Лекция 8. Процесс и результаты антропогенеза. Их значение для психического развития современного человека

На этой лекции мы рассмотрим результаты процесса антропо­генеза. Сюда входят: физические изменения тела (внешние измене­ния); изменения мозга; функциональные изменения, и среди них — изменения психической деятельности.

Физические изменения

Физические изменения включают приобретение вертикальной походки, формирование человеческой руки, существенное измене­ние костей черепа и лица, изменение волосяного покрова тела. Эти внешние изменения достаточно хорошо известны, и я на них оста­навливаться не буду.

Гораздо существеннее изменения мозга при переходе от живот­ных к человеку.

Изменения мозга

Здесь прежде всего надо отметить, что в человеческом мозгу появляется ряд новых областей, которых у животных нет. К ним от­носятся области речи, занимающие очень большое место на повер­хности и в глубине мозга. Это двигательный центр речи, так назы­ваемый сенсорный центр. Затем целый ряд центров, имеющих уже более частное значение, но тоже своеобразных. Это центры чтения, счисления, т. е. центры всякого рода специфических знаков, кото­рые располагаются на границе между зрительной, слуховой и те­менной областями. Этих центров у животных просто нет. Таким центрам присуща своеобразная особенность: располагаются они только с одной стороны мозга в отличие от других центров, являю­щихся двусторонними. А вот эти центры — односторонние и связа­ны с рабочей рукой: у правши они в том полушарии, где располага­ются центры правой руки, а так как центры эти перекрещиваются,

то, значит, — в левом полушарии. У левши же эти центры располагают­ся вместе с центрами рабочей левой руки — в правом полушарии. Такое разделение центров рабочей руки и руки, выполняющей вспомо­гательные функции при работе, есть характерная особенность челове­ка, у животных этого нет. У животных тоже есть неравномерность в развитии и силе обеих рук, но это скорее механическое различие: оно меняется, оно может быть устранено или, наоборот, усилено — всё это случайные вариации. А у человека это — закономерное явление, свя­занное с тем, что при употреблении почти всех орудий труда функции рук не одинаковы: одна рука выполняет ведущую роль, а другая — вспо­могательную. Это видно даже в тех движениях, которые выполняются двумя руками. Например, если вы рубите топором поленья, то, казалось бы, вы держите топор обеими руками, но на самом деле одна рука яв­ляется ведущей, а другая — вспомогательной, закрепляющей направле­ние, дополняющей силу удара. Таким образом, у человека в связи с использованием орудий труда возникает функциональная неравно­мерность правой и левой руки, и (тоже очень занятная вещь) центры речи оказываются связанными с центром рабочей руки. Правда, види­мо, не все центры речи, главным образом, я бы сказал, оперативные центры. Потому что есть другие центры речи — музыкальности, рит­ма, которые находятся с другой стороны мозга. Центры же оператив­ных функций речи как воспринимающей, так и активной, связаны с центром рабочей руки. Это своеобразие выступает на первый план, а за ним уже выступают более тонкие, но не менее, а, может быть, даже и более существенные различия.

Ни у одного животного нет таких сильно развитых лобных до­лей, как у человека. Лобные доли есть у многих, особенно у высших животных, но у них они не имеют такого мощного развития, как у человека. Долгое время это вызывало большое недоумение, потому что вплоть до середины XX века эти области мозга считались «не­мыми», т. е. их поражение не вызывало грубых нарушений движения, восприятия, мышления и пр. Только в последние 25-30 лет стало вы­ясняться, что наружная лобная поверхность есть область целепола-гающей регуляции движения: не техники движения, а его целепола-гающей регуляции.

Еще во время Великой Отечественной войны мне в госпиталях приходилось видеть такие трудные случаи, когда человек, получив­ший ранение лобных долей и подлеченный в госпитале, производил впечатление совершенно здорового. И вот как только он выходил из госпиталя, начинались его злоключения. Вначале они носили стран­ный, непонятный характер, пока не выяснилось, в чем здесь дело. Та­кой человек садился в поезд, а дальше с ним начинались странные приключения. Например, выйдет он из поезда на остановке, чтобы купить папирос, а поезд в то время уходит. Он этим не обеспокоен и бродит по перрону, пока его не остановят и не начнут выяснять в чем дело. Оказывается, он отстал от поезда. Оказалось, что в системе, же­стко регулирующей поведение (распорядок жизни войск и пр.), такой человек ведет себя обычно. Но как только он выпадает из системы жесткой регуляции, то оказывается под влиянием случайных воздей­ствий. Если ему захотелось есть, он идет за едой, совершенно не ду­мая, что может опоздать на поезд. У людей с поражениями упомяну­тых центров нарушается целеполагание, нет иерархии целей, т. е. раз­личения того, что важно, что еще более важно и что совсем неважно. Для него всякое побуждение становится толчком к действию, и он действует по этому побуждению. После этого он сидит и ждет следу­ющего толчка. У него нет собственных целей кроме тех, которые обусловлены прямым толчком: или голод, или жажда, или чье-то ука­зание. Значит, область целеполагания — это очень сложная область. Очень интересна еще одна область, которая выявляется только при ее поражении. Ею начали заниматься относительно недавно, в последние несколько десятков лет. Это ничтожная часть, так назы­ваемая надорбитальная часть мозга (имеется в виду орбита, глазни­ца, т. е. та часть мозга, которая примыкает к этой орбите). Так вот эта часть, оказывается, связана с моральными аспектами поведения. Если у человека удалить или серьезно нарушить эту область, то он в обычных условиях производит впечатление совершенно нормаль­ного человека, но достаточно его чуть-чуть вывести из себя каким-то маленьким несогласием с его желанием, как у него совершенно без всякого удержу, без всяких границ прорывается ярость, совсем непропорциональная содеянному. Для такого человека не существу­ет никаких моральных границ, он не понимает, что можно сказать, а чего нельзя, что соответствует данному мелкому поводу, а что не соответствует. Значит, нарушается регуляция моральных отношений и других видов деятельности. Это тяжелое поражение делает чело­века (вроде бы практически здорового) совершенно неадекватным нормальнми человеческим отношениям.

Есть еще одна интересная область мозга, не слишком заметная внешне, но оказывающая большое влияние на поведение человека. Это задняя часть нижней теменной доли. Теменные доли вообще связаны с представлениями об окружающем мире. А задняя теменная область связана именно с человеческими представлениями о мире, т. е. не просто с физическими свойствами окружающих вещей и простран­ства, а с их понятийными характеристиками. При заболевании задней теменной области наблюдаются очень специфические синдромы, т. е. совокупность картин болезни. Одна из таких картин, очень характер­ная, наблюдается обычно на ранней стадии шизофрении, а иногда при некоторых инфекционных поражениях мозга. Больному кажется, что ему что-то угрожает. Это называют синдромом гибели мира. Это осо­бое переживание, которое связано не с физическими свойствами ве­щей, а с представлением о мире. Таким образом, задняя часть нижней теменной доли — это очень своеобразная область, присущая только человеку, потому что животное живет только настоящим, и не предви­дит будущего. Животные относятся к человеческой речи так же как ко всем другим звукам. Для них речь — это набор звуков, который может приобрести сигнальное значение (можно выработать очень тонко дифференцированные реакции на речевые сигналы или даже на их тональность). Однако это только звуки и ничего больше, и реакция на них вырабатывается у животных только при обучении и в результате подкрепления. У человека же и его ребенка есть особая избирательная чувствительность к речевым звкам, которая проявляется в том, что даже совсем маленький ребенок (младенец, новорожденный) относит­ся к человеческой речи с особым, положительным вниманием. У моих знакомых есть ребенок, так вот они пользуются таким отношением ре­бенка к речи: когда они куда-нибудь уходят, а ребенка оставить не на кого, то включают радио, и младенец слушает радио, не замечая ухо­да родителей. Такого отношения к человеческой речи (избирательно­го, вернее, избирательно-положительного, хотя еще и без всякой диф-ференцировки) у животных нет. Поэтому для них речь — всего лишь один из многих звуков природы.

Функциональные изменения

Они заключаются в том, что прежде всего (и это очень важное обстоятельство) в процессе антропогенеза происходит отмирание животных инстинктов и не образуются никакие новые инстинкты.

Почему отмирают животные инстинкты? Потому, что отношение че­ловека к окружающей среде теперь преломляется через систему об­щественных отношений, которые совершенно (в каждом обществе по-своему) изменяют значение внешних раздражителей.

Я уже говорил, что у примитивных племен имеется целый ряд запретных предметов. Они запретны потому, что по своим есте­ственным качествам вызывают к себе почтительное отношение, т, е. это животные, которых можно съесть, или это растения, которые можно собрать, высушить, перемолоть, употребить в пищу и пр., но их нельзя есть, нельзя собирать потому, что они запретны из-за ма­гических представлений. Подобные запреты неукоснительно соблю­даются, и их нарушение жестоко карается, знания об этих табу вос­питываются в таком обществе у его членов с первых лет жизни.

Или другое, скажем, предмет охоты или собирательства. И охо­тятся и собирают вещи, которые можно употребить в пищу, которые вообще нужны. У животного это отношение прямое — нашел что-то съедобное и съел его. А в человеческом обществе считают, что этот предмет нужно добыть, иногда даже с большим трудом, потому что охота, например, всегда нелегкое дело. А после распределения добы­чи ты можешь вообще ничего не получить или получить не то, что хотел, т. е. не лучшую часть добычи. Значит, отношение к предметам (положительным раздражителям) диктуется не только самим этим предметом, но входит в систему условий, вырабатываемых обще­ством.

И то же самое человек проявляет по отношению к отрицатель­ным раздражителям, т. е. к тому, что причиняет ему боль или даже несет смертельную угрозу. А общество требует от человека вести себя иначе, чем это диктуется ему непосредственно страхом, выз­ванным этими угрожающими предметами. Система общественных отношений, которая становится между человеком и предметами ок­ружающей среды, ведет к тому, что первобытные общины, которые вначале еще подобны стаду животных, могут выжить только в том случае, если система инстинктивного, т. е. непосредственного, отно­шения к среде разрушается. А где этого не происходит, там перво­бытные общины в результате естественного отбора просто вымира­ют. Выживают лишь те, где торможение инстинктивного отношения к естественной среде удается, и в результате этого систематического торможения в конце концов наступает отмирание инстинкта. Это можно проследить на протяжении всего громадного периода антро­погенеза. Отмирание инстинктивного отношения к среде не сразу охватывает все формы инстинктивных реакций. Сначала оно рас­пространяется на предметы потребления и на предметы, которые нужно защищать, т. е. где идет речь о добывании средств существо­вания и защите от врагов, а потом, с развитием внутриобществен-ных отношений, распространяется и на другие сферы (например, на межполовые отношения).

Теперь мы можем понять (если примем условную схему инстин­ктов, о которой я уже говорил), об исключении какого механизма идет речь. Я вам раньше говорил, что инстинкт характеризуется не столько набором реакций, которые могут быть и очень жесткими, как у насекомых, и не совсем жесткими, как у высших животных, сколько тем, что какая-нибудь органическая потребность связывает­ся с особой инстанцией — инстанцией специфической чувствитель­ности к определенным предметам среды как к безусловным раздра­жителям. Если возникает потребность (скажем, голод), то это ак­тивизирует специфическую чувствительность. И когда животное в этом состоянии встречает предмет, который содержит соответству­ющий безусловный раздражитель, то этот раздражитель воздейству­ет на специфическую чувствительность, вызывая положительные или отрицательные двигательные реакции. Такие реакции являются производными от этого механизма. Что же происходит с торможе­нием специфической чувствительности? Когда она в результате си­стематического торможения и отбора тех экземпляров, у которых она меньше выражена, ослабевает, предметы постепенно становят­ся условными, а не безусловными раздражителями.

Здесь очень важно понять, что потребности остаются. Наличие аналогичных органических потребностей у человека и животного очень часто и приводит к утверждению, что у человека имеются та­кие же биологические потребности, как и у животного. Это очень большая, принципиальная ошибка, которая вызывает бесконечные споры насчет социального и биологического в человеке. Не разли­чаются при этом чрезвычайно важные детали, а именно то, что по­требность, лишенная механизма специфической чувствительности, есть уже не биологическая потребность, а только органическая. А категория органического отличается от категории биологическо­го тем, что «биологическое» означает отнесенность к определенному типу жизни, характерному для того или иного вида живых су­ществ. Определенный предмет среды выступает для определенного животного безусловным раздражителем, и оно должно или избегать его, или стремиться к нему. А если этого нет, тогда потребность не ослабевает, а только лишается предопределенного отношения к предметам внешней среды. Какими предметами теперь будет удов­летворяться такая потребность — зависит от опыта данной группы людей. Вот мы, например, считаем, что лягушек есть противно и вроде бы аморально, а французы едят их с удовольствием, считая это мясо похожим на куриное. Значит, дело не в том, что можно или нельзя есть из-за биологических соображений, а в том, к чему приучили человека в данной группе.

Я уже говорил, что наши северные народности кормят своих оленей грибами и направляют оленьи стада, туда, где растут грибы, а сами же грибов не едят и считают их совершенно несъедобной пищей. Хотя у нас грибы называют мясом второго сорта. Это очень питательная вещь, а они не едят, хотя всегда испытывают недоста­ток в продуктах питания. Так вот, когда вы имеете потребность, не связанную со специфической чувствительностью, тогда и выбор объекта, и способы добывания объекта, и потребление объекта дик­туются тем, как живет данная группа людей. Значит, органическая потребность отличается от биологической потребности тем, что биологическая потребность имеет еще такой аппарат, в ре­зультате которого предопределяется отношение животного к внешней среде. А потребность органическая не предопределяет от­ношения к внешней среде. Если это учесть, тогда станет понятно, что все разговоры о том, что, мол, такие потребности, как голод, жажда, половые потребности, идут от животного, неверны. Эти по­требности идут от животного в такой мере, как и весь организм идет от животного. Но у нас-то уже другой организм, он внутренне изме­нен. Значит, мы имеем органические потребности, не предопреде­ляющие ни объектов, ни способов добывания этих объектов. И здесь уже целиком открывается поле для общественного воспитания по­ведения и представления об этих вещах. А животное не может стать ничем, кроме того, что оно есть, так как самим строением организма оно накрепко связано с определенным отношением к внешней среде. Потребность органическая остается, но она уже не биологическая в том смысле, о котором я говорил. Она уже не предопределяет ни состав объекта, ни способы добывания и потребления этого объек­та. А у животных дело именно так и обстоит: потребность связана с дополнительной инстанцией, которая и предопределяет форму от­ношения к внешней среде. Значит, одним из важнейших достиже­ний процесса антропогенеза (о чем, к сожалению, очень часто не упоминается) является освобождение от инстинктов — разруше­ние инстинктивного отношения к среде.

Второй вопрос заключается в выяснении того, почему не обра­зуются новые инстинкты. Ну, скажем, врожденные, биологические инстинкты недостаточны для человека, мешают человеческой фор­ме жизни. А почему не образуются собственно человеческие ин­стинкты? Ведь в условиях, в которых существовало первобытное че­ловечество, давно бы сложились разные виды и формы инстинктов. Инстинкты образуются относительно легко, и за то время, которое существует человечество, могли сложиться новые типы. Почему они не складываются сообразно общей системе отношений? А потому, что у человека нет постоянного отношения к среде. И, между про­чим, на ранних уровнях развития человечества это было еще более ярко выражено, чем в наше время. Потому что функции человека в первобытном обществе систематически менялись, как раньше гово­рили, «в связи с возрастом». Но возраст здесь является лишь внеш­ней характеристикой того, что имеется в виду на самом деле. Поэто­му будет интересно познакомиться с тем, что кроется за так называ­емым возрастным разделением труда в первобытном обществе.

Есть некое знаменитое установление во всех первобытных обще­ствах. Это так называемый обряд инициации, т. е. обряд посвящения мальчика во взрослого мужчину. Это происходило в 12-14 лет и свя­зано с очень длительными и трудными испытаниями. Мальчика, ко­торый претендует на звание мужчины, проверяют на выносливость к голоду, жажде, боли. Его связывают, наносят ему довольно мучитель­ные ранения и смотрят на его реакцию. Если он дрогнет, то считается не выдержавшим испытание. Имеются интересные сведения, что в первобытных обществах есть старики, которые считаются невырос-шими и всю жизнь пребывают в женском сообществе. Это именно те, которые не сумели выдержать испытания «на взрослого мужчину».

Другой интересный вопрос: кто такие старейшины? Это в ос­новном, конечно, пожилые люди. Но сплошь и рядом среди старей­шин попадаются люди в возрасте 25-30 лет, которые, однако, считаются уже старыми. Старыми по опыту, по умению разбираться в обстоятельствах, по способности находить правильные решения. Итак, возраст, как правило, говорит о готовности выполнять опреде­ленные общественные функции. Но когда мальчика, выдержавшего все испытания, называют взрослым, то это вовсе не значит, что ему разрешено все, что и взрослым. Это вовсе не так. Он может лишь участвовать в охоте, но не больше того. Он, скажем, не входит в группу женатых мужчин, потому что женатые люди имеют особый опыт в жизни. Следующая ступень — это люди, имеющие детей. Ведь тот, у кого нет детей, не может понять многих обстоятельств, связан­ных с рождением и воспитанием детей. Кажется, что общественный статус определяется по внешним признакам, но на самом деле он зависит от опыта и умения решать сложные вопросы. С этим связа­ны и права людей, и их отношение к вещам. Так, юноши, которые уже признаны охотниками, теперь не только могут, но и должны охотиться. Однако распределять добычу они еще не имеют права, потому что не знают, как это правильно делать. И потому распреде­ляют добычу старейшины, а молодым достаются обычно не лучшие куски. Значит, все зависит не от желания человека, а от его положе­ния в племени. Отношение человека к окружающей среде меняется по мере возрастания его жизненного опыта и способности решать всё более сложные задачи. В связи с этим меняются и его права на долю общественного дохода, и его отношение к окружающему миру. Вот почему у человека не могут сложиться никакие постоянные ин­стинктивные отношения.

Итак, первой внутренней чертой процесса антропогенеза явля­ется освобождение от инстинктивных отношений к естествен­ной среде. Второе связано с тем, что новая, человеческая, форма жизни заключается в общественной организации. Внутри новых отношений — отношений простой кооперации впервые становит­ся возможным систематическое использование, а потом и изготов­ление орудий труда. А совместная организация деятельности по до­быванию средств существования и защите от врагов ведет к разви­тию языка, что вызывается необходимостью сообщения чего-то друг другу. Речь надо отличать от животных сигналов. У животных тоже есть сигнализация, которая вырабатывается биологически, но не ин­дивидуально. Это именно сигнализация, которая вызывает у них не­посредственную биологическую реакцию — бегство или, наоборот, собирание в кучу и т. п. В первобытном человеческом обществе воз­никает необходимость сообщения чего-то, а не в сигнале, который заставляет непосредственно реагировать. Так появляются первые за­чатки языка, речи, а это присуще умственному плану. У животных нет памяти отдельно от восприятия. У них память участвует в офор­млении восприятия, а если она дает картины прошлого, то эти кар­тины воспринимаются как актуальные ситуации, т. е. как действи­тельно происшедшее. Для животного характерно, что если оно во сне видит охотничью сцену, то оно и в сновидении живет как в дей­ствительности. Для него сновидения, а тем более галлюцинации (это формы ошибочные, ложные) на деле выступают как восприятия. Животное живет только в плане восприятия. У животных есть мыш­ление и разумное решение задач. Но и это разумное решение задач тоже происходит только в плане восприятия, за пределы которого животное не выходит. А у человека благодаря языку и речи наряду с планом восприятия возникает еще один план — идеальный. Вот это очень важно. Сначала он возникает как объективный план обще­ственного сознания. Ведь язык есть форма общественного сознания. Возникает особая действительность — действительность языка и по­строенная на ней речь. И вот это-то, собственно, и создает возмож­ность нового умственного плана.

Под умственным планом следует понимать не просто то, что происходит в уме, а то, что происходит в уме и осознаётся как от­личное от того, что происходит во внешнем плане. В действитель­ности люди видят от случая к случаю галлюцинации или сновиде­ния внутреннего плана — собственного плана сознания. Это возни­кает только у человека. И далее на канве объективно-общественного сознания труд начинает вышивать узоры того или другого понима­ния вещей. Труд может быть разным в различных обществах, но сущность его заключается в следующем: сначала идет производство орудий, а потом с их помощью — производство одежды, жилых строений, посуды и т. д. Затем в вещах обнаруживаются внутренние свойства, не совпадающие с их внешним обликом. Так впервые че­ловек различает видимое явление и внутреннюю сущность. Для жи­вотных такого различия не существует. Вспомните ошибки живот­ных, которые по типу внешних отношений стараются установить и физические отношения. Помните, когда обезьяна берет лестницу и ставит ее к стене, что кажется ей вполне плотным прикреплением? Таким образом, для животного не существует различия видимого и истинного качества. Животное способно только к восприятию внешнего. А человек может отделить видимое от сущности.

С изготовлением любых предметов и прежде всего орудий тру­да начинает вырисовываться понятие цели. Это не всегда различа­ют и говорят, скажем, о целях у животных: например, цель животно­го в том, чтобы захватить какой-то объект. Это не цель, это просто неточное выражение. Надо отличать цель как то, чего нет и что должно быть, от того, что есть в естественном виде в природе и что составляет предмет достижения. Таким образом, одно дело — на­стигнуть добычу, которая уже имеется в природе, а другое дело — произвести хотя бы простейшее орудие труда, которого вообще нет в природе. Понятие цели возникает как понятие достижения того, чего нет и что нужно специально изготовить. Причем не нужно думать, что цель — это всегда то, чего пока нет. Целью может быть и имеющийся образец, по которому надо сделать другую такую же вещь. Но все-таки образец — он уже есть, а вы делаете теперь то, чего еще нет, — второй образец уже имеющегося орудия. В связи с этим возникает и отношение к будущему. Оно возникает еще рань­ше, когда только начинается планирование мероприятий по собира­тельству, по охоте и т. д. Потом я расскажу подробнее в лекции о памяти, что жизнь во времени начинается не с прошлого, а с буду­щего. Дело не в том, что какое-то время уже прошло и это осозна­ётся, а в том, что когда начинается планирование на будущее, то в интересах планирования предстоящих действий происходит и вос­произведение чего-то полезного из прошлого опыта. Причем это прошлое нередко оказывается выдуманным, фантастическим. Но для первобытных людей важно не то, что было или не было в действи­тельности, а то, что это воображаемое прошлое могло служить для организации деятельности в будущем. Поэтому пусть оно будет на­думанное, лишь бы оно выполнило свою полезную роль.

Итак, начинается жизнь во времени: сначала в будущем, а отсю­да уже и в прошлом, создается сложная система человеческой жиз­ни. И в связи с этим происходит разделение отдельных форм пси­хической деятельности человека — то, что вообще отсутствует у животных. У животных есть восприятие, и все формы психической деятельности протекают внутри этого восприятия. А у человека выде­ляется память как задача (неважно — действительного или мнимого) восстановления прошлого в качестве образца для предстоящей де­ятельности, для планирования настоящих действий. Выделяется фун­кция воображения, сначала в простом виде, в виде построения того, что должно быть сделано в производстве орудий. Правда, есть обра­зец, но его нужно удерживать в уме. Отсюда дальше возникают вооб­ще все формы построения планов, объектов, которые выполняются предварительно перед тем, как их сделать на самом деле. Между про­чим, этому способствуют и так называемые магические обряды.

В переходный период от неандертальцев к кроманьонцам воз­никает первобытное искусство. Есть много данных о том, что оно служило вначале целям подготовки к реальным охотничьим и вся­ким другим операциям, т. е. первобытные художники изображали животных, и потом над этими животными выполнялись те охотни­чьи операции, которые предстояло через несколько дней выполнить на самом деле. Так искусство служило подготовке к реальной жизни и было частью магических обрядов. А реальная роль магических обрядов (другое дело, как они осмысливались) заключалась в том, что они были подготовкой к реальной деятельности. Они мобили-зовывали и людей на предстоящую деятельность. И воображение таким образом выделялось как особая задача — задача представить себе будущую охоту и подготовиться к ней на основании этого представления.

Дальше начинается мышление, которое принимает особую форму — форму обмена мнениями с другими людьми. Еще древние греки заметили, что человеческое мышление — это спор, перенесен­ный в план собственного сознания, спор с представляемым против­ником, спор с какой-то другой стороной. Причем эта другая сторо­на вначале мыслится вполне конкретно, потом она становится точ­кой зрения, и в таком виде она и существует в наше время. Значит, вы начинаете обсуждать вопрос не только со своей точки зрения, но и учитывая мнение других людей. Обсуждая эти разные точки зре­ния на один и тот же вопрос, вы приходите к более правильному заключению. Вот это и есть специфически человеческое мышление, т. е. обсуждение одного и того же предмета с разных точек зрения. Очень важно, что это обсуждение касается не просто реальных вещей и понятий о них или знаков этих понятий, что открывает для мышления новые возможности и чего нет у животных. Возьмем че­ловеческие потребности. Конечно, голод есть голод, но голод, который удовлетворяется сырым мясом, с помощью зубов и когтей, — это не тот голод, который мы удовлетворяем приготовленной на кухне пищей, пользуясь столовыми приборами. У человека даже предметы потребления зависят от общественных представлений о том, что вкусно или невкусно, что хорошо или плохо, что является деликатесом или наоборот. Очень интересны заметки путешествен­ников на эту тему. Во второй половине XIX века русские путеше­ственники описывали свои походы в Монголию и рассказывали, как их там угощали. Их угощали такими деликатесами, о которых даже сказать неприлично. Они говорят, что ели это с отвращением, но отказаться было неучтиво. Так что человеческие потребности так за­висят от условий воспитания, что становятся другими не по свое­му органическому началу, а просто в силу условных связей, кото­рыми они обрастают. А ведь когда сложились условные связи, то это страшная вещь. Это хорошо знают врачи, которым приходит­ся бороться с патологическими условными рефлексами.

Очень интересно, что происходит с чувствами. Многие счита­ют, что чувства берут свои начала от каких-то физиологических проявлений. Позже мы будем об этом говорить подробнее. Но дело тут вот в чем. У человека чувства определяются тем положением, ко­торое он занимает в общественной системе, начиная от отношения к родителям, товарищам и т. д. Этого нет у животных. Некоторые го­ворят, что в стаде животных тоже есть своя иерархия. Но иерархия определяется силой. Кто сильнее, тот и главней. Там простые от­ношения. А в человеческом обществе отношения определяются не только физической силой. То, что в одном положении кажется впол­не приемлемым, в других положениях совершенно неприемлемо, приводит к конфликтам. Например, конфликты в подростковом воз­расте, когда ребенок защищает свою самостоятельность. Раньше он считал совершенно естественным, если мама спросит его, куда он идет. А если ему 15 лет и мама спрашивает, куда он идет, он уже видит в этом покушение на свое «я». Один такой мальчишка говорил маме, что она не уважает его человеческое достоинство. Он уже, мол, сам себе голова, а его всё спрашивают, куда он идет. Важно не то, что происходит или говорится вокруг тебя, а то, согласен ли ты с этим или, наоборот, отвергаешь. И, разумеется, это зависит от положения, которое ты занимаешь в обществе или думаешь, что занимаешь.

Несколько слов о воле. Прежде всего, ее нельзя рассматривать так примитивно, как рассматривают некоторые, считая, что воля — это торможение своих непосредственных побуждений. Воля вообще есть специфически человеческое образование. У животных нет ни воли, ни каких-нибудь ее зачатков. Животные иногда могут очень настойчиво добиваться какого-нибудь объекта или положения, ска­жем, защищая детеныша, причем они могут даже идти на гибель под влиянием такой острой потребности. Но это не воля, а действие сильной, напряженной потребности. А воля у человека — это не просто потребность, потому что волевое поведение часто осуществ­ляют вопреки испытываемой потребности. Значит, оно диктуется тем, что человек занимает какую-то общественную позицию и по­этому считает себя обязанным защищать ее. Об этом мы будем го­ворить в лекции о воле. Важно то, что воля как действие на основе принятого решения существует только у человека. И дифференци-ровка различных форм психической деятельности есть характер­ный продукт общественной жизни, имеющий место только у чело­века. Такой дифференцировки у животных нет, у животных все со­единяется в одно и происходит в одном поле — в поле наличного восприятия.

Здесь возникает последний вопрос: разве человек перестает подчиняться биологическому развитию? На это ответим так. Чело­век — это особенный биологический вид, у которого отсутствует биологическое предопределение отношений с внешней средой. Че­ловек остается внутри своего биологического вида. Однако в про­цессе эволюции образовался качественно новый биологический вид — вид без предопределенного отношения к внешней среде. Это врожденная биологическая особенность человека. В связи с этим возникает совершенно особая проблема в психическом развитии ребенка, потому что из всех живых существ на Земле человеческий ребенок самый беспомощный, самый неопределенный и самый ши­роко доступный любому воспитанию, в то время как ни одно живот­ное не может стать ничем другим, кроме как еще одним экземпля­ром своего вида.