Лекция 2. Объективная необходимость психики

На первой лекции мы определили главную функцию психики как ориентировку на основе образа ситуации. В связи с этим у нас возникает такой вопрос: можно ли представить, что мозг как вели­колепная ЭВМ способен обойтись без образа и без идеальных дей­ствий в плане образа, т. е. можно ли обойтись без психики и ее приспособительной роли в поведении? Это очень острый вопрос, потому что есть очень много больших ученых, которые вообще считают, что даже сейчас ЭВМ в значительной мере могут взять на себя обязанности, которые раньше выполнялись человеком, а в бу­дущем — это вообще неизбежный итог развития ЭВМ. Итак, вопрос заключается в следующем: имеется ли объективная необходимость психики? Почему ее нельзя заменить самой утонченной и услож­ненной, но все-таки материальной деятельностью совершенного мозга? На этот вопрос нельзя ответить простым «да» или «нет». Дело в том, что есть много положений, в которых психика действи­тельно не нужна. Причем, как вы увидите дальше, это касается даже многих случаев поведения животных, очень похожих на поведе­ние, регулируемое психической деятельностью. В этих ситуациях, несмотря на то, что они очень похожи на психически обоснован­ное поведение, психика не нужна. Но есть другие ситуации, где психика, т. е. ориентировочная деятельность на основе образа, становится обязательным условием успешного поведения. И, следо­вательно, развитие животных не могло бы пойти дальше очень ог­раниченной области, если бы в процессе эволюции не был создан особый вспомогательный аппарат ориентировки поведения на ос­нове образа среды этого поведения.

Поэтому наша ближайшая задача состоит в том, чтобы про­анализировать эти разные ситуации и выяснить, почему в одном случае не нужно ориентироваться на основе образа, т. е. психика не нужна, а в других случаях она необходима.

Ситуации, где психика не нужна, — это процессы, происходя­щие внутри тела. Это чрезвычайно сложные процессы, но в ходе эволюции они так приспособились друг к другу, что здесь вмешатель­ство психической регуляции не только не нужно, но если оно проис­ходит, то оказывается по большей части вредным, мешающим. На­пример, в нормальных условиях сердечная деятельность происходит автоматически, хотя сердце — очень сложный и регулируемый цен­тральной нервной системой аппарат. Но вы знаете, что иногда чело­век начинает беспокоиться относительно состояния своего сердца, начинает прислушиваться к его деятельности и тем самым вмеши­вается в эту деятельность. Пытается то задержать, то, наоборот, уско­рить или усилить деятельность сердца. Это очень часто приводит к так называемым неврозам сердца. Такое вмешательство возможно не прямо, а окольным путем, через систему условных рефлексов. Оно ведет к функциональному расстройству деятельности сердца сплошь и рядом довольно тяжелому. То же самое бывает с работой желудка, кишечника и даже конечностей. Когда человек опасается, правильно ли сработают его конечности в какой-то ответственной ситуации (например, часто скрипачи и пианисты боятся, что в момент выступ­ления их руки не сумеют в должной степени проявить гибкость, бы­строту, мягкость удара и т. д.), возникает невроз, который мешает ра­боте этих органов. Такие люди могут стать великолепными препода­вателями, но не могут выступать как исполнители, так как опасение, что руки откажут им во время концерта, приводит к тому, что они действительно отказывают. То же самое бывает и с ногами. Есть це­лый ряд описанных в невропатологии заболеваний, когда человек пе­рестает ходить только потому, что боится, как бы ноги ему не отка­зали. Таким образом, вмешательство в автоматическую, слаженную работу внутренних органов тела требуется не всегда и является, как правило, помехой. Это одна область, где психика, безусловно, не нужна.

Но бывают и такие моменты, когда психика нужна, — это ког­да некие органы расстроены болезнью и субъект должен следить за восстановлением их работы по определенному плану. Это особые случаи, ради которых, конечно, психика не возникла бы, и которые возможны, разумеется, только у человека, ибо только человек может произвольно регулировать работу органов своего тела.

Есть также много форм отношения организма с окружающей средой, которые, как правило, не поддаются психической регуляции.

Такими формами являются дыхание (т. е. газообмен с окружающей средой), теплообмен, водообмен и т. д. В обычных условиях эти фи­зиологические взаимоотношения с внешней средой не нуждаются в психологической регуляции на основе образа среды. Они протека­ют сами по себе. Но гораздо интереснее формы, которые выглядят как сложное целенаправленное поведение, но которые тоже не нуж­даются в психической регуляции. Такие формы есть даже у расте­ний. Есть, например, так называемые насекомоядные растения, т.е. растения, которые выделяют капельки на поверхность листа и тем приманивают насекомых. И когда неосторожное насекомое садит­ся на такую капельку, лист моментально скручивается и превраща­ется, так сказать, в переваривающий желудок. Этот акт выглядит как целенаправленное поведение. Однако здесь не требуется какой-то особой, регулирующей инстанции. Капелька представляет собой клейкую жидкость, и когда насекомое село на лист и потом пытается освободиться, то это лишь усиливает раздражение листа, и он скру­чивается. Бывает, что иногда насекомому удается вырваться, но чаще такой захват оказывается успешным. Здесь никакой дополнительной регуляции не требуется.

Такие формы жизнедеятельности есть и у животных. Они так­же напоминают целенаправленное сознательное действие, но при этом не нуждаются в психической регуляции. Например, поведение плюющей змеи. Когда змея увидит свою жертву, то внезапно вып­левывает капельку яда на расстояние до 5 метров в глаз своей жер­тве. Яд моментально всасывается, и жертва погибает. Такое поведение змеи вполне целесообразно, и оно не требует посторонней регуля­ции, потому что врожденный механизм прицеливания на блестящий глаз жертвы сразу дает точную установку плевательному аппарату, и дальше регулировать ничего не надо. Глаз жертвы сам по себе яв­ляется таким раздражителем для врожденного аппарата змеи, кото­рый в подавляющем большинстве случаев срабатывает в пользу этого хищника.

Есть много других инстинктивных форм поведения, которые могут быть очень сложными и которые производят впечатление ра­зумных, но на самом деле не требуют никакого вмешательства со стороны сознания, активного приспособления и т. д. Очень хоро­ший пример — поведение личинки муравьиного льва. Это поведе­ние не требует вмешательства психики, так как хорошо приспособлено к окружающей среде. Внешние обстоятельства так подогнаны друг к другу, что все делается под влиянием непосредственно полу­ченного раздражения (направление падающих песчинок дает на­правление выброса без какого-нибудь приспособления).

Очень хороший анализ сложного поведения гораздо более орга­низованных существ (птенцов грача) был произведен в лаборато­рии академика П. К. Анохина в конце 1940-х годов. Когда к гнезду подлетают родители, то птенцы поднимают голову и раскрывают клюв, а родители кладут в этот клюв принесенную добычу. Было оп­ределено, что такое поведение птенцов вызывается тремя фактора­ми: 1) одностороннее обдувание воздухом; 2) покачивание гнезда со стороны, на которую садятся родители; 3) звук «кра», который изда­ют подлетающие птицы.

Эта реакция птенцов вызывается таким механизмом, который не требует дальнейшего приспособления. Родителям же нужно смот­реть, куда они кладут пищу.

Итак, во всех случаях, когда психика не нужна, те предметы, в которых нуждается организм, есть налицо и их не нужно искать. Когда мы дышим, мы не думаем, как это делаем. Мы дышим возду­хом, который нас окружает. Нам нечего заботиться о том, чтобы до­быть этот воздух.

Более того, как правило, эти вещи или какие-нибудь другие, ко­торые одновременно имеются во внешней среде или в самом орга­низме, являются прямыми раздражителями организма. Для дыхания таким раздражителем является не кислород воздуха, а повышенное содержание углекислоты, которое действует как раздражитель опре­деленного нервного центра. Затем, всегда есть готовый механизм для выполнения этой реакции.

Таким образом, резюмируя, можно сказать следующее. Есть веще­ства, на которые направлена реакция, есть механизмы по захвату этих веществ, есть раздражитель, который пускает в ход этот меха­низм. И особенно важно то, что соотношение между этим механиз­мом и веществами, которые он должен захватить, биологическим приспособлением так соотнесены, что реакция или всегда, или в по­давляющем большинстве случаев оказывается успешной. Это важное обстоятельство, потому что целые миры растений и микробов жи­вут на основе такого соотношения с внешней средой. Растения, на­пример, нуждаются в солях, воде, солнечной энергии, но все это использует организм: корни его соприкасаются с раствором солей в земле, крона — с солнечными лучами и т. д. И если только орга­низм начинает действовать, он не может промахнуться. А регуляция самой этой деятельности (организм ведь не всегда должен действо­вать) производится состоянием нужды. Вот, скажем, дыхание у теп­локровных животных. Мы же все время дышим, дышим с какими-то интервалами. Чем это регулируется? Уровнем углекислоты в крови. Когда этот уровень повышается, то кровь должна насыщаться кисло­родом, а когда понижается, то мы не нуждаемся в кислороде и насту­пает пауза в дыхании.

Итак, механизм потребности, который есть у всех животных су­ществ, регулирует работу или покой захватывающего механизма. Здесь не требуется никакого другого вмешательства. И особенно важно то обстоятельство, что успешность наступившей реакции обеспечивается биологическим приспособлением. Реакция прохо­дит в таких условиях, что если и не каждый раз, то в большинстве случаев она будет успешной (пусть не каждый муравей будет сбит, но их сбивается такое количество, которое достаточно для развития личинок муравьиного льва).

Мы рассмотрели условия, при которых нет необходимости в психической деятельности, т. е. в регуляции поведения на основе ориентировки в поле образов. И как видите, это очень широкая зона. Сюда включаются не только все растения, но даже сложные животные и такие высокоорганизованные организмы, как люди в какой-то части своих взаимоотношений с внешней средой. Но есть и другие ситуации, где психика становится необходимым условием выживания, успешности действий и развития. Чем же характеризу­ются эти ситуации?

Если взять процесс дыхания, то он, как правило, в нормальных условиях происходит автоматически. Но бывают ситуации, когда ав­томатического механизма недостаточно. Представьте себе самую простую вещь: много людей находится в закрытом помещении. При использовании большого количества кислорода становится нечем дышать. Что может сделать автоматический механизм? При недоста­точном поступлении кислорода он учащает дыхание. Происходит это автоматически. Но это может помочь только до некоторой сте­пени. Вскоре этого становится недостаточно. Что еще может сделать этот автоматический центр при накоплении углекислоты в крови?

Подчиняясь этому усиливающемуся раздражителю, он мог бы все сильнее раздражать этот центр, пока человек, наконец, не застыл бы в судороге вздоха. Здесь необходим другой выход из положения. Нужно открыть окно или выйти из комнаты. Но это уже действия другого рода, а не работа автоматического центра. Чтобы открыть окно, надо посмотреть, как его открыть. То же и в отношении выхо­да из помещения. Надо сориентироваться в ситуации и найти выход из сложившегося положения, который самим этим положением не подсказывается. Это простой случай. Может быть и ситуация, когда, наоборот, надо задержать дыхание. Скажем, когда вы попадаете в от­равленную атмосферу или, например, при кашле: способом обо­рвать кашель является задержка на выдохе — тогда раздражение от кашля успокаивается. Но это происходит не автоматически, а из осознания того, что этим способом можно исключить дальнейшее раздражение.

Вот самая обычная вещь. Когда вы идете по дороге с хорошим покрытием, то можете разговаривать с попутчиком и не смотреть под ноги. Бокового зрения вам достаточно для автоматической ходьбы. Но если вы выйдете на улицу, где покрытие разворочено, то тут уже не поговоришь, потому что нужно все время смотреть, куда поставить ногу. Это элементарный пример того, что движение мож­но совершать в одних условиях в значительной мере автоматичес­ки, а в других условиях оно требует элементарной, но все-таки ре­гулирующей деятельности. Таких ситуаций очень много, и можно сразу перейти к тому, что характеризует эти ситуации.

Для этих ситуаций существенно то, что нет налицо раздражите­лей, которые бы сами вызывали нужную реакцию (как это было в первом случае). Даже в таком простом случае, как ходьба по разво­роченной мостовой, дело обстоит так, что тот камень, на который можно ступить, сам не кричит о себе: «На меня поставьте ногу — я надежный!» Вы можете поставить ногу и рядом, на не вполне надеж­ный камень и т. д. Таким образом, необходимо найти, выделить раз­дражитель, который бы вызвал нужную реакцию. И здесь возникает такое положение, в которое никогда не попадает растение, а попа­дает лишь подвижное животное.

Что делает растение, если в непосредственном соприкоснове­нии с ним не оказывается нужных для него условий? Растение, как правило, тогда или замирает (это ежегодно происходит при наступлении у нас зимнего периода, а в жарких странах, наобо­рот, — засушливого сезона), или погибает. А для активных живот­ных возникает другое положение. Они ищут необходимые и отсут­ствующие (или, во всяком случае, невыступающие) условия своего поведения и дальнейшей деятельности. Эта необходимость искать то, чего нет в непосредственном соприкосновении, или то, что о себе не заявляет и что нужно выявить, приводит к тому, что подвиж­ность становится фундаментальным свойством большой части жи­вотного мира. В свою очередь, подвижность как условие добывания необходимых, но отсутствующих средств существования создает особое положение — изменчивость соотношения между организ­мом и тем, что он должен найти, или тем, от чего он должен уйти (если это опасность). Таким образом, создается индивидуальная приспособленность этих соотношений, потому что один раз вы мо­жете встретиться с тем, что вам нужно, с одной стороны, в другой раз — с другой стороны, с третьей и т. д. Словом, эти соотношения все время меняются, и, конечно, эта изменчивость тем больше, чем более подвижен объект, с которым мы взаимодействуем.

Например, травоядные. Их объект относительно неподвижен. А, скажем, хищные животные — это охотники на подвижную добы­чу. Здесь такое соотношение, что не только сам охотник движется, но и добыча. Эти соотношения становятся особенно зыбкими, меня­ющимися. И в такой изменчивой ситуации возникает парадоксаль­ное положение, которое заключается в том, что объект, с которым должно взаимодействовать активное животное, выступает в общих чертах, а действие по отношению к этому объекту каждый раз дол­жно быть очень прицельным (точным).

Например, волк и овца как его добыча. Для волка любая овца является добычей, а ведь все овцы разные по размеру, окраске и пр. Значит, добыча должна иметь очень недифференцированный об­раз. Объект должен восприниматься как объект нападения незави­симо от многих его признаков. Достаточно запаха, чтобы волк шел на овцу, а прыжок волка должен быть строго прицельным, потому что если немного недопрыгнуть или перепрыгнуть, то можно ли­шиться добычи.

Недавно я читал воспоминания знаменитого полярника Крен­келя, которые были опубликованы в «Новом мире». И там он описы­вает такую сценку. Белый медведь крадется к нерпе, лапой закрывая свой черный нос. Но когда прыгнул, то промахнулся. «Очевидно, это был молодой медведь», — подчеркивает Кренкель. Нерпа убежала, а медведь вернулся на исходную позицию и еще два раза повторил прицельно свой прыжок, хотя уже никакой нерпы не было. Итак, прыжок должен быть прицельным. Получается тогда следующее рас­хождение: раздражитель, вызывающий действие, должен быть очень обобщенным, а действие — очень индивидуальным и точным (на­пример, волк реагирует на запах овцы, но запах не помогает ему выполнить прыжок, волк же прыгает не на запах). Необходимо еще учесть следующее. Допустим, имеется не молодой, а опытный хищ­ник с хорошо натренированными механизмами действия. Если он точно повторит то же действие, которое оказалось успешным в про­шлой охоте, то сегодня оно может быть и неуспешным, так как си­туация никогда не бывает одинаковой. Ведь всегда нужен точный, индивидуальный расчет прыжка. Зверь должен учитывать, как стоит добыча, потому что нужно прыгать не на хвост овцы, а на шею. Зна­чит, возникает новое обстоятельство, которое нужно учесть: ника­кой старый опыт, если его просто повторять, не будет достаточным. Следовательно, не только врожденный механизм, но и механизмы, индивидуально приобретенные, оправдавшие себя в прошлый раз, окажутся непригодными, если их без изменений повторять в новых, чуть-чуть изменившихся обстоятельствах. А ведь механизм, который действует внутри тела, может сделать только то, чему он научился. Ничего другого он сделать не может.

Итак, любой уже сложившийся механизм, много раз себя оправ­давший, способен повторить только то, что уже было. А то, что было, может оказаться непригодным сейчас, в новых обстоятельствах. По­этому каждый раз возникает необходимость подгонки имеющегося у животного способа действия к новым обстоятельствам этого дей­ствия. Возникает вопрос: как же подогнать те действия, которые были освоены ранее и которые в общем пригодны для данного слу­чая, под индивидуальные условия? Обычно считают, что основной способ — это пробы и ошибки. Их еще называют «слепые пробы и ошибки». Но если бы и в самом деле эти пробы были совершенно слепые и животное выполняло бы их автоматически, не руковод­ствуясь ориентировкой в поле образов, то что бы, собственно, име­ло место? А было бы вот что. Животное даже при наличии непод­вижного объекта повторяло бы эти слепые действия до тех пор, пока одно из них случайно не оказалось бы успешным. А если бы и в следующий раз животное повторило это успешное действие, то оно бы ни к чему не привело. Таким образом, самое интересное зак­лючается в том, что если бы эти пробы были действительно слепы, то они бы ни к какому обучению не привели, потому что приобре­тенное действие один раз оказывается успешным, второй раз — не­успешным. И всё надо начинать сначала: повторять пробы, пока одна из них не окажется успешной.

В действительности же обучение происходит таким образом, что раз от разу количество проб уменьшается и выделяется что-то такое, что можно перенести от одного случая к другому. Значит, само обу­чение возможно только если эти пробы не являются в строгом смыс­ле слепыми. И в самом деле, то, что называется слепыми пробами, является слепым лишь но отношению к какой-то части условий, но никогда не является слепым по отношению к результату. Обязатель­ным моментом обучения является, по меньшей мере, наличие кон­троля за результатом, т. е. сличение желаемого, заданного результа­та и результата, реально полученного. Сличение заданного и факти­ческого есть обязательное условие контроля, повторения, проверки и обучения.

Значит, все пробы и ошибки, если они ведут к прогрессу в пове­дении, уже предполагают наличие образа поля для контроля за ре­зультатом. Без этого ничего бы не было, потому что если вы име­ете автоматическую реакцию при меняющихся обстоятельствах, то она просто неудачна. Животное может повторить ее еще как-нибудь иначе, но не прицельно. Это во-первых.

Во-вторых, пробы и ошибки возможны только в том случае, если так называемая цель (обиходное название) остается неизмен­ной и животное может повторять и повторять по отношению к этой цели свои пробы. Значит, это пригодно не для охоты, а для обуче­ния тем действиям, с помощью которых можно добывать объект, потому что большей частью добыча является подвижной и не будет ждать, пока на нее нападут. Кроме этого, пробы уже предполагают наличие поля образов, а следовательно, не могут быть средством, которым может пользоваться животное без психики. Они уже пред­полагают психику.

Следует также отметить, что бывают ситуации, когда объект не­подвижен. Животное может много раз повторять свои попытки, но тем не менее объект остается недостижимым. В данном случае нуж­но найти новый путь к достижению объекта. Позже мы будем зна­комиться с так называемым разумным решением задач животными, и вы увидите, что существует целый класс простых задач, которые, однако, не могут быть решены без выделения новых отношений, пусть очевидных, лежащих на поверхности, но непривычных. Здесь пробы, повторяющие прежние заученные действия, оказываются не­пригодными.

Есть еще особенно важный класс задач, выступающих часто пе­ред животным, где вообще действия можно и нужно произвести один раз и при этом не откладывая на будущее, настолько, насколь­ко неотложными они являются. Отчасти к такому роду задач отно­сятся действия по нападению на живую подвижную цель, потому что если хищник голоден, так он должен добыть этот объект, но он мо­жет сделать бросок только один раз (добыча не будет его ждать, промахнулся — значит, останешься без обеда). Существуют и другие серьезные ситуации, которые тоже требуют неотложного действия, но выполнимого только один раз, например перепрыгивание через расщелину. Допустим, за животным гонится хищник, и для спасения оно должно перепрыгнуть через расщелину. Но это действие живот­ное может совершить только единожды, потому что если оно совер­шит его неудачно, то погибнет в этой расщелине. То же самое в си­туации ухода от хищника или, наоборот, добывания того, что годит­ся в пищу. Это же самая распространенная жизненная ситуация: нужно совершить действие, его нельзя не совершить, но его можно совершить фактически только один раз. А вместе с тем, если вы со­вершите его так, как вы умеете его совершать, как оно сложилось у вас в прошлом опыте, оно может оказаться неудачным. Здесь осо­бенно часто возникает ситуация, когда действие нужно подогнать под конкретные обстоятельства. А как это можно сделать? Ведь это­го нельзя сделать не попробовав, потому что, может быть, оно не го­дится. И только когда вы попробуете это действие, то сможете вы­яснить, в чем оно не соответствует этим обстоятельствам и какие поправки нужно в него внести, чтобы оно соответствовало данной ситуации. Таким образом создается еще более острая ситуация: чтобы подогнать действие под конкретную ситуацию, его нужно обя­зательно выполнить, потому что без этого вы не будете знать, какие поправки в него нужно внести. А выполнять это действие физически нельзя! Его можно выполнить только один раз, пробовать здесь не разрешается. И нужно бы сделать пробу, но нельзя ее сделать. Как же действовать? Вот тогда и возникает необходимость в некотором за­пасном поле, т. е. в таком поле, которое раскрывается не перед субъектом и добычей, а в каком-то «боковом» месте. И вот на таком запасном поле и надо разыгрывать это действие. Запасное поле вос­производит отношение поля реального действия, и здесь можно ра­зыграть свое действие, не разыгрывая его в ответственном поле: можно сделать пробу, установить, насколько соответствует или не соответствует она сложившейся ситуации, и внести в нее дополни­тельные поправки.

Практически это означает возникновение необходимости в иде­альном поле, которое у животных выступает как поле восприятия. Поле восприятия — это идеальное поле, это поле, которое животное видит, т. е. оно не только реально существует перед ним, но и види­мо. Вот это видимое поле и есть идеальное — это поле образов вос­приятия. В этом поле животное должно примерить взором свое дей­ствие, т. е. как бы воспроизвести взором то действие, которое оно когда-то раньше производило, и, воспроизведя его, установить, при­ходится ли оно на объект или отклоняется от него, а если отклоня­ется, то в какую сторону, насколько и т. д. Здесь возникает необхо­димость идеального предварительного примеривания действия в поле восприятия, после чего уже можно с учетом поправок идеаль­ного поля выполнять с уверенностью окончательное, фактическое, физическое действие (с необходимой поправкой на это индивиду­альное отношение).

Кроме того, такого рода действия нуждаются не только в подоб­ном предварительном примеривании, они нуждаются и в непрерыв­ном контроле за исполнением. Даже машины нуждаются в опреде­ленного рода контроле за выполняемыми действиями; такой конт­роль протекает автоматически на основе сличения с заложенной программой. Тем более нуждаются в контроле действия животных, которые обладают очень большой степенью свободы. Значит, дей­ствие не только должно быть начато на основе некоторого плана, но оно должно еще и реализовываться с непрерывным контролем в процессе выполнения. Все это и дает идеальный план, который ста­новится совершенно необходимым для успешности действия в си­туациях второго рода, т. е. в тех, которые требуют однократного и неотложного выполнения, а также сравнения заданного и фактичес­кого результатов.

В этих случаях наличие ориентировки на основе образа ситу­ации действия является необходимым условием успешности этого действия, а следовательно, существования и развития подвижных животных. Если бы этого приспособления не было, то развитие жи­вотных могло бы остановиться на очень низком уровне. Как вы уви­дите дальше, хотя инстинктивные действия животных во многих своих звеньях протекают автоматически, но даже они на отдельных отрезках своего выполнения нуждаются в ориентировке на основе образа. Ну а чем более подвижным становится животное и, следова­тельно, чем более широкие возможности для его существования и развития открываются, тем настоятельнее становится необходи­мость приспособления совершаемых действий к условиям их реали­зации.

Одно из важных положений заключается в том, что возникно­вение психической регуляции не означает появления новых форм, а, наоборот, означает возможность экономного использования уже наличных форм в очень широкой зоне их применения. Без этого воз­никло бы такое положение, что животное должно было бы обладать массой ничтожно различающихся самостоятельных действий для каждого конкретного случая, что, конечно, совершенно невозмож­но, или же развитие животных пошло бы не так, как оно пошло фак­тически, а по тупиковому пути.

Есть еще одна тонкость, о которой я потом расскажу подроб­ней. Она касается поля образов как запасного поля. Важно еще под­черкнуть следующие два момента.

Во-первых, необходимостью индивидуального приспособления имеющихся уже действий и приобретения новых действий объясня­ется необходимость психики. Психика как ориентировочная деятель­ность на основе поля образов становится условием научения новым действиям и гибкого использования их в новых ситуациях. Имейте в виду, что научению подлежат большинство врожденных действий, потому что врожденной, как правило, является только общая схема действий, а приспособление этой общей схемы к ее точному, при­цельному, целесообразному выполнению опять требует дополни­тельного научения. Значит, не только вновь приобретенные, но даже врожденные действия в большей части нуждаются в этом доучивании.

Во-вторых (это уже философская сторона вопроса), если бы не было этого аппарата тонкого индивидуального приспособления к каждому отдельному случаю, то, собственно говоря, строго целесо­образное поведение в изменяющейся среде было бы необъяснимо, оно оставалось бы недетерминированным. Поведение животных без учета ориентировочной деятельности не может быть строго причин­но понято, потому что никакой приобретенный опыт не может про­сто применяться в изменившихся условиях. Он должен каждый раз быть подогнан, он должен приспособляться. Если этого не было (т. е. без того, чтобы возник этот дополнительный аппарат приспособле­ния ориентировки на основе образа), нельзя строго причинно объяс­нить сложное, индивидуально приспособленное поведение живот­ных. Только возникновение психической деятельности с ориенти­ровкой на основе образа устанавливает строго детерминистическое понимание поведения.

И последнее, о чем я вас хотел предупредить. Все, что было ска­зано, не объясняет, как материя производит психику, как мозг про­изводит психику. Это разъясняет только, в чем состоит объективная необходимость психики. А вопрос о том, каким же образом материя производит новую вещь, новое свойство, остается открытым.

А ведь необходимо понять, как мозг производит психику. Так чья же это задача? Это задача не психологии, а физиологии. А пси­хология может подвести только к условиям, когда это производство психической деятельности становится необходимым, и к некото­рым другим, более тонким, близким обстоятельствам, которые уже начинают объяснять и содержание этой работы.