько лет. Это самая дешевая, эффективная и гуманная помощь. Реализация такой программы сразу снижает детскую и юношескую смертность в южных популяциях с высокой плотностью населения во много раз. В результате, если вчера еще, как и тысячи лет назад, в семье из 6-11 детей умирало 4-9, то сегодня большинство из них живы. Высокая рождаемость, вчера жизненно необходимая в таких популяциях для компенсации высокой детской смертности, сегодня вдруг стала избыточной. Но рождаемость не смертность, ее не изменить прививками в одночасье. Она контролируется биологическими механизмами, очень сложной популяционной системой, поддержанной бытом, традициями, религией. Популяции требуется время, несколько поколений, чтобы привести рождаемость в соответствие с новым уровнем смертности. И в течение этих лет будет происходить демографический взрыв, даже если он не выгоден популяции, обгоняет рост продуктов питания.

Развитые народы не следует осуждать за развивающиеся проблемы, порожденные демографическим взрывом: они сами их дестабилизировали, дав, пусть и из самых лучших побуждений, слишком сильно действующее лекарство, да еще в лошадиной дозе. Народы Средней Азии находятся сейчас в фазе демографического взрыва по тем же причинам резкого снижения традиционно высокой детской смертности. К сожалению, она там в последнее время начала расти. Это не только ужасно само по себе, но опасно еще и тем, что на рост детской смертности такие популяции сразу отвечают повышением рождаемости. Взрыв в таких условиях может длиться долго.

«Бедность» и «богатство» - понятия расплывчатые даже в экономике и социологии. Для эколога они вообще непригодны, а демографам мешают понимать простые законы природы. Вот уже второе столетие, со времен Мальтуса, они силятся понять: бедность порождает многодетность или многодетность порождает бедность? Всем должно быть понятно, что между таким субъективным и кратковременным состоянием, как бедность, и таким долговременным популяционным ответом, как рождаемость, строгой причинной связи просто не может образоваться.

В стабильных популяциях рождаемость приведена в соответствие со смертностью - высокой или низкой. Материальное благополучие, если часть средств употребляется на снижение смертности (причем успешно), создает предпосылки к снижению рождаемости, к переходу от R-стратегии к К-стратегии. Передовые в техническом отношении народы живут в достатке. Но их достаток - не прямое следствие их низкой рождаемости. Кувейт, Южная Корея, Тайвань за одно поколение достигли высокого уровня жизни на фоне сохранения традиционно высокой рождаемости. Нужно время, чтобы рождаемость в этих странах пришла в соответствие с новым низким уровнем смертности, достигнутым благодаря экономическим успехам.

Многие малочисленные народы севера Азии и Америки имели исходно невысокую смертность (вследствие изоляции от заразных болезней) и невысокую рождаемость. Заселение их земель другими народами привело к резкому увеличению детской смертности. Рождаемость оставалась низкой в течение нескольких поколений, да и сейчас она еще у многих таких народов недостаточна для покрытия смертности, и их численность снижается. Эти народы никогда не слыли богатыми, но рождаемость у них была невысокой. В условиях высокой плотности населения, при бедности, напротив, высокая рождаемость неизбежна, чтобы компенсировать высокую смертность. Медленное реагирование рождаемости на изменившиеся условия жизни и новую смертность особенно видно в США. Здесь у недавних эмигрантов из стран с высокой смертностью - Латинской Америки, Азии, Африки - высокая рождаемость сохраняется в течение двух-трех поколений, постепенно приближаясь к рождаемости эмигрантов из развитых стран и их потомков. У коренного населения - индейцев - рождаемость, напротив, долгое время была ниже, чем у эмигрантов, но в отличие от них росла.

Попытайтесь понять, почему биологи против государственного регулирования рождаемости. Они возражают потому, что это регулирование является вмешательством и в частную жизнь, и в биологические популяционные механизмы, причем, как правило, совершенно некомпетентным. Из того, что каждый человек может (и мог всегда) сознательно контролировать свою плодовитость, еще не следует, что и на популяционном уровне все так же просто, и мы можем сознательно контролировать численность человеческих популяций и человечества в целом. Плодовитость популяции контролируется популяционными механизмами, действующими помимо (зачастую и вопреки) нашего коллективного сознания. Действие этих механизмов верное, беда лишь в том, что в наше быстрое на перемены время они срабатывают медленно. Показательно не только то, что все программы искусственного воздействия на рождаемость оказались недейственными, но и то, что они вызывают отчаянный протест в тех народах, над которыми такие эксперименты проводят.

Все попытки искусственного стимулирования рождаемости у народов со стабильной или снижающейся численностью не дали результатов. В печати время от времени сообщается, что с помощью экономических мер или самого грубого вмешательства государства в личную жизнь в той или иной стране удалось повлиять на рождаемость. Но потом оказывается, что это была либо заведомая ложь, либо естественная флуктуация рождаемости, либо кратковременно удалось поймать в ловушку небольшую часть населения.

Численность французов стабилизировалась около ста лет назад. С тех пор в стране неоднократно проводили кампанию стимуляции рождаемости. Были и призывы, и запугивание отстать от других народов, и материальные стимулы, и уголовная ответственность за аборты, и запреты на противозачаточные средства, - а французов все столько же.

В Румынии проводилась предельно жесткая стимуляция рождаемости - и тоже безуспешно. Не дали результата и попытки снижения рождаемости у народов, находящихся в состоянии демографического взрыва. В Китае крайне жесткая программа искусственного ограничения рождаемости дала (при правильном анализе) пренебрежимо малый результат, который был полностью снят вспышкой размножения в последние годы, последовавшей сразу вслед за ослаблением кампании.

В Индии подобная по цели программа включала все возможные в наше время методы. Она тоже не дала результата. А когда ее попытались усилить массовой принудительной стерилизацией мужчин, взрыв негодования привел к уходу в отставку премьер-министра Индиры Ганди. Кстати, этот пример показывает «научный» уровень творцов таких программ: они даже не понимают, что в популяциях плодовитость женщин не зависит от числа способных к размножению мужчин, которых всегда избыток.

Пример нашей страны (где негласно применялись косвенные методы стимуляции рождаемости - пропаганда, награждение многодетных матерей, материнский капитал, запреты на аборты, непродажа эффективных противозачаточных средств, пособия матерям-одиночкам, внеочередные квартиры многодетным и т.п.) очень показателен. Одни и те же стимулы кратковременно повышали рождаемость у тех народов, у которых она и так высока (в Средней Азии, например), но не влияли на народы со стабильной численностью (русские в России) и не останавливали снижение численности у прибалтийских народов.

Нужны не принудительные программы, а должны быть созданы такие условия в обществе, при которых каждый человек максимально свободен от других в решении, сколько ему иметь детей, обеспечен соответствующей информацией с детства, и ему доступны все современные средства, как препятствующие зачатию, так и способствующие.

Совсем иные мотивы у тех, кто в период демографического взрыва на Земле требует стимуляции рождаемости. Кто ратует за это? Националист, ибо для него не своя нация - нелюди, пусть их будет меньше, а своих больше. Милитарист, ибо чем больше детей, тем больше может быть армия, тем больше генеральских мест. И придворный демограф, который обещает за счет прироста рабочих рук заткнуть дыры в экстенсивной экономике. Последний отчасти прав, но он забывает, что в условиях надвигающегося сокращения ресурсов эти руки не на что будет употребить.

Предсказывать будущую историю человечества - занятие антинаучное. Но будущее человека как биологического вида более предсказуемо: экологический кризис и снижение численности неизбежны. В рамках этих двух ограничителей эколог может предполагать несколько сценариев, основанных на тех же процессах, которые наблюдаются в разных местах Земного шара и сейчас.

Уже готовые перейти в состояние коллапса высокоразвитые популяции станут, сохраняя хороший уровень жизни, плавно снижать свою численность путем небольшого снижения рождаемости. Другие популяции будут, сокращая сельское население, коллапсировать в городах, для которых свойственна низкая рождаемость (о чем было сказано выше). В третьих популяциях усилится расслоение на верхушку общества, удерживающуюся на приемлемом уровне жизни, и прозябающие в полуголодном существовании коллапсирующие массы. В последних популяциях возможны голод, эпидемии, образование инвазирующих групп, а отсюда не исключена возможность опустошительных межнациональных и гражданских войн. Если бы этим народам была оказана правильная помощь со стороны высокоразвитых, они коллапсировали бы в более мягких условиях. Но удастся ли человечеству перед лицом экологического кризиса действовать слаженно - судить не биологу.

Мы видим, что легче всего пройдут коллапс популяции, развитые в техническом отношении, с низкой рождаемостью. Они уже многие десятилетия находятся либо в состоянии очень слабого прироста численности, либо сохраняют ее на одном уровне, либо даже слегка сокращают. У таких народов существует определенный процент женщин, имеющих много детей или не имеющих их вовсе, но большинство рождают по два, реже одному ребенку за жизнь. Если (при сохранении той же доли многодетных и бездетных матерей) установка большинства незначительно сдвинется (чаще один ребенок, чем два), то популяция начнет плавно сокращаться, причем может делать это довольно быстро. При среднем числе детей чуть больше одного (это «чуть больше» должно быть равно детской и репродуктивной смертности) популяция будет сокращаться на 2% в год (за счет естественной смертности в старости) или вдвое через каждые 35 лет. В течение 100 лет численность человечества при таком сценарии сократилась бы в 10 раз, до 700 миллионов, и произошло бы это не более заметно, чем современный рост численности, имеющий такие же темпы. Биологическая стратегия коллапса не апокалиптична, если не будут реализовываться небиологические сценарии.

И еще всех нас волнует: сохранится ли цивилизация при такой низкой численности. Но уровень цивилизации зависит не от численности людей, а от плотности их в очаге цивилизации. Величайшие открытия науки и техники, высочайшие достижения культуры человечество создавало, имея численность популяций, которая нам сегодня кажется невероятно малой. Не говоря уже о древних Греции, Риме или Китае, даже во времена Шекспира, Ньютона или Петра I на Земле жило не более 500 миллионов людей, а цивилизованных - и того меньше. При современных (а тем более будущих) средствах коммуникации люди, в отличие от прежних времен, не будут чувствовать себя разделенными большими расстояниями.

Разум

Ученые установили, что в одних случаях биологический фон сильно влияет на наше поведение, в других - много слабее, а в остальных так незаметно, что им можно и пренебречь. Считать, что человек полностью находится во власти врожденных программ, столь же неверно, сколь неверно и отрицать это. Вопрос «люди мы или животные» так же неправомочен. Нам, как биологическому виду, досталось в наследство очень много инстинктивных программ. Большинство из них совершенно необходимо и никакого протеста не вызывает (вспомним врожденные запреты, основу нашей морали). Другие устарели или ослабились, какие-то нас не украшают, и с ними мы боремся как можем. И с помощью других врожденных программ, и с помощью разума.

Откуда взялся разум? Пока мы изучаем только человека, т.е. самих себя, разум кажется нам чем-то огромным и совершенно самостоятельным. Но, обратившись к инстинктивным программам поведения животных, мы видим, что начинал он с весьма маленькой и скромной роли. Мы видим, как в нескольких независимых эволюционных линиях, приведших к головоногим моллюскам, членистоногим и позвоночным животным, естественный отбор постепенно расширял эту роль.

Разум начинал со скромной службы. Разум и врожденные программы существуют не для борьбы между собой, а для взаимодействия. У всех животных во многих программах предусмотрена их корректировка, отведено место для произвольного поведения. Сознание и возникло для этой цели. Например, когда мы идем по тропинке (дороге), программы-автоматы обеспечивают движение, предоставив сознанию заниматься чем угодно. Но перед глубокой лужей на дороге они запрашивают сознание: «сделай оптимальный выбор из вариантов: прыгнуть, обойти, перейти вброд или придумать что-нибудь оригинальное». Выбор сделан, лужа позади, и автоматы опять не нуждаются в сознании.

У нас имеется странная иерархия: подсознание бесцеремонно обрывает и переключает сознание, как только в нем, сознании, появится необходимость. Сознание же не может запрашивать подсознание. «Яйца курицу не учат». В процессе эволюции позвоночных животных роль сознания, которая поначалу была вспомогательной, все более расширялась и усложнялась. В конце концов получились настолько сложно организованные машины, что они стали сами ставить себе задачи и решать их «в свободное от работы время». Это наглядно демонстрирует мир «интеллектуальных животных» (млекопитающих и птиц), прекрасно сочетающих врожденное поведение с разумными действиями.

Человекообразные сделали еще большую ставку на интеллект, и это оказалось не очень удачным: все они малочисленны, занимают маленькие ареалы и близки к вымиранию. Эволюционная линия людей со своей гораздо большей ставкой на интеллект миллионы лет влачила еще более жалкое существование, и все ее виды вымирали один за другим, невзирая на увеличение объема мозга. Слишком долго и слишком многому каждая особь должна была учиться самостоятельно и путем подражания. В то же время более выдающиеся достижения отдельных особей или групп быстро утрачивались и забывались, прогресса не было.

Успех пришел только к человеку разумному. Почему? Его спасла речь. Она позволила быстро обучаться, накапливать знания и передавать их следующим поколениям во все возрастающем объеме. Внегенетическая передача информации стала значить больше, чем генетическая.

Опора на речь сыграла с человеком и совершенно неожиданную шутку: он начал выходить из-под созидательного влияния естественного отбора, поскольку отбор идет по генетической информации. А раз она второстепенна, отбор бессилен ее улучшить.

Речь сыграла огромную роль в усилении интеллектуальной эффективности мозга. Оказалось, что язык речевых символов более удобен для мозга, чем внеречевое мышление, общее с животными. С переходом на языковую основу возможности того же мозга колоссально возрастают. Так разумному человеку удалось протиснуться через «узкое горлышко», в котором застряли человекообразные обезьяны, а австралопитеки и остальные виды человека вымирали. Позднее произошло соединение языка и мышления и их взаимное оплодотворение. Ранее была долгая параллельная эволюция мышления без языка и языка без мышления. И это ученым-этологам не с кем сравнивать, так как речи, как системы, обслуживающей отвлеченное мышление, нет ни у кого, кроме человека.

В этой связи биологи могут предостеречь гуманитариев от ошибок, связанных с недопониманием того, что может естественный отбор - создатель речи, а чего - не может. Язык, в отличие от речи, есть не только у человека, но и у многих животных, есть он и у вычислительных машин. Изучая языки животных и то, как и для чего они их используют, мы можем найти кое-какие свидетельства по темному вопросу «как творила эволюция» у отдельного вида свой вариант языка вида из кусочков мозаики.

У общественных насекомых язык достаточно сложный. С его помощью пчела-разведчица кодирует информацию о том, где находится источник нектара и «вытанцовывает» сообщение перед рабочими пчелами в улье, а те раскодируют информацию и, пользуясь ею в полете, находят цветущее растение по описанию, данному разведчицей. Объем сообщаемой разведчицей информации равен тому, который сообщает женщина своим подругам-сослуживицам после похода по магазинам. В основе языка общественных насекомых лежит некий логический и синтаксический скелет, врожденная матрица, на которую в заранее предусмотренных местах размещается набор символов, изменяемых в зависимости от конкретной ситуации. Врожденные логические матрицы лежат в основе языков и других животных, но не столь сложные, как у пчел.

У человека этих матриц огромный набор. Они заполняются содержанием, когда совсем маленький ребенок запечатлевает речь окружающих его людей, прежде всего матери. Наш мозг отличается от мозга пчелы и других животных емкостью и сложностью врожденных матриц. И конечно, их конкретной формой. Обучаемое человеческой речи или ее машинным аналогам животное исходно очень ограничено в овладении речью не потому, что оно «вообще» много глупее нас, а из-за того, что у него нет соответствующих матриц, ему нечем учиться языку. Способность без видимого труда овладеть в раннем детстве родной речью - не личная заслуга особи, а дар, доставшийся ей от предков. Этот дар создавал отбор, и процесс этот был явно очень длительным.

Некоторые виды птиц, помимо врожденных сигналов, применяют для освоения видовой песни запечатление. Маленький, беспомощный птенец слушает в гнезде песню отца и «впечатывает» ее в новообразующиеся структуры одного из полушарий головного мозга. Он начнет ее воспроизводить спустя почти год, следующей весной. Этологи показали, что, заменив песню отца иной песней, можно впечатать ее. Впечатывается любой набор звуков, если мозг принял его за песню, а врожденные программы анализа звуков подходят для них.

Ребенок тоже не «учится говорить», а запечатлевает речь. Это открытие этологов - их главный вклад в проблему человеческой речи. Очень жаль, что большинство лингвистов этого не осознали. Видимо, им трудно понять, какая принципиальная разница между свободным, произвольным обучением чему угодно и запечатлением. Запечатление - реализация инстинктивного акта, оно не требует от нас ни догадливости, ни воли, ни сознания, ни интеллекта. Новорожденный слушает поток окружающей его речи. А программа прогоняет этот поток через аналитические структуры, обрабатывает, сортирует, разносит по ячейкам. Голосовой аппарат в это время занят своим: он упражняется в произнесении врожденных наборов звуков (слогов), не имеющих отношения к слушаемой речи. Ребенок может произносить слоги и звуки, отсутствующие в родном языке, что внимательные родители, наверное, замечали. Конкретный язык использует только часть этого набора, причем разные языки по звуковому составу совпадают лишь отчасти. За один-два первых года жизни мозг усваивает принцип построения речи в той среде, где находится ребенок, и запоминает минимально необходимый набор слов. Программы импринтинга так совершенны, что у ребенка, оказавшегося в двуязычной среде, они научаются отделять один язык от другого и запечатлевают оба.

С некоторого момента ребенок начинает «говорить». Сначала язык обслуживает его насущные потребности, выживание. По сути дела это команды (нет, не хочу, дай, прочь), призывы вашего внимания (в них входят и мама, и имена) и названия немногих очень дорогих ему предметов. Больше ни о чем разговаривать он с вами не желает, хотя понимает вашу речь уже не хуже собаки. Зато если вы его не понимаете - приходит в ярость и невероятно настойчив. Ребенок очень агрессивно навязывает нам свой стиль коммуникации и добивается успеха: мать начинает говорить «его языком». По сути дела в этом возрасте слова дополняют, заменяют и сопровождают врожденные сигналы мимики, жеста и крика.

Потом начинается игровое освоение речи, в игре малыш устанавливает с вами речевое общение и упражняется, но поговорить с ним «как с человеком» еще не удается. Это наступит позднее. И тогда главной темой его общения становится выяснение того, как устроен окружающий мир через бесконечные «как?». То же происходит с детенышами видов, обучающих свое подрастающее поколение. Это знают все, кто выкармливал птенцов вороны, сороки, галки или хотя бы щенков. Разница только в том, что вопросы они задают бессловесные. Хотя «говорящие» птицы могут даже спрашивать: «как?» и «почему?».

На примере изучения поведения своей гусыни Конрад Лоренц объяснил миру, что такое консерватизм и чему он служит. Оказалось, что он ограничивает неумелое употребление логики. У ребенка одновременно с интересом к миру вдруг пробуждается интерес к логике современного человека. Маленькие дети - консервативны: их мозгу запрещено отличать причину от следствия, ему предписано поначалу только замечать связи и запоминать их как одно целое (ветер дует и деревья качаются; надели пальто и на улице холодно). Когда наступает период обучения взрослой логике, ваш ребенок все время спрашивает, причем очень настойчиво: «почему?». Часть его вопросов умиляет и восхищает вас своей глубиной и взрослостью.

Например, ребенок упорно, изо дня в день твердит вам, что деревья раскачивают ветер. На самом деле он давно понял, что, на ваш взгляд, тут и проблемы нет, и так все ясно. Но для его логической машины, доставшейся от предков, причина и следствие здесь совсем не очевидны, противоположная связь выглядит столь же возможной.

На Земле было много племен, обрывавших «почемучек»: «Нипочему, вырастешь - узнаешь!» На Земле была уйма племен, заходивших в тупик, потому что перепутали причины со следствиями, окружили себя нелепыми приметами, табу. Их пример показывает, как важен инстинктивный совет: «Не путай причину со следствием, не придумывай беспричинных связей».

Древние греки, создатели рационалистической цивилизации упорядочили в своем языке грамматику и создали логику. Нам это кажется само собой разумеющимся - мыслить логично и говорить правильно. Но это только потому, что мы выросли в таком мире. Попади мы с рождения в общество застойного племени - и наши суждения были бы алогичны, а речь непоследовательна. Впрочем, и в рационалистическом обществе часть людей вырастает почти такой, а необоснованные приметы - дело обычное.

Завершив период овладения логикой, ребенок начинает свободно мыслить на любые отвлеченные темы и обучаться любым премудростям. В эволюции на этот простор сумел вырваться, по-видимому, только разумный человек.

Создавая изолированные колонии из юных галок, К. Лоренц выяснил, что они, помимо врожденных сигналов, образуют сигналы «по договоренности». Кто-то, столкнувшись с чем-то важным (с охотником, например), метит его каким- нибудь сигналом. Остальные его усваивают, и теперь, где бы ни увидели человека с ружьем, кричат «охотник» (конечно, не человеческое слово, а свое). Родители учат сигналу своих молодых, и он становится в колонии традиционным. Позднее этологи нашли у врановых птиц довольно много «договорных» сигналов.

Совсем маленький ребенок тоже пытается важные действия и предметы называть по-своему и очень упрям в этом. Он знает, как это называете вы, может произносить нужное слово, но требует, чтобы вы приняли его знак.

Очень вероятно, что тут действует общая со многими животными программа. Что это один из корней языка с договорной символикой и правом каждого создавать новые слова (примут ли их остальные - другое дело). Ваша собака, не способная к звукоподражанию, стремясь быть понятой, тоже навязывает вам некоторые сигналы (хочу пить, открой дверь и т.п.). Сам звук врожденный, но разные собаки употребляют его в разной ситуации. Способные к звуковой имитации животные обычно обозначают предметы их звуками. И тоже очень упрямы в навязывании этих звуков. Попугай усвоил слово «пить!», а воду стал обозначать бульканьем.

Наш друг собака по научным тестам на интеллектуальные способности немного уступает шимпанзе, большим попугаям и вороне, но все равно собака для нас - самое умное животное. Почему? Потому что страстно хочет нас понимать. Это результат совместной эволюции. Собака все время вслушивается в речь, следит за каждым движением и в своем усердии добивается немалого: мы охотно с ней говорим, а она удивительно хорошо нас понимает. И не команды, интонации и жесты, как утверждают ее недоброжелатели, а слова и отдельные фразы. А с глухонемыми людьми она общается мыслеобразами. От природы умная собака, имевшая с вами долгое и разнообразное общение, к старости в пределах определенного круга важных для нее ситуаций понимает вас буквально с полуслова. Например, на одного идущего человека лает, а другому - виляет хвостом. На страх и агрессивные мысли идущего человека собака отзывается лаем, а на его доброжелательные мысли – вилянием хвостом.

Собака демонстрирует нам, на что способен мозг животного, если ему это очень нужно. Ведь у собаки нет врожденных программ анализа чужой системы звукового общения, она понимает нас в основном интеллектом. По наблюдениям генетика и физиолога С.Н. Давиденкова, если бы собака имела механизм освоения речи, она по возможностям своего мозга усвоила бы курс школьной алгебры! Но такого механизма у нее нет. Она - как плохой студент на экзамене: «глаза умные, а сказать ничего не может».

Физиологи любят опыты с шимпандзе, поскольку они родственнее всех человеку, значит, всего интереснее. Шимпанзе - прекрасные подражатели движений и манипуляций с предметами, но звукоподражание у них крайне ограничено (как и у других приматов). Поэтому с ними разговаривают либо с помощью жестов (подобно языку глухонемых), либо картинками, либо через компьютер. Они усваивают достаточное число символов и правил их комбинирования, чтобы поддерживать связь с экспериментатором и даже между собой. Но у них нет врожденных систем, которые помогли бы анализировать язык. Шимпанзе (в отличие от ребенка) решают задачу как чисто интеллектуальную. То есть эти эксперименты не имеют ничего общего с тем, как возникал язык в условиях естественного отбора.

Говорящие птицы интересны тем, что, попав в среду людей, они сами, по собственной инициативе осваивают человеческие слова и выражения и пользуются ими. Своей способностью к имитации услышанных звуков (не только человеческой речи, а любых) попугаи похожи на человека несравнимо больше, чем любые млекопитающие, включая обезьян.

Исследования на птицах и человеке показали, что имитация - это не «запись на магнитофонную ленту и воспроизведение», а очень сложный процесс, включающий разложение сигнала на элементарные составляющие, определение роли каждого из элементов, а затем синтез собственного сигнала и его воспроизведение, на каждом этапе сравниваемое как с записанным сигналом, так и с собственным замыслом, как его изменить. Говорящая человеческим голосом птица без труда преобразует слово, услышанное от человека А, в манеру речи человека Б, никогда перед ней этого слова не произносившего. Она в соответствии с собственным эмоциональным состоянием может произнести слово ласково или грубо, вопросительно или повелительно, скороговоркой или подчеркнуто четко и т.п. Все это может и человек. Человек и крупный попугай в этой области стоят на одном уровне «технических возможностей».

Этолог В. Дольник установил, что живущий с человеком попугай по собственной инициативе осваивает слова, выясняет значения многих из них и пользуется ими для трех целей: самосовершенствования в этом занятии; коммуникации с человеком (и собакой, если ему это очень нужно) и для комментирования вслух собственных действий и мыслей.

Замечено, что в обратные диалоги, когда что-нибудь нужно вам, а не им, попугаи (как и маленькие дети) не вступают. Если действовать серьезно, попугай будет пробовать говорить с вами как с разумным существом. Например, предсказывать по началу ваших действий, намерению или внешнему сигналу, что вы сделаете дальше. Давать команды и убеждаться, что вы их понимаете и выполняете. Короче говоря, попугай сначала так же не уверен в том, что вы умное и способное к контактам на основе звуковых символов существо, как не уверены и вы в том же относительно него. А почему он должен верить? Он видит, что его видовой системы сигналов вы не понимаете и усвоить не можете. Попав в человеческую среду, попугай год-полтора пытается навязать человеку свою систему сигналов. Обнаружив нашу полную бестолковость, он начинает пробовать наши сигналы. И достигает успехов - вы начали реагировать! Почему же он должен признать ваш разум выше своего?

Очень интересно попугаи поступают с собаками (которые их очень интересуют и с которыми они могут дружить и играть). Собачьи сигналы они осваивают быстро, еще до того, как овладевают человеческими словами. И используют их для контакта с собакой (вполне успешно). Освоив человеческие слова и видя, что собака реагирует, услышав их из уст человека, попугаи тут же заучивают кличку собаки и команды, а потом пробуют их в деле. Некоторые собаки от этого чуть с ума не сходят. Если у собаки с попугаем отношения плохие, он дразнит ее командами, мяуканьем кошки, лает и т.п. А если они дружат, то можно наблюдать, как попугай пытается говорить с собакой, используя весь арсенал человеческих слов.

Таким образом, кое-какие свидетельства о том, «как творил создатель» языки у других видов, собрать можно. Из этой мозаики можно сложить несколько вариантов, в которых обязательно будут представлены врожденная логическая матрица для врожденных же символов, мощная имитационная система, употребление договорных символов и структуры мозга для их запечатления.

У птиц со сложным звуковым общением левое и правое полушария головного мозга выполняют разные функции, как и у человека. И это сказывается на употреблении конечностей: попугай, так же как мы, бывает либо правшой, либо левшой.

Проанализировав каменные орудия, сделанные в Восточной Африке предками человека (прямостоящего человека), ученые установили, что около 1,6 миллионов лет назад праворукие люди преобладали. То есть, у них уже появилась заметная разница в функции левого и правого полушарий. Следовательно, можно заключить о наличии у них хорошо развитой способности анализа звуков и звукоподражания. Качество для приматов новое. Что они имитировали? Для чего? Беда в том, что мы не знаем, для чего в естественной обстановке нужны птицам их мощные имитационные возможности. Голосам других животных они подражают как бы для забавы, от совершенства своих способностей. Может быть, они имитируют друг друга, свои естественные крики, а мы таких тонких нюансов не замечаем?

По наблюдениям В. Дольника: «когда попугай зовет меня по имени голосами разных людей, я слышу разницу, а когда он делает то же, но зовет попугаев видовыми звуками, я не слышу их индивидуальной окраски, мне кажется, что это один и тот же крик или свист». Попугаи, не исключено, различают, к кому из них он обращен или о ком из птиц «идет речь»? Если бы такие предположения оказались верными, то это означало бы, что у попугаев действует хорошо развитая договорная система общения, что их совершенная имитационная машина для этого и создавалась, а способность подражать далеким от видового набора звукам - побочный результат ее совершенства. Точно так же человек может имитировать свист птиц, мяуканье кошки или пыхтенье паровоза, используя свою имитационную машину, созданную для имитации человеческих звуков, речи.

Если бы это было так, то мы могли бы предположить, что разумному человеку, говорившему «как мы с вами», предшествовал вид или виды, вовсю пользовавшиеся достаточно сложным звуковым общением для конкретных целей «на зоологическом уровне». Подобно тому, как прямохождение возникло и достигло совершенства у афарского австралопитека, а «свободные руки» стали использоваться для изготовления орудий миллионы лет позднее, у человека умелого. Причем тот делал каменные орудия инстинктивно и однообразно, и лишь следующие виды на этой основе начали творить. Представим себе, что мы бы попали в Восточную Африку в то время и обнаружили бы там вовсю говорящих людей, изучили и освоили их язык, но оказалось бы, что дальше определенного круга конкретных вопросов в беседе с ними не выйдешь. Потому что они на языке только говорят, а когда думают на отвлеченные темы, обходятся без языка. Это только предположение, но знать о нем нам не вредно.

Современные исследования американских, британских и российских ученых-лингвистов в кооперации с математиками при сравнении базовых и простых слов в 80 языках мира показали, что все они обладают общей семантикой, свидетельствующей об общих корнях речи у всего человечества. Но у лингвистов и археологов пока нет четких представлений о том, когда наши предки приобрели дар речи, и произошло ли это в одной популяции древних людей или сразу в нескольких их группах. Поэтому не стоит слишком переоценивать самобытность каждого национального языка.

На вопрос - а творца кто сотворил, - зоологи называют четыре признака, по которым наш вид уникален среди современных млекопитающих: прямохождение, речь, пользование огнем и способность совершенствовать свои орудия. Гуманитарии любят добавлять к этому набору пятый: религиозное чувство. Дальше как раз это чувство и разделяет людей на тех, для кого оно свидетельство вмешательства сверхестественной силы, и на тех, кто в это не верит. Последним приходится каким-то образом объяснять феномен религиозности. И тут они заходят в тупик.

Пытаясь вывести это чувство из «страха дикаря перед силами природы» и «мистического первобытного сознания», они ничего существенного не говорят. Почему первобытный человек должен был бояться природы больше, чем его дочеловеческие предки, и больше, чем другие животные? Животные природу, окружающий их мир любят. А искусство древнего человека - и позднепалеолитические фигурки, и рисунки в пещерах на территории Испании и Франции, и тысячи рисунков на скалах в Сахаре - все проникнуто любовью к природе. Изображения любых животных - больших и маленьких, полезных и бесполезных, съедобных и хищников - созданы не только с точным знанием их внешнего вида и движений, но и с чувством восхищения.

А откуда взялись моральные заповеди - важнейший компонент всех религий? Из страха перед природой? Да и особое «мистическое» сознание - кабинетная выдумка.

Попробуем посмотреть, есть ли в наших инстинктивных программах что-то, что могло стать кирпичиками в фундаменте религий. Мы знаем, что человек воспринимает инстинктивные подсказки очень своеобразно и обычно их не замечает. А если замечает, то может воспринимать как собственную потребность, внутреннее чувство, то как повеление откуда-то извне, «свыше».

Изучением программ иерархического построения стада животных установлено, что в них мыслится существование над пирамидой еще одного уровня, занятого «сверхдоминантом». Этот «сверхдоминант» должен обладать преувеличенными признаками, он должен быть очень большой, всесильный. Отношение к нему должно быть такое же, как к доминанту: смесь страха с любовью.

Облик его может быть человеческий, а может быть и иной. Рассматривая наскальные рисунки скотоводов Сахары, можно понять, как легко их детям было начать испытывать любовь и почитание к быку и корове. К первому - как к отцу-вожаку, красивому и могучему. Ко второй - как к матери-кормилице, уютным небесным сводом нависающей над ребенком. Вполне возможно, что они даже запечатлевались наряду с родителями - людьми.

Оценивая признаки носителя очень высокого иерархического ранга, можно понять, что он должен быть сильнее самых страшных для инстинктивных программ хищников - кошачьих, хищных птиц и змей. Он должен их побеждать, а еще лучше - ими повелевать. Эти хищники (или составленная из них химера) вполне годятся на роль «сверхиерархов».

Обсуждая детские страхи смерти и приемы ее избежать, отмечено, что у многих животных есть программа заключения союза с кем-то сильным. Что эта программа может осуществиться реально. А может стать и мечтой, породив мнимый союз с покровителем.

Животные не меньше нас любят природу, любят солнце, небо, воду. Некоторые из этих стихий (например, солнце) вполне могут воображаться в качестве «сверхдоминанта», стоящего выше человеческой пирамиды. Наверху может оказаться и предок-герой, и сверхчеловек, и некоторые животные, и силы природы.

Если такой объект подчинения, поклонения и задабривания образовался, то живые люди, стоящие на верхнем этаже пирамиды – иерархи, - будут изображать союз с ним, какие-то особые отношения. То есть будут выполнять роль жрецов или шаманов. Эта вольная или невольная мистификация обретает свою логику, по которой орущего на восходе солнца павиана удобнее признать участником культа солнца, особым животным, наделенным священным чувством. Подобная логика порождает много сакральных тайн и таинств, непостижимых для непосвященного ума.

Животным свойственен консерватизм и склонности тщательно воспроизводить свои или чужие действия и страхе что-нибудь упустить или нарушить. Эти программы напрямую приводят нас к обрядности и строгому соблюдению традиций, важному атрибуту как религий, так и светского поведения.

Рациональная причина консерватизма животных ясна: слабому или неопытному интеллекту лучше искать в событиях не причинно-следственные связи, а связки, совпадения и воспринимать причинно-следственную связь как двустороннюю, обратимую. Такая инстинктивная логика приводит и животных и человека к выработке примет, табу, ритуалов. Среди них «правильные» перемешиваются с ложными и ошибочными.

Религиозное чувство возвращает нас в этот мир предков и детства, где безусловно и неоспоримо истинно все, во что веришь. Где, если «правильно», строго по ритуалу, похлопать в ладошки - пойдет дождь, а произнеся без ошибки сложную абракадабру, получишь исполнение желания.

В отличие от способности точно применять свой интеллект, этой инстинктивной программой логического консерватизма от рождения наделен каждый из нас. Поэтому, если упаковать некие полезные знания или правила в ритуальную и сакральную форму, они легче и крепче усваиваются мозгом, чем логически стройные знания. Вторые доступны не многим и только после курса обучения, а первые - всем и сразу. В этом огромная позитивная сила религии как организатора, воспитателя и нейропсихолога масс. В этом же негативная сила и живучесть суеверий, гаданий, астрологии и любых их более современных аналогов.

Обязательную часть любой религии составляет так называемая общечеловеческая мораль - люби отца и мать, не убий, не укради и т.п. Мы убедились, обсуждая выше по тексту детство человека, что эти запреты не только общечеловеческие, значительно шире они распространены в мире животных - это инстинктивные программы.

Пророки всех религий просто выносили их из своего подсознания в сознание и облекали в четкую словесную форму. Это был не напрасный труд: мы убедились с вами, что у человека инстинктивные запреты от природы слабы, легко нарушаемы и поэтому нуждаются в мощном подкреплении. Мы видим, что этологи могут показать естественные корни, из которых вырастают религии. Такие же корни, как и у других проявлений человеческого поведения.

Безбожники вечно спорят с религиозными фанатиками. В истине есть та прелесть, что она зачастую оказывается выше людских споров. Познакомившись с нашими фактами, теолог может признать их ценными для себя: ведь получается, что зачатки религиозных чувств сидят у нас в генетических программах. А их, с его точки зрения, создал Творец. А то, что они есть и у животных, смутит далеко не всякого теолога: ведь многие религии считают, что и животные наделены душой, что она вообще едина и может переходить из бренной оболочки одного вида в оболочку другого, а человек - всего лишь один из них. Значит и дикие животные должны молиться?

Познакомившись с теми же фактами, человек, испытывающий потребность в естественнонаучном объяснении природных процессов, увидит, что и в этой самой таинственной области творец оставил достаточно много следов, и следы эти выдают автора - Естественный Отбор. При таком генетическом багаже создавать религии для человека неизбежно и нормально.

Где бы и когда бы религии ни возникали, они будут приобретать некоторые сходные черты, но одновременно различаться многими деталями, порой очень яркими. Лишение людей религии совсем не обязательно дало бы благие результаты. Скорее наоборот, оно привело бы к возникновению квазирелигий, диких и безобразных.