2. Жизнь как диалог мужского и женского начал (По произведениям Германа Гессе)

1. Образ матери в творчестве г. Гессе

Современные средства массовой информации, кинематограф и литература переполнены сюжетами, которые разворачиваются на фоне тягостно непоправимого разрушения межпоколенных связей и взаимодействий. Если раньше типичными были конфликты между невесткой и свекровью, зятем и тёщей, то сейчас бытуют ужасающие истории о том, как разные члены семей (в том числе, матери и дети) ненавидят, предают, калечат и убивают друг друга. Сегодня гамлетовское «…распалась связь времён» стало очевидным и осязаемым.

Невозможно ни переоценить, ни оценить по достоинству роль Мамы в жизни человека, и немецкий писатель Герман Гессе в своём творчестве почтил память своей незаурядной матери множеством строк, полных любви, благоговения, нежности и пророческих недоговорённостей. Попытаюсь проследить трансформацию взглядов писателя на представительниц другого пола и рассмотреть их пересечения с высказываниями некоторых немецких и русских философов.

Рассказы и повести Г. Гессе, написанные в период до 1918 года, во многом автобиографичны и полны искренней признательности родителям, и особенно матери, за тепло, мудрость и заботу, согревшие автора на всю жизнь. После путешествий можно вернуться к родному очагу, многое испытав и передумав, и встретить главное, без чего не может жить ни один человек – материнскую любовь: «И теперь мама смотрела на меня своими прекрасными глазами и читала то, что было написано на моём лице, и, возможно, обдумывала, что она должна сказать и спросить».¹ Образы молодых, красивых, полных жизни и любви матерей, излучающих тепло и обаяние, наполняют ранние произведения Гессе: « Как чудесно звучит мягкий, лёгкий и звонкий, как птичья трель, голос матери! Он такой добрый и приветливый и по-особенному благородный, как и сама мать».¹ Но красота не единственное и не главное достоинство, ибо эти женщины наделены даром провидения и с лёгкостью проникают в глубины души своих детей, порой оказываясь мудрее и твёрже своих мужей. В рассказе «Вальтер Кёмпф» (1906) мать главного героя угадала, что ему не следует быть коммерсантом, как того желал отец, потому что «… тот самый внутренний нерв, который составляет истинную суть человека и таинственным образом влияет на его судьбу, эту искру жизни он получил от матери»², которая была натурой поэтической. Полный личностный крах, который предчувствовала его мать: неверие, разорение материальное и душевное, равнодушие к себе – постигли Вальтера именно потому, что он не следовал своим истинным стремлениям и не развивал природные задатки. Настоящая мать не только штопает бельё и дарит новые шерстяные носки перед дальней дорогой, она находит нужные слова, чтобы поговорить о самом главном с взрослым сыном, например, о вере в Бога и любви: «Постепенно ты сам узнаешь, что без веры жизнь не прожить, ведь знания ничего не значат. …Человеку нужны доверие и уверенность. И тогда лучше идти к Спасителю, чем к профессору, или к Бисмарку, или ещё к кому-нибудь… Вера проходит не через рассудок, так же, как и любовь».³

Но благодарно-восторженное отношение к матери, излившееся в ранних повестях и рассказах писателя, постепенно трансформируется, и на страницы его произведений приходят женщины, способные искалечить жизнь собственным детям. В сказке «Август» (1918) перед читателями разворачивается история души человека, которого чуть не погубила материнская любовь. Крёстный мальчика был волшебник-музыкант, который позволил матери загадать для сына одно заветное желание, и это желание было очень простым и, на первый взгляд, прекрасным: «Сыночек, желаю тебе, чтобы все люди любили тебя»⁴. Так часто искренние намерения принести пользу оказываются причиной больших бед: Август вырастает эгоистом и, в конце концов, становится глубоко несчастным и полностью одиноким. Ещё более страшную историю читатель встречает в романе «Игра в бисер», в новелле «Индийское жизнеописание», вошедшей в роман «Игра в бисер» (1943). Правати, жена раджи и мать будущего раджи, убеждает мужа начать войну с соседями, чтобы сохранить, а затем расширить свои владения. Сражение было проиграно, и мальчик погиб, а перед внутренним взором Дасы стоит страшная картина: «Он ещё видел, как сидит Правати, высокая, неподвижная, с поседевшими вдруг волосами, а на коленях у неё лежал её сын, он лежал как добыча, словно она сама задушила его, его руки и ноги вяло свисали с её колен».⁵ Жуткий образ матери-убийцы, которая неосознанно расправилась со всей своей семьёй, свидетельствует о том, что Г. Гессе пришлось встретить разных матерей и переосмыслить роль женщины в жизни сына, мужа, брата, т.е. мужчины.

И всё же воспоминания о детстве, радужно-неповторимом, счастливом и чистом, не оставляли немецкого писателя никогда. Описывая своё взросление, персонаж рассказа «Циклон» (1916) ощущает конец чего-то очень важного и светлого в своей жизни: «Я замечал только странное оскудение, грозившее со всех сторон, ужасное угасание привычных радостей и мыслей, ставших дорогими». Он ясно понимает главное: «Меня не ждёт уже ни одно истинное удовольствие».¹ Несмотря на несомненное влияние фрейдизма, которое проявилось, например, в многочисленных сюжетах снов («Необычная весть с другой звезды», «Сновидение», «Индийское жизнеописание», «Путешествие в страну востока» и т.д.), отношения с матерью в творчестве Германа Гессе вряд ли можно истолковывать в плоскости полового влечения, знаменитого эдипова комплекса. Речь, скорее, идёт о благоговении, любви и невозвратимом счастье, которое даруется ребёнку вместе с любящей матерью: «Мама! – крикнул я, но звука не было. Между ней и мной было стекло.

Моя мать медленно шла дальше, не оглядываясь, погружённая в свои прекрасные, заботливые мысли, смахнула рукой невидимую нитку с платья, нагнулась над своей корзиночкой со швейными принадлежностями…Я кричал отчаянно и беззвучно. Я шагал и не двигался с места!

Потоки воспоминаний, бремя любви!».²

Предельное расширение и метафоризация, символизация образа матери происходит в повести «Нарцисс и Гольдмунд» (1930). Споры о сущности таких явлений, как искусство и религия, науки и любовь ведутся священником и художником, один из которых познаёт жизнь через призму высокой идеи, а другого богатство личных впечатлений, знакомства с разными людьми, скитания и невзгоды привели к пониманию того, что «смерть и наслаждение были одно. Матерью жизни можно было назвать любовь и страсть, но ею же можно было назвать могилу и тлен. Матерью была Ева, она была источником света и источником смерти, она вечно рожала и вечно убивала, в ней любовь и жестокость были едины, и её образ становился для него олицетворением и священным символом, чем дольше он носил его в себе».³ Переплетение, сознательное смешение множества символов в этой цитате дают мультипликационный эффект, и прежде всего совмещение имён «мать» и «Ева», которые в христианском контексте разведены, противопоставлены, так как привычной, традиционной является ассоциативная связь «мать – Богоматерь» и «Ева – грехопадение». Здесь смысловая доминанта, нарицательное имя – Ева – истолковывается весьма нетрадиционно: клейма грехопадения нет, а есть сложность, непостижимость и необычайная мощь, которая объясняется, прежде всего, полярностью заключённых в ней тенденций, зарядов, таких как созидание и уничтожение.

Этот огромный потенциал, видимо, восхищает автора, о чём свидетельствует картина, вставшая перед внутренним взором усталого художника-странника: «И всё-таки одно оставалось: вечная мать, древняя и вечно юная, с печальной и жёсткой улыбкой любви. Опять он увидел её – великаншу, со звёздами в волосах, мечтательно сидящую на краю мира; рассеянной рукой обрывала она цветок за цветком, жизнь за жизнью, заставляя их медленно падать в бездну».¹

Этот образ имеет мифологические основания и инфернальную окраску. Жизнь (женщина, Ева, мать) – это Майя, «матушка», «кормилица», покровительница плодоносной земли ², это любовь и радость любви, майя – это вся жизнь, но эта жизнь, согласно древнеиндийской мифологии – всего лишь иллюзия. ³ Образ Майи архитипичен, богини плодородия фигурируют в мифологиях многих народов (Деметра, Исида, Церера и др.) и связываются через бессознательное в единое ощущение мощи и вездесущности жизни. В данном случае, с одной стороны, можно говорить о влиянии концепции К. Г. Юнга, его идей архетипического символизма и теории коллективного бессознательного. С другой стороны, удивительна, почти конкретна аналогия с творчеством Ф. Ницше, заглянувшего в глаза Жизни и услышавшего от неё самой: «Я только изменчива и дика, и во всём я женщина, и притом не добродетельная. Хотя я называюсь у вас, мужчин, глубиною или верностью, вечностью, тайною».⁴ Образ жизни, созданный Ницше, умозрителен, у Гессе – более конкретен, осязаем, загадочен и прекрасен.

Именно двойственность женской природы позволяет Гессе и его персонажам преодолеть леденящий страх перед смертью, осознать диалектическое единство рождений и смертей, их циклическую заданность и предрешённость: «Я верю, что смерть – это большое счастье, такое же огромное, как счастье первой любви. Я не могу отделаться от мысли, что вместо смерти с косой придёт моя мать, которая возьмёт меня к себе и вернёт в невинность бытия».⁵ Здесь снова матери становится подвластным то, что невозможно для всех остальных – очищение, освобождение от страданий, возвращение счастливой «детскости» бытия.

Неудивительно, что образы материи детские воспоминания занимают в творчестве Г.Гессе такое значительное место, ведь, как писал один из его философских кумиров - Фридрих Ницше, «всё в женщине – загадка, и всё в женщине имеет одну разгадку: она называется деторождение».⁶