Лекция о Ницше¹

Как помыслить историю истины по Ницше, не опираясь на истину

У знания нет истока, но есть история. Истина тоже была изобретена, только позже. — Беззастенчивость Ницше, разрывающего импликацию знания и истины. — Субъект-объект — продукты, а не основание знания. — Отметка, знак, слово, логика: инструменты, а не события познания. — Познание, разворачивающееся в пространстве трансгрессии. — Игра отметки, слова и воли. Познание как ложь. — Истина как мораль. Что общего между волей и истиной, свободой и насилием? — Парадоксы воли к истине. Онтологии истины не существует. Иллюзия, ошибка, ложь как категории распределения неподлинной истины. — Аристотель и Ницше: две парадигмы воли к знанию.

I — «ИЗОБРЕТЕНИЕ» ПОЗНАНИЯ

«В некоем отдаленном уголке вселенной, разлитой в блестках бесчисленных солнечных систем, была когда-то звезда, на которой умные животные изобрели познание. Это было самое высокомерное и лживое мгновение „мировой истории"» (1873).¹

Этот термин, Erfindung,² изобретение, отсылает ко множеству других текстов. И повсюду этот термин противопоставляется исходному состоянию. Однако он не синонимичен начинанию.³

То, что познание оказывается изобретением, означает:

1. Что оно не вписано в человеческую природу, что оно не является древнейшим инстинктом человека. А главное, что его возможность не определяется самой его формой.

Возможность познания не является формальным законом; оно обретает свою возможность в пространстве, где вопрос ставится вовсе не о нем, а совсем о другом:⁴ об инстинктах, а не о разуме, знании или опыте; о сомнении, об отрицании, об отвержении, о выжидании, а не об утверждении, определенности, приобретении, ясности.

«Не существует „инстинкта познания“; интеллект — слуга

разных инстинктов».⁵

А значит, за познанием стоит нечто совершенно иное, чуждое ему, непонятное, неодолимое. Познание не предшествует самому себе; у него нет ни предварительных условий, ни тайного предвосхищения. Позади сознания — глухая стена не-сознания. Так что здесь нет ничего общего с эмпиризмом, ставящим позади познания восприятие, ощущение, впечатление, в общем, репрезентацию;

2. что у него нет модели, что у него нет такой внешней гарантии, как божественный разум. Никакой прототип познания не предшествует человеческому познанию. Его не похищал какой- нибудь Прометей как изначальное и божественное пламя. Оно не имитируется человеческим разумом, припоминающим божественное зрелище. Никакого припоминания;

3. что [познание] не сочленяется со структурой мира как прочтение, расшифровка, восприятие или очевидность. Вещи не таковы, какими их видят или познают. Они не обращаются к нам умопостигаемой стороной, которая смотрела бы на нас и ждала бы, что наши взгляды встретятся.

У вещей нет:

• скрытого смысла, который нужного было бы расшифровать,

• сущности, которая составляла бы их умопостигаемый каркас.

[Они] не являются:

• объектами, подчиняющимися законам.

«Характер мира, напротив, извечно хаотичен, не в том отношении, что ему недостает необходимости, а в том, что ему недостает порядка, членения, формы, красоты, мудрости [...] Она [вселенная. —А. Д] вовсе не стремится подражать человеку! [...] Она не ведает также никаких законов. Остережемся утверждать, что в природе существуют законы [...] Когда все эти тени Бога перестанут нас омрачать? Когда обезбожим мы вконец природу?»⁶

Наконец, это значит:

4. Что [познание] есть результат сложной операции.

«Non ridere, non lugere, neque detestari, sed intelligere! — говорит Спиноза⁷ с подобающей ему простотой и возвышенностью. А между тем, что же, в сущности, есть это intelligere, как не форма, в которой нами одновременно воспринимаются перечисленные три действия? Результат различных противоречащих себе побуждений к смеху, плачу, проклятию? Прежде чем познание станет возможным, каждое из этих побуждений должно утвердиться в своем одностороннем взгляде на вещь или происшествие; вслед за тем возникает борьба этих односторонностей, а из нее временами — равновесие, успокоение, оправдание всех трех сторон, некоего рода справедливость и как бы договор, ибо благодаря справедливости и договору эти три побуждения могут утверждаться в существовании и поддерживать друг друга в своей правоте. Мы, осознающие лишь последние сцены примирения и итоговые результаты этого длительного процесса, полагаем соответственно, что intelligere есть нечто примирительное, справедливое, доброе, нечто существенно противоположное побуждениям, тогда как оно есть лишь определенное отношение побуждений друг к другу. [...] Возможно даже, что в нашей воюющей душе совершается некое скрытое геройство, но наверняка в ней нет ничего Божественного. . ,»⁸

Следует немного уточнить, в чем заключается эта сложная операция:

а — Прежде всего, оно сродни злу — насмешке, презрению, ненависти. Речь не о том, чтобы узнать себя в вещах, а о том, чтобы держаться от них поодаль, защититься от них (смехом), отстраниться от них, обесценивая их (презрением), оттолкнуть их или разбить (detestari). Мертвящее, обесценивающее, отделяющее познание не принадлежит ни к порядку оцоиооц, ни к порядку добра.

Ъ — Это зло обращено еще и на того, кто познаёт. Познание противопоставляется «воле к кажущемуся, к упрощению, к маске, к плащу, словом, к поверхности — ибо всякая поверхность есть плащ [...] [Оно] рассматривает вещи глубоко, многосторонне, основательно и хочет так рассматривать их [...]»,⁹ тогда как «он [= человек] заставляет свой дух наперекор его стремлению и довольно часто наперекор желаниям своего сердца познавать, то есть отрицать то, что он хотел бы утверждать, любить, чему он хотел бы поклоняться [ ]»'°

Что порождает сомнение, выжидания.

Познание противоположно полезности, поскольку оно представляет собой игру, где появляется возможность быть за или против." Однако эта игра всего лишь служит воплощением зла. Возникает интеллектуальная борьба, соперничество.¹² В «Утренней заре», параграф 429, познание выступает как отказ от счастья надежной и крепкой иллюзии. Сегодня в этом отказе для нас столько привлекательного, что мы не сумели бы отказаться.¹³

Это зло заключается в том, что за видимостью вещей ищут тайну, пытаются вывести сущность, стоящую за видимостью, власть, стоящую за мимолетными блестками, господство. Для этого пускают в ход всю хитрость, все обольщение, насилие и мягкость в отношении к вещам.¹⁴ А еще в том, что, добравшись наконец-то до истины, обнаруживают, что нет ничего, кроме видимости, никакого онтологического основания. И что сам познающий человек есть одна лишь видимость и всегда ею был.¹⁵

Познание — это не операция по разрушению видимости (которая противостояла бы бытию, как это делает Платон, либо срывала маску с предмета = х, прячущегося под ней); и это уже не тщетное усилие постоянно держаться видимости (на манер Шопенгауэра). Это то, что бесконечно обновляет видимость в просвете видимости. Познание — это то, что следует за видимостью, то зло, что разрушает ее, ставит ее под сомнение, выведывает ее тайны. Познание, которое оставалось бы на уровне того, что дается как видимость, вовсе не было бы познанием.

Против обаяния феномена нужно воздвигнуть убийственную жестокость знания. Однако этот труд никогда не вознаграждается проникновением в бытие или в сущность, а порождает новые видимости, заставляя их играть одну против других или одну за другой. Отсюда несколько следствий:

а — Инстинкт, интерес, игра, борьба — не на это равняется познание. Это его постыдный мотив, неприглядный и вскоре забытый исток. Это то, что постоянно, непрестанно, неизбежно и с необходимостью служит ему опорой. И здесь возникает проблема аскетизма, объективного познания.

b — Познание всегда оказывается перспективным, незавершенным; оно никогда не замыкается на себе самом; оно никогда не оказывается адекватным своему объекту; оно никогда не достигает вещи в себе ни в гуссерлевском смысле, когда перспективы сходятся в самой сущности вещи, являющейся одновременно законом и проекцией всех этих перспектив, ни в кантовском смысле, когда говорится, что познание ограничено — поскольку, по Канту, нашему познанию препятствует одновременно и познание как таковое (а значит, его форма, а не что-то внешнее или чуждое), и предел познания (то, что им уже не является).

По Ницше, познавать нам мешает именно то, что служит познанию опорой, источником, придает ему динамизм, силу, благодаря чему оно обретает форму (инстинкт, злость, жадность к знанию, желание); но то, что ему мешает, в то же время и конституирует познание, и это может быть что угодно, только не познание.

«Почему человек не видит вещей? Он сам оказывается на перепутье; он скрывает вещи».¹⁶

с — Отсюда, в общем-то, и происходят два великих разрыва: с бытием и с добром.

Познавать и познавать истину

Познание было изобретено, но истина появилась еще позже. [Здесь] выделяется несколько вопросов:

— Что это за познание, которое не было бы с самого начала вовлечено в игру познания истины, познания, обращающегося к истине, или познания, водящего истину? Что это за познание, которое не было бы незавершенным или не кружило бы вокруг истины, а было бы тем местом, откуда появляется истина как нечто вторичное, алеаторное, несущественное?

• Что значит изобретение истины? Что за перипетия делает его возможным? Это предполагает вопрос о том, чем оказывается познание истины: нужно ли рассматривать его как иллюзию, как волю или как структуру? Другими словами, следует ли отношение познания к истине считать родом ошибки {id est не-истины), воли или закона?

• Как узнать, когда познание стало познанием истины? И как узнать, в какой момент истина родилась и заняла свое место в познании? Истина — это всего лишь единичный эпизод? Настанет ли истине конец? Как можно вообразить или помыслить новое познание, которое снова стало бы познанием без истины? Есть ли правда о грядущем или грядущее без правды? Можно ли рассказать историю истины — миф об истине?

Несмотря на некоторое поверхностное сходство, она поистине отличается от истории познания контовского или позитивистского типа. В такой позитивистской истории истина не дается с самого начала. Познание долго подбирается к истине: вслепую, неуверенно. Истина дается как результат истории. Но в конце концов между истиной и познанием устанавливается правовое отношение, заданное с самого начала. Познание для того и возникает, чтобы стать познанием истины. Существует изначальная взаимосвязь между истиной и познанием. И взаимосвязь эта такова:

• истина является объектом познания,

• познание без истины — не настоящее познание,

• истина — это истина познания.

Дерзость Ницше заключается в том, что он пытается разорвать эту связь. И сказать: истина прибавляется к познанию — познание не предназначено для истины, истина не является сущностью познания.

Первая дерзость Ницше состояла в том, чтобы сказать: ни человек, ни вещи, ни мир не созданы для познания; познание прибавляется — предшествуемое некой сопричастностью, опирающееся на некую силу.

Вторая дерзость [в том, чтобы] сказать: познание не создано для истины. Истина появляется вдруг, предшествуемая неистиной, скорее даже, предшествуемая чем-то, о чем нельзя даже сказать, верно это или неверно, поскольку еще нет разделения по отношению к истине.

2. — ЧТО ЗНАЧИТ ПОЗНАНИЕ ПРЕДШЕСТВУЕТ ИСТИНЕ?

В двух противоположностях, установленных Ницше, вырисовывается два ответа:

а — Это не связанное с истиной познание Ницше представляет как «волю знать», противящуюся схематизации, упрощению познания, ориентированного на истину.