Лекция 6. Основные формы поведения животных

Сегодня мы будем знакомиться с двумя другими основными формами поведения животных — это навыки и разумные решения задач, разумные действия.

Сначала поговорим о навыках. Речь идет не о какой-то новой ступени развития животных, а об особой форме поведения, приоб­ретаемого в индивидуальном опыте. Это не всегда новые формы. Очень часто это наслоения на врожденные реакции. Но во всяком случае, это те добавки к поведению животных, которые формируют­ся в индивидуальном опыте. Это их главная характеристика. О таких индивидуально приобретенных формах поведения в свое время ве­лась большая дискуссия. Ранее мы уже говорили, что поведение жи­вотных некритически истолковывалось по образу и подобию чело­веческого поведения. В качестве реакции на такую некритическую форму оценки поведения животных, где животным приписывали и ум, и нравственные качества, оппоненты такого подхода стали вооб­ще отрицать какое-либо понимание животными того, что они дела­ют, какими приобретенными формами поведения они пользуются. Против чрезмерной переоценки возможностей животных выступил очень крупный американский исследователь Эдвард Торндайк. Его опыты были поставлены еще в 90-х годах XIX века, а в 1898 году была опубликована его книга под названием «Ум животных», в кото­рой он подробно доказывает то, что я вам буду сейчас излагать.

Главная цель Торндайка была показать, что животные учатся, не понимая того, чему их учат, и даже после того, как они научатся вы­полнять новые действия, они выполняют их тоже без понимания. Он поставил три рода опытов с использованием так называемых проблемных клеток. Эти проблемные клетки применяются в экспе­риментах по психологии животных до сих пор. Помещенное в та­кую клетку животное должно было освободиться из клетки, выйти из нее. Для этого надо было открыть запор, который закрывал дверь клетки. Запоры были разные. В первом случае запор был совершен­но простым. Животное видело этот запор и могло понять, при каком положении запора дверь закрыта, а при каком она открывается. На­пример, в первом случае клетка закрывалась крючком или задвиж­кой. Если ударить по крючку снизу, то он выйдет из петли и дверь откроется. Здесь все ясно, все открыто. Животное может действовать с пониманием.

Во втором случае механизм запора был скрытым. В клетке по­мещалась пластина, которая была на пружине. Она поддерживалась в приподнятом состоянии. Если животное вскакивало на эту плос­кость, то натягивался шнур и запор открывался. Таким образом, жи­вотное, вскакивая на пластину, открывало этот запор. Хотя механизм запора был скрыт, его связь с открыванием клетки тоже представля­лась очевидной.

В третьем случае животное помещалось в клетку, и эксперимен­татор выжидал, когда животное выполнит некое движение, к осво­бождению из клетки отношения не имеющее (например, почесыва­ние), — тогда он отпирал клетку. В этом случае, в отличие от двух предыдущих, между действием животного и открыванием клетки никакой разумной связи не было. Это была совершенно условная, произвольно установленная самим экспериментатором связь.

Торндайк дрессировал животных (кошек и собак), чтобы они научились отпирать запоры. Как же вели себя животные в этих трех разных ситуациях? Торндайк установил, что животные во всех этих трех разных ситуациях ведут себя совершенно одинаково. Сначала они беспоря­дочно бросаются во все стороны, потом выделяют ближайшее поле деятельности, и постепенно находят то движение, которое нужно выполнить, — это удар лапой по крючку, вскакивание на дощечку, почесывание. Животное начинает все чаще, все быстрее находить нужное движение и освобождается из клетки.

Если взять животное в конце обучения, т. е. когда оно уже при­обретет этот навык, то, находясь в клетке, оно ведет себя как будто разумно: спокойно подходит к запору и ударяет по нему; подходит к дощечке, вскакивает на нее, ждет, когда дверь откроется, и выхо­дит из клетки. Поведение вроде бы весьма разумное и осуществля­ется без прежней суеты, с чувством собственного достоинства. Ин­тересно тут вот что: противоречие между внешней разумностью поведения в конце обучения и способом решения задачи по осво­бождению из клетки. Способ явно прост, путем слепых проб. Он постепенно оттачивается, лишние пробы устраняются, и остается только полезное движение. И к концу обучения поведение животно­го кажется весьма разумным.

Таким образом было доказано, что животное учится не разум­но, а только отбирает нужные движения для полезного результата. Задачей Торндайка в этом случае было показать, что животное, на­учившись этому движению и выполняя его как бы разумно, на самом деле не понимает, что оно делает. И само это поведение разумно лишь внешне, а по сути оно все равно остается неразумным. Для до­казательства этого Торндайк лишь слегка изменял задачу: переносил запор на другое место клетки. Достаточно было, например, не­сколько задержать открывание двери, как восстанавливалась пре­жняя картина, и животное начинало прыгать в разные стороны, пытаясь открыть дверь клетки. Правда, эти попытки скорее оттачи­ваются, скорее приходит научение. Но сам характер поведения снова обнаруживает непонимание ситуации, тем более что очень часто животные подходят к месту, где раньше был запор, и по это­му месту ударяют лапой. Но здесь уже нет запора, а животное тем не менее подходит и ударяет по тому же месту, где раньше был запор, по пустому теперь месту. Животное некоторое время стоит совсем в растерянности, потом начинаются беспорядочные движения, хотя запор находится рядом. Эти ошибки очень ясно показывают, что животное научилось выполнять какое-то движение, которое в про­шлом приводило к полезному результату, но оно совершенно не учитывает, как воздействуют его движения на механизм запора.

Аналогичный опыт проводился на обезьянах. Обезьяны — это высшие виды животных. С ними делался такой опыт. В коробке, которая открывается, была спрятана приманка. Эта коробка затя­гивается ремнем. Животное путем проб и ошибок научается вытя­гивать этот ремень, срывать его и открывать коробку. Тогда ста­вится два ремня, совершенно одинаковых. И это оказывается для животного новой задачей, которую надо учиться решать. Правда, оно скорее научится, чем в первый раз. Однако все тем же путем проб и ошибок.

Животное учится, не понимая устройства этих запоров. На­учившись, оно приобретает в окончательном виде новые движения, очень, казалось бы, нужные, целесообразные, но на самом деле само оно их не понимает, оно выполняет их, получает награду за это вы­полнение, но механизмы их движений оно не понимает совершен­но. Значит, оно и учится неразумно, и выполняет эти движения тоже неразумно. Это основной вывод о том, как формируются и что пред­ставляют собой навыки у животных. Потом это переносилось и на человека. Многие до сих пор считают, что и у человека многие на­выки являются какой-то противоположностью мышления. Так часто и говорят: «Одно дело — навык, другое — мышление». Навык — это без понимания, а мышление — это уже с пониманием.

В отношении животных это мнение сохранилось до сих пор, хотя экспериментальные исследования внесли в него большие по­правки. Исследования велись в двух направлениях: с одной стороны, это изучение роли ориентировочно-исследовательской деятельно­сти в формировании условных рефлексов, а с другой — данные зоо­психологии. Первый факт, полученный американскими исследова­телями, относится к открытию так называемых викарных проб и ошибок. Викарные пробы и ошибки — это ориентировочные движе­ния, которые производит животное при выработке навыков. Крыс запускали в бассейн, который они должны были переплыть и обна­ружить, какая из двух дверей на противоположном бортике бассей­на чуть приоткрыта; именно за этой приоткрытой дверью находит­ся приманка. Дверь приоткрыта незначительно, у крыс вообще пло­хое зрение, они живут в подполье. Поэтому для них (казалось бы, простая задача) различить, какая дверь приоткрыта, было сложно. Интересно, как крысы начинают замечать приоткрытую дверь. Сна­чала, в первых нескольких пробах, они производят грубые обследо­вательские движения, потом, в последующих пробах, эти движения становятся всё более тонкими, затем просматриваются едва замет­ные колебания туловища, и, наконец, картина выглядит следующим образом: крысы без задержки плывут, и когда они подплывают на достаточно близкое расстояние к тому краю, где находятся двери, то сразу же поворачивают к открытой двери. Вот эти движения являют­ся, по сути, замещениями проб и называются у американских авто­ров викарными (т. е. замещающими) пробами и ошибками. Но при этом не раскрывается, а что же они сами такое — вот эти движения. Об этом они не говорят, но констатируют, что это не просто про­бы и ошибки, а какое-то их замещение.

Очень интересны и американские опыты с латентным обучени­ем. На предварительной стадии опыта группа накормленных и на­поенных крыс запускается в лабиринт, в одном конце которого на­ходится пища, а в другом — вода. Крысы бегают по нему, казалось бы, ничему специально не научаясь, т. е. не научаясь определенно­му пути в этой обстановке. На основной же стадии опыта одна часть крыс не кормится, а другая — не поится. Они снова запускаются в этот же лабиринт, и тогда испытывающее голод или жажду живот­ное без всяких колебаний направляется туда, где находится пища или вода, явно показывая, что оно изучило обстановку и действует теперь уже без проб.

Эти опыты говорят о том, что животное научается вовсе не так, как это себе рисовали прежние исследователи, как рисовал себе Торндайк, а что на самом деле оно составляет себе картину про­блемной ситуации и возможность действовать в ней.

Это одна группа исследований. Очень важны также исследова­ния школы Павлова. Они более тонко обрисовывают положения вещей, механизмы, которые здесь имеют место. Как вы знаете, в последние годы своей жизни Павлов особенно подчеркивал роль ориентировочно-исследовательской деятельности в процессе об­разования условных рефлексов. Последняя работа, которая была опубликована при его жизни и под его редакцией, касалась как раз доказательства того, что на одном ориентировочно-исследователь­ском рефлексе, без всякого другого, по его выражению, делового подкрепления, т. е. без какой-нибудь пищи, можно воспитать очень прочные нервные условные связи. Дальнейшие исследования всё более и более подчеркивали роль этой ориентировочно-исследова­тельской деятельности в образовании самой условной связи.

Это одна сторона дела, теоретическая. А вторая сторона дела заключается в том, что возможность образования условных связей (а ведь условные связи есть физиологическая основа обучения) за­висит от возможности установить связь между интересующими вас объектами. А это уже особые условия. Для животного возможность установить связь между двумя объектами зависит от простоты самих объектов и от их соответствия условиям жизни. Поэтому, скажем, пчела с большим трудом тренируется на кружке, но очень легко тре­нируется на изображении цветка, который кажется гораздо более сложным, чем кружок. Но цветок соответствует природе, жизненным условиям деятельности пчелы, и она это легко схватывает. А если вы ей предъявите абстрактный кружок, чего реально в жизни пчел не встречается (а если и встречается, то не имеет для них никакого зна­чения), то они этот кружок не выявляют. Значит, очень важное об­стоятельство заключается в том, — и это происходит от физиоло­гии, от физиологической основы обучения, — что условием образо­вания новой нервной связи является выделение этой связи между объектами самим животным с помощью ориентировочно-исследо­вательской деятельности. Таким образом устанавливается тот факт, что в основе образования навыков всегда лежит выделение каких-то объективных условий, связей, отдельных моментов опыта самим животным с помощью ориентировочно-исследовательской деятель­ности. Без выделения этих связей никакое образование условных связей невозможно.

Значит, нельзя в принципе представлять себе формирование индивидуальных форм поведения без понимания объективных ус­ловий этого поведения. Представление о том, что навыки формиру­ются в результате слепых проб и ошибок, в целом неправильное. Не могут сформироваться действия, которые действительно слепы во всех отношениях. Они не удерживаются, даже если и оказываются успешными.

Но остается очень важная задача — уточнить, что, собственно, понимается животным и что может оставаться непонятным. Этот наиболее важный момент до сих пор не очень хорошо выделен в эк­спериментальной психологии. Здесь нужно сослаться на некоторые факты, увязать их вместе, чтобы ближе подойти к ответу на этот вопрос. Факты эти заключаются в следующем.

Если дрессировать животных так, как это делали Торндайк и большинство дрессировщиков, т. е. ставить животное в ситуацию, в которой оно само должно найти нужное движение, выделить его из прочих, зафиксировать и в дальнейшем использовать по определен­ному сигналу, — если задача ставится так, то решается она путем очень многих тяжелых, действительно слепых проб и ошибок. Сна­чала правильные движения должны подкрепляться, а неправиль­ные — не подкрепляться или даже наказываться. Весь этот мучитель­ный процесс обучения животного таким способом хотя и приводит к выделению желаемого движения, но это очень тяжелый и длитель­ный процесс.

Еще в начале XX столетия замечательный дрессировщик Вла­димир Дуров, который искал оригинальные способы обучения жи­вотных, придумал способ не только гуманного, но гораздо более быстрого и эффективного обучения животных, хотя обучал он их очень сложной системе действий, которые в некоторой степени напоминали человеческие. Например, знаменитая дуровская желез­ная дорога, где крысы выступают в роли машинистов, кондукторов, кассиров и т. д. При входе крысы берут билеты, садятся в вагон, затем у них отбирают билеты, потом крыса-машинист пускает по­езд — и все поехали. Полная имитация человеческих действий. Это достаточно сложная вещь, в которой участвует целая группа живот­ных. Здесь очень много отдельных участников, которые должны быть обучены каждый в отдельности (они же разным вещам обуча­ются) согласованным действиям. У Дурова это очень легко получа­лось. За счет чего?

Однажды я видел демонстрацию такого обучения. Ее проводи­ла дочь Владимира Дурова — Алла Владимировна Дурова. Эта де­монстрация специально проводилась для психологов. Обучение происходило следующему: были поставлены две клетки, на клетки была положена длинная узкая дощечка. В эту дощечку были на­крепко вставлены стержни так, что по дощечке нельзя было прой­ти ни с одной стороны, ни с другой. Слишком мало оставалось места. А пройти можно было извиваясь, так сказать, по синусоиде. Лиса вообще этого номера раньше не знала. Как происходило обу­чение? В руках у Аллы Владимировны был большой пучок тонких длинных палочек, на каждой палочке был небольшой кусочек сыро­го мяса. Лису выпускали на манеж, Алла Владимировна показывала ей на одной палочке кусочек мяса и вела ее за собой, поднимала ее над тумбой, на которой находился один конец дощечки, и лиса вска­кивала на тумбу. Тогда Алла Владимировна давала лисе кусочек мяса. В следующий раз лиса сразу вскакивала на тумбу и ждала награды. Но тут начинался следующий шаг обучения. Дурова берет вторую палочку с кусочком мяса и ведет лису дальше. Лиса подходит к до­щечке, ставит на ее начало лапу, но дальше не идет. Она еще учится ходить по дощечке. И тут ей сразу же дается подкрепление. В следу­ющий раз лиса сразу подходит к этой дощечке, изгибаясь, обходит первый стержень и здесь получает подкрепление. И так Дурова ведет приманкой лису отдельными шагами, а приманка все время отодвигается. В результате этого лиса проходит весь путь, не делая ошибок, шаг за шагом. Причем каждый из этих шагов получает подкрепле­ние, но каждый раз путь увеличивается еще на один шаг, после ко­торого дается опять подкрепление. Пройденный путь уже не под­крепляется, а подкрепляется только новый шаг. И так лиса научает­ся сложному движению практически без лишних проб.

Дуров в свое время обращался к ученым, чтобы они растолко­вали, что он делал, что это за метод, который он применял. Но до сих пор никто не смог ему этого объяснить. Тем временем еще двое исследователей пришли к аналогичному порядку. Один из них — наш ученый Напалков, а другой — американский ученый Скиннер. Напалков пришел вот к чему. В системе исследований Павлова была такая проблема: как можно надстроить условные рефлексы один над другим? Единичные рефлексы — это простая вещь, а вот как можно построить целую цепочку рефлексов? Павлов думал, что если имеет­ся один рефлекс, рефлекс первого порядка, то второй рефлекс дол­жен получать подкрепление по итогам первого рефлекса. Таким образом, должен подкрепляться первый условный рефлекс. Услов­ный раздражитель первого рефлекса, по мысли Павлова, должен стать подкреплением для второго рефлекса, надстраивающегося над первым. Такая процедура оказалась невероятно трудной для живот­ных, и можно было воспитать рефлекс только второго порядка. Рефлекс третьего порядка только намечался и быстро исчезал.

Напалков исследовал процедуры такого рода. Он давал, когда первый рефлекс был сформирован, новое безусловное подкрепле­ние. После этого вырабатывался второй рефлекс, который, однако, приводил к первому, и после этого давалось основное, первое под­крепление. Потом, когда вырабатывался третий рефлекс, то опять эта цепочка шла до конца и кончалась подкреплением, которое ле­жало в основе первого рефлекса. Получалось только отодвигание цепи, но заканчивалось оно всегда на каком-нибудь условном раз­дражителе предыдущего рефлекса, а в конце концов кончалось первым подкреплением. Это как в том самом пути лисы. Тут дает­ся подкрепление мясом, но оно все дальше и дальше отодвигается. Сделал первый шаг — хорошо, а потом уже второй шаг, на первом шаге уже не дается подкрепление, но на втором ждет настоящее подкрепление, кусочек мяса. А потом на третьем шаге и т. д. Полу­чается цепь действий, нанизываемых одно на другое, но в конце этой цепи лису ждет настоящее подкрепление. Значащее подкрепле­ние, а не условное.

Скиннер пришел к такому же заключению, что нужно разбивать сложные действия на ряд маленьких шагов, из которых сначала пер­вый подкрепляется, потом подкрепляется первый и второй, потом первый и третий, т. е. не первый и второй, а только третий, но выпол­няется первый, второй, третий, а потом — подкрепление. Потом вы­полняется четвертый шаг, т. е. первый, второй, третий и четвертый, тут опять подкрепление. Таким образом он пришел к процедуре, ко­торая позволяла разработать очень сложный рефлекс у голубей и у других животных в течение одного академического часа, когда это демонстрировалось учащимся. Это неслыханно быстрое обучение.

Потом эти принципы обучения Скиннер перенес и на людей. Отсюда возникла его вариация так называемого программирован­ного обучения. Там тоже задание разбивается на маленькие шаги, и сначала каждый отдельный шаг получает подкрепление, а затем уже — цепь шагов. Он думал, что таким образом можно преуспеть в обучении не только животных, но и человека.

Для нас важны сведения о поведении животных в таких опытах, как, скажем, в клетках Торндайка. Там ведь стояли сложные задачи. Животное должно было выделить объект своего воздействия, оно должно было найти движение, которое приведет к полезному ре­зультату при воздействии на этот объект. Это сложно. Животное не в состоянии это изучить. Если не разбить на какие-то более мелкие операции, то животное вообще может с этим не справиться. Каждый раз в своем поведении животное считается с внешними обстоятель­ствами. Вначале его ведут приманкой, а потом, когда оно уже один раз прошло этот путь, второй раз оно проходит самостоятельно. Значит, животное ориентируется в этих условиях. Если бы оно не ориентировалось, то в конце концов оно ничего не могло бы сде­лать. Поэтому очень интересно знать, что есть такой закон градиен­та цели или градиента поля. Это вот что значит. Если животное, на­пример, помещается в клетку, то вначале оно делает беспорядочные движения во все стороны. Сама клетка как бы становится объектом воздействия. А потом это широкое поле начинает сужаться, и, нако­нец, животное останавливается на одном рычаге. Получается посте­пенное сужение поля в процессе попыток животного. Если мы име­ем лабиринт со сложным путем к кормовой камере, то оказывается, что этот сложный путь постепенно формируется не от начала, кото­рое всегда обязательно проходит животное, а от конца, т. е. снача­ла сформируется конечная часть движения, потом предшествующая ей и т. д И так от конца к началу, хотя каждый раз животное прохо­дит путь от начала до конца. Это есть градиент цели. Вот здесь, возле цели раньше всего формируются нужные движения, потом посте­пенно к ним подстраиваются движения всё более и более отдален­ные, но прилегающие к ним. Сначала поле действия безгранично, потом идет постепенное сужение его, пока не ограничивается опре­деленным путем. Значит, научение происходит там, где животное может выделить объект своего действия и движения, которые при­водят к полезному результату.

Полностью ответить на вопрос, какую же роль играет ориенти­ровочно-исследовательская деятельность в образовании навыков, можно будет лишь после того, как мы рассмотрим возможности ра­зумного решения задач животными. Потому что здесь особенно ярко выделяется, что животное может понять и чего оно понять не может, что остается за пределами понимания и выбирается живот­ным на основании других показателей. Итак, мы переходим к пос­ледней форме поведения животных - это разумное решение задач.

Опыты Торндайка выступали в качестве критического экспери­ментального противопоставления знаменитым исследованиям не­мецкого ученого Вольфганга Кёлера на шимпанзе. Они по многим физиологическим показателям наиболее близки к человеку, а также по поведению, как вы увидите в дальнейшем. Сначала Кёлер выдви­нул против Торндайка очень важные возражения, которые имеют значение не только по отношению к животным, но вообще ко вся­кому исследованию поведения другого лица, скажем, даже человека.

Во-первых, Кёлер подчеркнул то, что Торндайк честно отметил в своих протоколах. Помните внезапное падение кривой? Животное учится путем проб и ошибок. Потом вдруг в некоторых случаях эта кривая проб обрывается и наступает правильное поведение. Как это происходит? Торндайк эти факты не рассматривал, он не мог их объяснить, но он честно указал на них. Кёлер же выдвинул их на пе­редний план и спросил: «Что за этим кроется, что это такое?» Это уже какое-то другое начало, а не слепые пробы.

Во-вторых, очень важное обстоятельство состояло еще вот в чем: Торндайк делал опыты с открыванием запоров. Самые, по его мнению, простые и очевидные запоры — крючок и задвижка. Это механический запор очень простого устройства. Торндайк так и считал, что это очень просто. А Кёлер его упрекнул, что это не очень просто. Это для вас, для человека, просто, а для животного это так ли? Вы это проверили? И первое, что он сделал, это проверил, что просто и что непросто для животного. Оказалось, что всякого рода механические задачи, где нужно учесть механические силы, для животного неразрешимы, лежат за пределами его возможностей. Он поставил целый ряд опытов. Вот самый демонстративный: в очень большой клетке было дерево с прочным суком, на котором был еще маленький сучок или даже просто гвоздик, и к потолку прочно подвешивали корзину, в которой лежали фрукты. Корзина подвешивалась через блок на веревке, другой конец которой с коль­цом зацеплялся за гвоздик на большом суке. Обезьяну впускали в клетку, она быстро оглядывалась, забиралась на дерево, и тут начи­налось нечто для человека невообразимое: она изо всех сил тянула веревку к себе! Корзина уходила вверх и здесь, естественно, задер­живалась. Это натяжение было иногда настолько сильным, что жи­вотное разрывало веревку или вырывало скобу из потолка. Но ни разу оно не сдвинуло кольцо с гвоздика. Иногда оно соскальзывало случайно. Но животное ни разу не сделало того, что сделал бы даже маленький ребенок! Оно тратило колоссальные усилия, но не мог­ло освободить это элементарное, видное человеку закрепление. Это оказалось вне возможностей животного.

Этот и другие опыты Кёлера обнаружили тот замечательный факт, что скрытые механические силы (ведь они не видны, они только умом устанавливаются) лежат вне пределов понимания жи­вотного. Как видите, здесь животное улавливает видимую связь, то, что видно для восприятия: оно лезет на дерево, тянет за веревку, т. е. всё, что открыто глазам, воспринимающим органам, оно улавлива­ет очень хорошо. Но силы — они же не видимы глазами. Поэтому они оказываются для животных принципиально недоступными. По­ложительный вывод отсюда тот, что для животных надо ставить такие задачи, существенные условия которых находятся в поле вос­приятия. Неважно, сразу они обнаруживаются животным или нет, но лежат они в поле восприятия. А общее заключение еще более суще­ственно: Торндайк, который боролся против уподобления животных человеку — с тем, что животным приписывали человеческие и даже сверхчеловеческие достоинства, с антропоморфизмом, — сам впал в антропоморфизм, когда пытался судить о возможностях животно­го по аналогии с человеком. То, что ему казалось простым, он и для животного считал простым.

Кёлер выдвинул положение, имеющее значение и при исследо­вании человека: исследование интеллекта человека должно проис­ходить в зоне трудности испытуемого. Что это значит? Оно не дол­жно быть слишком легким, потому что если вы дадите слишком легкую задачу, испытуемый не покажет, что он может на самом деле. Но нельзя брать и сверхтрудные задачи. Могло бы быть такое эле­ментарное рассуждение: если вы берете сверхтрудную задачу, то ис­пытуемый доходит до наивысшей для себя трудности, а дальше про­сто отказывается. Вот тогда можно было бы давать сверхтрудные задачи. Но если бы было так! На самом деле происходит обратное: если вы даете сверхтрудную задачу, вы оглупляете испытуемого. Он начинает действовать не в меру своих возможностей, а гораздо хуже. Если испытуемый столкнулся со сверхтрудной задачей и обна­руживает глупое поведение, — это не значит, что он глупый, это значит, что вы глупо поставили перед ним задачу. Поэтому Кёлер де­лает довольно язвительное, тонкое замечание, что всякое исследова­ние интеллекта есть прежде всего проба на интеллект исследовате­ля, того, кто ставит задачи. Надо умно ставить задачи, чтобы полу­чить объективный ответ. Если же вы ставите сверхтрудную задачу, тогда происходит то, что получило в психологии название «дека-ляж», что по-французски значит «спуск вниз». Испытуемый, встре­тившись с трудностью, как бы теряется, у него пропадают те воз­можности, которые были, он показывает себя перед лицом этих трудностей гораздо хуже, чем есть на самом деле. Это положение важно для всех уровней исследования. Хотите провести исследова­ния — сначала определите зону трудности этого испытуемого.

Третье условие, тоже всеобщее: если вы хотите проверить ра­зумные возможности испытуемого, нужно исключить случайные удачи. Потому что правильное решение случайно можно найти и без всякого ума, а методом тыка. Поэтому вторая и очень трудная задача, трудная всегда и в отношении животных особенно, — это найти такие задачи, которые нельзя было бы решить путем случай­ных проб, а которые допускают только разумные решения или не решаются. Нужно отдать должное Кёлеру, он сумел отчасти выделить у прежних исследователей, а отчасти самостоятельно целый ряд очень простых задач, которые при всей их кажущейся простоте могли быть решены только разумным способом. Их нельзя было решить случайно. Вот несколько из них.

Животное должно использовать палку для доставания плода, ко­торый находится впереди, за решеткой, на таком расстоянии, что достать его своими конечностями оно не может. Сначала проверя­ют, умеет ли животное пользоваться палкой для чего-нибудь, но де­лается это в других опытах, не в этом. Если оказывается, что живот­ное никогда не пользовалось палкой как средством доставания, то опыт проводится следующим образом: в клетку вводится обезьяна; она быстро осматривается, бросается к передней стенке, начинает протягивать одну лапу, другую, но ничего у нее не получается, пото­му что так уже заранее рассчитано. Никакие слепые попытки ни к чему тут привести не могут. Убедившись в этом, животное впадает в ярость, начинает ломать клетку и т. д. Еще раз пытается достать, опять впадает в бешенство, но в данном случае ярость ничему не помогает. Все это продолжается до тех пор, пока после одной из таких попыток животное не усаживается где-нибудь в стороне от этого заколдованного для него места и начинает вздыхать по пово­ду недостижимого. Смотрит, почесывается, нет-нет да и опять по­смотрит в этом направлении, и очень характерным образом в одной из попыток обозрения оно вдруг вскакивает и бросается туда, где ле­жит палка, оттуда с палкой уже обратно и палкой подгребает при­манку. Получается картина необычайно демонстративная: первая фаза проб и ошибок, затем характернейшая пауза и обзор. Этот обзор очень важен, потому что если животное в полном отчаянии сядет спиной к своей трудности (не хочу я больше смотреть на место своих поражений) и займется чем-то другим, то, конечно, из этого другого занятия никакого решения задачи не происходит. Тут обязателен обзор. И затем третье — возникновение решения, кото­рое характеризуется целым рядом четких особенностей: оно возни­кает сразу как целое, а не по частям. Не так, что животное взяло палку и начало с ней баловаться. Нет, оно сразу с этой палкой идет к приманке, и очень характерным образом происходит мгновенное запоминание. Вы можете давать разные варианты этой задачи с применением палки — скажем, чтобы достать банан, подвешенный сверху, — все равно обезьяна хватает палку и начинает ею орудовать. Более того, применяет для доставания не только палку, но во­обще все продолговатые предметы. Например, если палки нет, а есть одеяло, она скатывает одеяло и начинает орудовать им. Возни­кает своеобразное обобщение: все длинные предметы используют­ся как продолжение, удлинение руки. Иногда она хватает даже кус­ки соломы, подстилку, иногда отламывает ветвь от дерева, стояще­го неподалеку. Важно то, что решение этих задач возникает сразу как единое целое, а не так, как в навыках, которые возникают по­степенно.

Это решение состоит обязательно из проб и ошибок, обзора и собственно решения. Какое значение имеют эти составляющие? Первое: пробы и ошибки, которые предшествуют решению, имеют отрицательное значение, они показывают животному, что для этой задачи у него нет готового решения, а пробы и ошибки безрезуль­татны. Тут животное сталкивается с тем, что задача для него новая и нужно найти новый путь решения. Второе: решение, которое здесь возникает, характерно тем, что оно отображает объективные отно­шения задач. Когда животное пыталось подойти с разных сторон к приманке, многократно повторяя свои попытки, оно намечало зону, которую надо достичь, и интервал между приманкой и этой зоной. В этот интервал оно теперь и вставляет палку. Это объективная ло­гика задачи. Логика, которая перед этим животному была неизвест­на, что оно и показало своими пробами и ошибками. Теперь оно действует согласно этой объективной логике, которая выступила для животного во время обзора. Такое действие нельзя не назвать разум­ным, так как иначе что же такое разумное действие? Это действие, по логике, соединяющее исходный пункт и точку назначения, задан­ный результат; по объективной логике, — связывающее исходные позиции и заданный результат. Это и есть разумное действие, и от­рицать здесь разумность нельзя.

Это факт величайшей важности, потому что вы можете беско­нечно спорить о том, какого рода процессы привели к возникнове­нию разумного решения, но вы же не можете отрицать разумности этого решения. Вы, таким образом, имеете объективную характери­стику духовной деятельности — разумность. Это факт величайшей важности, и он имеет общее значение для исследований интеллек­та. Если вы хотите быть уверены, что дали интеллектуальную зада­чу, вы должны дать испытуемому то, что ему неизвестно, лежит в зоне его трудности и решается на ваших глазах в соответствии с объективной логикой ситуации.

Следующий вопрос заключается в том, как далеко простирают­ся интеллектуальные возможности животных. Для этого Кёлер про­вел ряд других опытов. Вот один из них: снова подвешивается при­манка, но теперь уже палки нет, а навалены ящики в стороне, и за­дача состоит в том, чтобы животное, которое не может достать приманку без приспособлений, — не может ведь оно влезть по сте­не, — должно подтянуть ящики под цель, поставить один на другой, уменьшить расстояние и добыть приманку. Опыт идет так: сначала животное не обращает внимания на ящики, а увидев приманку, на­чинает подскакивать и подскакивать, пока не приходит в совершен­ное неистовство. Тогда оно вымещает свою злобу на ящиках, кото­рые хватает, швыряет и таскает за собой. При этом происходит очень занятная вещь: таская ящики повсюду, обезьяна в конце кон­цов усаживается и начинает осматривать поле боя; вдруг она подтя­гивает ящик под цель, потом ставит на первый ящик другой, вскаки­вает на них и начинает уже прыгать с них за приманкой. В конце концов она достает эту приманку. Итак, решить эту задачу путем слепых проб нельзя, а можно только разумно.

И, наконец, такой опыт: снова клетка, снова банан вне досягае­мости. Но теперь рядом положены два отрезка бамбукового ствола, каждый по отдельности недостаточен для того, чтобы достать плод. Кроме того, одна палка потолще, а другая потоньше. Задача заклю­чается в том, чтобы составить из двух этих отрезков одну палку и уже этой более длинной палкой достать банан. Это оказалось очень трудной задачей, но в период одного такого вынужденного бездей­ствия обезьяна сидит и от нечего делать играет палками. И в конце концов все-таки сдвигает их. Тут же банан у нее в лапах. Как выра­жается Кёлер, так животное доходит до изготовления орудий. Это уже дело серьезное, потому что изготовление орудий есть первый принципиальный шаг на пути к очеловечиванию.