Vp I, § 195 (1884): «Вся система познания — это система абстракции и упрощения, созданная не ради познания, а ради господства над вещами».17

Vp I, § 193 (1888): «в формировании разума, логики, категорий решающую роль играет потребность: потребность не „познавать", а обобщать, схематизировать, чтобы понимать и предвидеть...»18

Познание ради знания:

РВМ, § 230: «Этой воле к кажущемуся, к упрощению, к маске, к плащу [...] противодействует та возвышенная склонность познающего, которая рассматривает вещи глубоко, многосторонне, основательно и хочет так рассматривать их».¹⁹

«Утренняя заря», § 432: «Один движим [...] почтением, которое внушают ему тайны [вещей], другой, напротив, любопытством и бесцеремонностью в истолковании тайн».²⁰

Мы видим, как открываются возможности для познания, разворачивающегося в пространстве тайны, сокрытия, разоблачения, трансгрессии.

«Все мы превозносим мораль отваги» (связанную со злом, с профанацией).²¹

Этой профанации знания ради знания противостоит познание — правильное познание, познание утилитарное, благодушное, покладистое, приносящее пользу, то есть дающее нечто иное, нежели знание.

b — Ницше задействует и другую оппозицию, обратную предыдущей: первичное и телесное познание, предшествующее всякой истине и всякому повелеванию потребностями. Здесь речь идет не о познании, а о жизни, борьбе, битве, пропитании, соперничестве.

Vp I, § 192 (1887): «Все наши органы познания и наши смыслы служат лишь нашему сохранению и возвышению».22

Наряду с таким познанием и вслед за ним сложилось другое, аскетическое познание. Оно оттесняет телесный взгляд, откладывает в сторону полезность, стирает всякие мелочи и ограничения, стремится увидеть все непредвзято и без предубеждений. Познание, претендующее на чистоту.

«К генеалогии морали». III, 12: «Устранить же волю вообще, вывести из игры все без исключения аффекты, при условии что нам удалось бы это: как? не значило бы это — кастрировать интеллект?..»²³

Здесь утверждается противостояние между действительным, непосредственно связанным с жизнью познанием, потребностью, и познанием одновременно исторически действенным и иллюзорным, парадоксальным. Познанием ученого-аскета, познанием Канта.

«Самопротиворечие [...] „жизни против жизни“ является [...] попросту бессмыслицей. Оно может быть лишь кажущимся; оно должно быть своего рода предварительным выражением, толкованием, формулой, приноровлением, психологическим недоразумением [,..]»²⁴

Таким образом, познание, предшествующее истине, сразу же определяется как насильственное и жестокое познание тайны, профанация, разоблачаемая как насильственное и утилитарное познание, используемое жизнью; пристрастность, позволяющая господствовать и усиливаться.

Другими словами, это «совершенно иное» насилие служит знанию основой и выступает на сцену познания, это совершенно иное дает место совершенно бесполезному и профаническому знанию, чистой трансгрессии знания, благодаря [этому «совершенно иному»] частный характер жизни сочетается с ее ростом.

Какова же — в конце концов или прежде всего — природа познания, еще не испорченного истиной? Возможно, сам этот вопрос дурно задан, или, скорее, в такой постановке вопроса все еще присутствует ряд постулатов, которые следует пересмотреть.

Спрашивать, какова изначальная природа познания, значит признавать, что оно представляет собой некий тип отношений между субъектом и объектом. Отношений, относительно которых мы задаемся вопросом, [является] ли оно утилитарным или созерцательным, господством утилитарного или профанацией религиозного, подчиняется ли оно взгляду или жизненным потребностям? Радикально ставя вопрос о познании, ставя его исходя из чего-то, что им вовсе не является, не подменяем ли мы субъект- объектные отношения, исходя из которых определяется познание, конституируемое ими?

Ницше говорит: «Нет познания самого по себе»,²⁵ что означает не: Нет познания в-себе, но: В насилии над знанием не существует постоянного, сущностного и предсуществующего отношения, которое должна была бы разворачивать и осуществлять познавательная деятельность. Сказать, что не существует познания самого по себе, значит сказать, что отношение субъект—объект (и все его производные, такие как a priori, объективность, чистый разум, конституирующий субъект) в действительности производится познанием, вместо того чтобы служить ему основанием.

Поясним это:

а — Познание основывается на сети отношений:

• различия по форме: речь может идти о разрушении, присвоении, наказании, господстве;

• различия в точках опоры и в том, какие отношения между ними возникают: тела с другими телами, группа с другой группой, человек с вещью, животным, богом.

Таким образом, основанием познанию служит эта игра различий:

«Мир сущностно отличен в каждой точке; он воздействует на все точки, все точки сопротивляются, а результанты во всех случаях не конгруэнтны».²⁶

Мир — это по существу мир отношений, в самих себе непознаваемых: «мир формируется и формулируется из хаоса ощущений».²⁷ И как бы они могли быть познаваемы, если бы не принадлежали к порядку познания? Корень познания — не в сознании. (Мысль у Ницше не является феноменом, непосредственно постигаемым в форме сознания; мысль вовсе не является познанием, которое было бы одновременно и в едином акте знанием и сознающей себя инстанцией. Мысль сама по себе есть следствие. Мысль есть следствие сверхмысли, следствие не естественное, но результат насилия и иллюзии.)

b — Среди этих отношений выделяется группа, отличающаяся тем, что здесь насильственно объединяется множество несходных отношений, причем насилие заключается в том, что им навязывают аналогию сходства,²⁸ общей полезности или принадлежности на том основании, что они накладывают один и тот же отпечаток.²⁹

У этого отпечатка две особенности:

• он делает возможным пользование или господство, или, скорее, распространяет пользование или господство первого уровня. Этот отпечаток служит мультипликатором отношения. А следовательно, отсылает к воле к власти;

• он делает возможными следующие друг за другом возврат, повторение, снятие различий — снятие различий на первом уровне. Этот отпечаток служит идентификатором отношений. Он отсылает к реальности.

В каком-то смысле можно сказать, что эта реальность с необходимостью опирается на волю:

«Можно задаться вопросом [...] не является ли „расстановка вещей“ единственной реальностью и не является ли „воздействие мира на нас“ следствием присутствия таких волящих субъектов».³⁰

Но можно сказать также, что эта воля не есть воля к власти (id est нечто большее, чем действие и реакция, а [скорее] неограниченность воли), поскольку ее реальность составляют конституирующие вещи отпечатки.³¹

Таким образом Ницше повернул Шопенгауэрову тему: воля и представление; представление — это всего лишь иллюзия, и лишь воля является реальностью в целом.

с — Исходя из этого конституируются:

а — Субъект — являющийся одновременно точкой проявления желания, системой искажений и перспектив, принципом господства и тем, что получает, в виде слова, личного местоимения, грамматической формы, отпечаток тождества и реальности объекта.

Р — Объект — являющийся точкой приложения отпечатка, знака, слова, категории, которой взамен сообщается в форме субстанции, умопостигаемой сущности, природы или творения воля субъекта.

Вот почему Ницше упорно отказывается ставить в центре познания такую вещь, как cogito, то есть чистое сознание,² когда объект дается в форме предмета и когда субъект может быть объектом для самого себя. Все философии основывали познание на предустановленном отношении субъекта и объекта, а их единственная забота состояла в том, чтобы как только можно сблизить субъект и объект (либо в чистой форме cogito, либо в минимальной форме восприятия, либо в виде чистой тавтологии А = А).

Ницше стремился постичь познание, максимально отодвигая друг от друга субъект и объект, делая их отдаленными продуктами друг друга, которые могут смешаться лишь благодаря иллюзии. Субъект-объектное отношение вовсе не является конститутивным для познания, первая и основная иллюзия познания — это существование субъекта и объекта.

Но что же Ницше предлагает на место и взамен cogito? Игру отпечатка и воли, слова и воли к власти, а то еще знака и интерпретации.³²

— Знак — это насилие аналогии, то, что устанавливает и стирает различие.

Интерпретация — это то, что вводит и навязывает знаки, то, что играет с ними, что вводит радикальные различия (различия между словом и смыслом) в различия первобытного хаоса.

Знак — это интерпретация в том смысле, что он внедряет в хаос выдумку вещей. А интерпретация — это насилие, вершащееся в хаосе через овеществление знаков.

«Что же в итоге представляет собой познание! Оно „интер- претирует“, оно „придает смысл¹⁴, оно не объясняет (по большей части это новая интерпретация старой интерпретации, сделавшейся непонятной, и сама она всего лишь знак)».³³

Заключение

а — Понятно, почему Ницше говорит о познании как о лжи (изобретение познания было самым лживым мгновением). Оно лживо в двух отношениях: прежде всего потому что искажает реальность, потому что носит перспективистский характер, потому что стирает различие и устанавливает неправомерное господство подобия; а кроме того потому что это что угодно, только не сознание (отношение субъекта к объекту). Это отношение отнюдь не является истиной познания, это порождение лжи. Сущность познания состоит в том, чтобы быть ложью.

b — Понятно, почему Ницше говорит одновременно, что первобытное познание — это вовсе не познание (множественность отношений, где нет ни субъекта, ни объекта), и что познание — это лишь такое познание, которое нацелено на реальность, а любая другая форма познания суть результат интерпретативного насилия, искаженный перспективой, господством, необходимостью.

В общем, познание, принимающее форму отношения к реальности, на самом деле не является познанием, а то, что зовется познанием, в действительности есть ложь по отношению к любому отношению к реальности.

с — А раз так, в сердцевине познания, прежде чем речь зайдет об истине, располагается круг реальности, познания и лжи. Так что можно рассматривать истину как мораль.

В более общем смысле подобный анализ позволяет:

• говорить о знаке и об интерпретации, об их неразрывной связи, избегая феноменологии;

• говорить о знаках, избегая всякого «структурализма»;

• говорить об интерпретации, избегая всяких отсылок к изначальному предмету;

• сочетать исследование знаковых систем с исследованием форм насилия и господства;

• мыслить познание как исторический процесс, предшествующий всякой проблематике истины и залегающий глубже, чем субьект-объектные отношения. Познание, освобожденное от субъект-объектных отношений, — это знание.

2. — СОБЫТИЕ ИСТИНЫ

Есть познание прежде истины. Не в позитивистском или генетическом смысле: что познание долго шло к тому, чтобы повстречаться с истиной или обнаружить ее, что это поздно стало для него нормой; а в том смысле, что истина — это перипетия, изобретение, быть может, поворот в познании, что она не является ни его нормой, ни сущностью. Истина не есть истина познания.

VP, § 291 (1887): «„Истина¹⁴ не является [...] тем, что уже существовало, так что следовало его отыскать, открыть; это то, что надлежит создать и что дает имя определенному процессу, более того, воле бесконечно совершать насилие над фактами; включить истину в факты, в процесс in infinitum, деятельную детерминацию, это вовсе не приход к осознанию твердой и определенной реальности как таковой. Это одно из имен „воли к власти^{3 4} [,..]».³⁴