«Этих дней не смолкнет слава»

Утро выдалось солнечное и на редкость тихое. В прозрачной синеве замерли, будто нарисованные, белые барашки облаков. Густой развесистый тополь, росший возле самого сарая, на чердаке которого спали Павлик со Славой, не стучал, как обычно, ветвями о замшелую крышу. Тихо-тихо. Белые дымы из печных труб поднимаются к небу ровными столбиками. Рабочий посе­лок просыпался. То здесь, то там хлопали калитки: люди спешили на работу.

Слава проснулся от ярких лучей солнца, бьющего сквозь щели в крыше. Откинув одеяло, он вскочил, поддернул черные трусики и потянулся до хруста в суставах. Стриженая голова Павки мирно покоилась на подушке. Павка безмятежно поса­пывал носом и шевелил пухлыми губами.

– Подъем! – крикнул Слава. – Павлик, вставай!

Павлику вчера пришлось изрядно поволноваться, упрашивая начальника лагеря и старшую пионервожатую отпустить Славу на денек в Макариху. Поэтому он спал как убитый.

– Павлик, вставай! – и для эффекта крикнул в самое ухо: – Горим!

Павлик открыл глаза, удивленно посмотрел на друга и спо­койно спросил:

– Кто горит? Далеко?

Слава весело засмеялся.

– Тебя не испугаешь! Это я нарочно крикнул, что пожар. Вставай, нам идти пора.

Перебрасываясь шутками, ребята быстро убрали постель, оделись и по скрипучей лестнице спустились во двор, где их уже поджидал Илья – брат Славы – толстый гражданин шести лет. Мальчуган с самым серьезным видом протянул Павлику испач­канную землей руку и сообщил:

– Покормил.

– Кого? – не понял Павлик.

– Голубя покормил.

– Молодец! Мы, Илья, уйдем скоро. Так ты смотри, не за­будь воды голубю налить.

Друзья плотно позавтракали, захватили про запас хлеба с маслом и тронулись в путь.

От Малахита до Макарихи было недалеко: по шоссе кило­метров десять всего, но Слава не любил пыльной дороги и повел товарища прямиком через лес. Шагая по узкой лесной тропин­ке, они останавливались иногда послушать неумолчное разного­лосое щебетание птиц.

– Ох и люблю я путешествовать, – говорил Слава, размахивая суковатой палкой. – Так бы пешком весь свет обошел.

– А моря?

– Что моря! Их переезжать можно. Слышишь, как птицы поют? Хорошо поют, радостно. Послушаешь – и охота стихи писать. Ты, Павка, зря стихи не пишешь.

– Не умею, потому и не пишу.

– А ведь их писать просто. Только рифму другой раз долго ищешь. Вот какое стихотворение я про лес сочинил. Хочешь?

– Читай.

Слава на минуту задумался, вздохнул и начал:

Вошли в тайгу. Шумит она,

Густая, беспредельная,

Стоят подряд к сосне сосна,

Как мачты корабельные...

Тропинка внезапно уткнулась в широкую и глубокую ка­наву, наполненную почти до краев мутной, глинистого цвета во­дой, поперек канавы лежали две жердочки. Слава, балансируя руками, легко преодолел неожиданное препятствие. Павка за­мешкался:

– Не бойся, – ободрял Слава, – быстрее только!

– Я не боюсь! – Павлик решительно подошел к переправе и двинулся вперед по гнущимся жердочкам. – Канава – пус­тяк, – говорил он, – ты знаешь, на какие горы мы взбирались? Подойдешь к подножию, глянешь на вершину – шапка с голо­вы валится...

– Ну-у-у?

– Вот тебе и ну!

– Без веревок? – с любопытством спросил Слава.

– Не нуждаемся, – с гордостью ответил Павлик. – Трени­ровка! Тимка и Юлька – мои друзья – по скалам отвесным за­просто лазят... Скалолазы!..

– А ты?

– Не отстаю, – уклонился от прямого ответа Павлик.

– Слушай, Павлик, ты любишь рыбу удить? – неожиданно спросил Слава. – Мы сейчас мимо тихого омута пойдем. Язи там – огро-о-омные. Порыбачим? За час на уху натаскаем!..

– Ври-и, – недоверчиво протянул Павка.

– Чес-слово!

– Где удочки достанем?.. И потом спешить надо.

– Удилища срезать – одна секунда! Лески у меня всегда при себе, – Слава вытащил из кармана картонку с лесками. – Омуток рядом. За тем вон лесочком. А дедушка все равно вечером придет с пасеки. Ждать придется.

Ребята вышли к реке. Серебристой лентой вилась она в гус­тых зарослях черемухи, ольхи и ивы. Слава срезал два уди­лища, привязал лески, насобирал червей – добывал он их под камнями. Осыпая землю, рыбаки сбежали по глинистому круто­яру к реке. Выбрав места получше, они забросили удочки в си­неватую спокойную воду.

– Теперь – тишина, – предупредил Слава.

За песчаной косой, у водоворота, под ивой, полощущей свои ветви в быстрине, что-то всплеснулось да так сильно, что брызги радужным столбом поднялись вверх.

– Играет, – шепотком проговорил Слава. – Огромная, на­верно.

Павка согласно кивнул головой и, сделав губы сковородни­ком, подул на нос: комар впился в самый его кончик, а руки были заняты. Вдруг поплавок на Павкиной удочке качнулся, по воде разбежались круги. А поплавок заприседал, как живой, заподпрыгивал и стремительно двинулся к осоке.

– Подсекай! – выкрикнул Слава.

– Есть! – восторженно взревел Павка. – Славка, сюда! Зда-а-аровый...

– Не тяни! Не тяни, – волновался подоспевший Слава. – Вываживай! Вываживай... Не дергай – оборвешь!..

Удилище согнулось дугой. Леса, разрезая воду, металась то вправо, то влево. По силе сопротивления чувствовалось, что по­палась крупная рыбина. Павка, охваченный рыбацким азартом, не спускал глаз с лески. Комары облепили шею, лоб, щеки. Но Павке было не до них: пусть кусают. Перед глазами – вот здесь, на мелководье – уже бился светло-серебристый красавец язь.

– Еще, еще, еще чуть-чуть, – шептал за спиной Слава. – Тяни!

Павлик дернул. Язь вылетел из воды и забился в траве. Пав­ка упал на него и, не поднимаясь, ощупью запустил пальцы под жабры.

– Я говорил, говорил... – радостно суетился Слава. – Не ве­рил еще.... В этом омуте огромные клюют...

– Хорош язек, – довольно улыбался Павка.

За полтора часа друзья натаскали порядочно. Соорудив ку­кан, они навздевали на бечевку улов и, веселые, тронулись дальше.

– Нашим бы ребятам показать, – мечтал Павлик, любуясь красавцем язем. – Приеду, расскажу – не поверят.

– Поверят, – успокаивал Слава. – Мне всегда верят.

– Знаю, – вздыхал Павка. – Есть у нас в лагере один скептик – Колька Хлебников. Он никому не верит. За это скепти­ком его и называют. Он первый скажет, что я – хвастун... Стой! Ты куда сворачиваешь? Тропа-то вот...

– Одно место тебе покажу. Помнишь, вчера обещал?

Миновав скалистое взгорье, поросшее ельником, они вышли на лесную полянку. Стройные сосны с золотыми стволами об­ступали ее со всех сторон. В зеленой траве мелькали венчики цветов, порхали бабочки, гудели пчелы; воздух был ароматен и свеж. Слава сразу посерьезнел. Павка тоже притих.

– На этой поляне был партизанский лагерь, – сказал Сла­ва. – Вот и памятка оставлена, – он показал на гладкий, чуть выдававшийся из земли гранитный валун. На плоской поверхности камня была выбита пятиконечная звезда, и под ней по­ставлен год – 1919-й.

– Партизаны против интервентов воевали. Мой дедушка в этом отряде разведчиком был.

Ребята обошли поляну, осмотрели заросшие травой полуза­сыпанные ямы – по словам Славы, они были когда-то землян­ками, в них партизаны жили, – на опушке отдохнули, съели хлеб и прямиком через сосновый бор двинулись на восток.

На окраине деревни, у деревянного домика с новыми воро­тами и огромным палисадником, в котором росли кусты кры­жовника, смородины и малины, Слава сказал:

– Вот мы и пришли. Подожди здесь немножко: я Султана утихомирю. Злой он – ужас. Чес-слово. Свои, Султан! – крик­нул он, приоткрывая калитку. – Свои!..

Грозный лай сменился радостным повизгиванием. Загромы­хала цепь, заскрежетала проволока: собака подбежала к воро­там.

– Кто там? – донесся со двора женский голос. И сразу: – Славушка! Внучек!.. Проходи, проходи... Наконец-то! Загорел-то! Худой какой стал!

Послышались звуки поцелуев.

– Я, бабуся, не один, друг на улице ждет. Ох и храбрый он. Из Новостроя один приехал. – Павка покраснел: «Приду­мает же Славка». – Героя гражданской войны они ищут... Вот сколько рыбы мы наловили! Самого большого Павлик поймал! Павлик! Иди сюда... Бабусь, а дедушка с пасеки сегодня придет?

Слава говорил, говорил и говорил без умолку.

Старушка ласково смотрела на ребят и улыбалась, слушая взволнованную и бессвязную болтовню внука.

– Что же мы стоим на дворе! – спохватилась она. – Покор­мить вас надо. Чай, устали в дороге?

– Нет, мы уже покушали, – ответил Павка, – хлеб с мас­лом ели.

– А я вас угощу сливками с малиной.

В это время над плетнем появились три взлохмаченные го­ловы. Средняя, смуглая, скуластая, с черными озорными гла­зами, тихонько свистнула.

– Мишка! – узнал Слава. – Здравствуй, Мишка! Дожидай­тесь нас, мы скоро выйдем. Видел, сколько язей понатаскали! – он потряс рыбой.

– Узнали уже, – проворчала бабушка. – Отдохнуть и то не дадут. Наговоритесь еще... – она решительно потащила ребят в дом. – Успеют они, подождут.

Напившись густых сливок с душистой, сочной малиной, Слава и Павка вышли на улицу. Ребята, которых набралось уже больше десятка, окружили гостей плотным кольцом.

Скуластый паренек, которого Слава называл Мишей, вы­шел из круга и, засунув руки в карманы черных заплатанных штанов, обошел вокруг Павки, как бы оценивая его.

– Ты язя поймал? – спросил он дружелюбно.

– Ага! – с готовностью подхватил Слава. – Он! Аж удили­ще в дугу согнулось, когда Павка язя тащил. Килограммов, на­верно, на пять...

– На десять, – Миша присвистнул.

Ребята дружно рассмеялись. Слава растерянно посмотрел на Павку и тоже заулыбался.

– Ох и мастер же присочинять, – заметил Миша. – Я ви­дел язя. Он килограмма два будет.

– Славка, – беззлобно ухмыльнулся Павлик, – а ты гово­рил, что тебе на слово верят. Осечка?

– Я для солидности прибавил, – оправдывался Слава, – тебе же лучше хотел сделать. Ребята! – обратился он к собрав­шимся. – Это мой товарищ Павка Катаев из Новостроя. Он со своими друзьями по всему свету ездит...

– Опять осечка! – выкрикнул кто-то из ребят.

– Ну, по Советскому Союзу, – поправился Слава, – не в этом дело. Павка героя гражданской войны разыскивает – Гри­гория Лапина. Недалеко от города Новостроя, на горе Крутой Лапин надпись на скале выбил, а Павка ее нашел. Мы сегодня у дедушки спросим, знает он Лапина или не знает. Затем и при­шли к вам сюда.

– Лапина? Героя? – заинтересовался Миша. – Расскажите нам про него.

Павка смущенно засопел носом: удобно ли признаваться, что и сам он, Павка, не знает о Лапине ничего.

Но выручил Слава. Он посмотрел на Мишу и укоризненно произнес:

– Я же сказал, что мы разыскиваем его. Не нашли ведь еще. О чем рассказывать?

– А Иван Ефремович знает?

– Это у него спросить надо.

– Иван Ефремович сегодня будет про войну рассказы­вать? – спросил Миша. – Нам можно прийти послушать?

– Приходите. Дедушка должен к вечеру с пасеки вернуться.

– А нам председатель колхоза благодарность объявил,– вдруг сообщил Миша. – Мы отрядом на прополке двести трудо­дней заработали.

– А в нашем отряде, – перебил его кто-то, – Борька Аксе­нов на помощника комбайнера выучился.

– Борька выучился, – сказал Миша, – а ты хвастаешь.

– Мы тоже учимся...

– Айда купаться? – предложил Миша.

Взбивая пятками дорожную пыль, босоногая команда с ги­каньем понеслась по улицам деревни к реке. Веселым заливи­стым лаем провожали их кудлатые дворняжки.

Весть о том, что Иван Ефремович будет рассказывать о граж­данской войне, быстро облетела всю деревню.

Вечером на лужайке возле дома Коршуновых собрались не только ребята, но и взрослые. Детвора устроилась прямо на тра­ве. Взрослые уселись на бревна возле плетня. Мужчины дыми­ли цигарками, женщины щелкали семечки.

Иван Ефремович, седой как лунь, кряжистый старик, не за­ставил себя ждать. Он вышел из калитки, поздоровался со все­ми, подсел к мужчинам, закурил и начал:

– Много раз приходилось мне бывать в разведке, но одна запомнилась на всю жизнь. За нее и наградили меня орденом...

Внимательно слушали рассказ Коршунова собравшиеся, и всем казалось, что сидит перед ними не старик, убеленный седи­ной, а лихой разведчик-боец, что не парусиновая куртка обле­гает его сутулую спину, а черная боевая бурка, пропахшая по­рохом, что не суковатую палку сжимает его рука, а острый клинок.

– ...К деревенской избе, – говорил Иван Ефремович, – в ко­торой разместился штаб партизанского отряда, на взмыленных вороных конях подскакали два всадника. Спешившись, наскоро привязали поводья к плетню и вошли в избу.

– Комбриг Лапин! – представился высокий, в черной мох­натой бурке кавалерист командиру партизанского отряда. – Моя бригада наступает на станцию Лиговка. Приказ командарма – действовать вместе с вами.

Он снял бурку, бросил ее на широкую лавку и подсел к столу.

– У генерала Казагранди большие силы, – сказал коман­дир отряда, проверив у прибывшего документы, – в лоб стан­цию не взять, оружия мало. Пулеметов всего три, да и те минуту стреляют, час молчат: старые.

– А выбить Казагранди из Лиговки надо, – твердо произ­нес Лапин, – как бельмо на глазу, всему фронту мешает этот Казагранди! Командарм дал сутки сроку.

– Оружия бы, – сказал партизанский командир, – в два счета бы взяли станцию. А так... У Казагранди в Лиговке три пехотных полка и два артдивизиона.

– Разведка ваша на станции была? – спросил комбриг, под­нимаясь. Он нервничал, пальцы постукивали по рукоятке сабли.

– Была.

– Тогда решим так. Наступать будем завтра. Вот приказ командарма. Оружие постараемся достать сегодня. Дайте мне разведчика, который ходил в Лиговку.

– Вызовите Коршунова, – приказал командир.

Через полчаса три всадника на рысях подъезжали к Лигов­ке. У железнодорожного переезда их остановил патруль.

– Стой! Откуда? – спросил у Лапина широкоплечий уса­тый унтер. – А ну слазь! – И тут же вскрикнул, схватившись за щеку.

– Как разговариваешь, скотина! – выкрикнул Лапин, еще раз награждая перепуганного унтер-офицера плетью. – Как стоишь?

Унтер и два солдата замерли, вытянув руки по швам.

– Виноват, ваше благородие, – лепетал унтер, – сами знае­те – служба.

– Разговоры! – прикрикнул на него переодетый в полков­ничью форму комбриг. – Покажи нам, как быстрее проехать на станцию?

– Вот по этой дороге, – козырнул унтер. Кавалеристы при­близились к станции. Суматоха и оживление царили здесь. На путях пыхтели готовые к отправке паровозы, теснились эшелоны с солдатами, боеприпасами, оружием и продовольствием. По перрону бегали, придерживая руками сабли, офицеры.

– Сейчас, ребята, не зевайте, – сказал комбриг. – Как по­дам команду – действуйте. Да на оплеухи не скупитесь. Начнут спрашивать, кричите на них громче и бейте. Сразу вас в офицеры зачислят. Запомните, что у разъезда Лесного наши ждут. Далеко от меня не отрывайтесь... Коней вот жалко... Эй, сол­дат, – крикнул он громовым голосом, – подержи коней!

Иван Коршунов и ординарец стали осматривать эшелоны.

Встречные солдаты и офицеры вытягивались перед ними в струнку, козыряли: уж очень важным и свирепым казался им моложавый полковник в мохнатой казачьей бурке.

– Какая часть? – спросил Лапин у солдата, сидевшего в дверях теплушки.

– Батальон смерти, ваше благородие! – выкрикнул тот, вскакивая.

– Что подготовлено к отправке? – спросил он у пробегав­шего мимо прапорщика.

– Эшелон с оружием и боеприпасами, господин полков­ник! – вытянулся офицер. – Стоит на втором пути!

– Охрана надежная?

– Так точно! В двух последних вагонах рота капитана Сивкова и пулеметный взвод.

Лапин небрежным кивком головы отпустил офицера и впол­голоса сказал ординарцу и Коршунову:

– Готовьтесь к захвату эшелона. Коршунов, ты идешь на паровоз. Поговори по душам с машинистом, – комбриг похлопал рукой по деревянной кобуре маузера, – понял?

– Ясно!

– А ты, – комбриг повернулся к ординарцу, – посмотри, нет ли на эшелоне лишних. В хвосте должна быть охрана. Отце­пи два последних вагона. Только без происшествий, осторожно.

– Есть!

– Ну а мне придется стрелки на главный путь перевести. У стрелок медленнее проезжайте, чтобы можно было на паро­воз заскочить.

К вечеру партизаны получили эшелон оружия и боепри­пасов.

– Стальная воля у человека была, – заключил рассказ Иван Ефремович. – Отчаянной храбрости был командир. Взяли мы Лиговку, – продолжал он, – разбили колчаковцев и на Малахит ударили. Говорят, что в бою под Малахитом комбрига Лапина пулеметной очередью прострочили. В грудь его ранили. Должно быть, и не выжил он...

Долго еще рассказывал Иван Ефремович о героических подвигах бойцов и командиров Красной Армии. Павка слушал его и думал о том, что погиб Григорий Лапин смертью героя, и больно становилось Павке. Какая-то тяжесть давила на грудь, какой-то горячий комок подкатывался к горлу...

Утром попутный колхозный грузовик увез ребят в город. Мишка со своей командой проводил их до околицы.

Отдохнув, Павка забрал клетку с голубем и вместе со Сла­вой пошел на станцию.

– Погиб Лапин, – грустно говорил он другу.

– А может, и нет, – бодрился Слава. – Дедушка-то что ска­зал? Он сказал: «Должно быть, не выжил». А если выжил? Вы его, Павка, найдете. Вот посмотришь. Мы тоже искать будем.

Перед отправкой поезда Павка сунул другу клетку с голу­бем.

– На! Если узнаете о Григории Лапине, пришли записку. В клетке и футлярчики для голубеграмм, и бумага. А мы най­дем, я письмо напишу. Клетку? Возьми ее себе, Слава, на па­мять. Бери, бери!

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ