Пути-дороги

«Велика наша земля. За три года и то, пожалуй, да что – пожалуй, наверняка не обойти ее всю. Шагай и день и ночь по лесам, горам, степям и равнинам без ночевок и привалов – все равно не успеешь: мал срок три года! Если даже поплывешь по бесчисленным рекам на лодке, по морям на пароходе, по пустыням, где пока еще не орошены сыпучие пески, поедешь на верблюдах, не хватит одной тысячи восьмидесяти дней, чтобы осмотреть Родину. А за три года ой-ой-ой что можно сде­лать...» – так размышлял Тима, сидя у окна вагона скорого поезда Новострой – Урминск. На востоке будто вишневый сок разливался по светлому небу. Подожженные солнцем, запылали закраины облаков. Они разгорались все ярче и ярче, и вот из-за гор выкатилось солнце. От его лучей вспыхнули росинки на тра­ве и цветах. Но это только на холмах. В низинах еще курился туман. Густые молочные хлопья расползались, редели, рассеива­лись. Сквозь них, как сквозь матовое стекло, виднелись поля.

«Ле-чу, ле-чу, ле-чу...» – попыхивал паровоз. Сонная речка с зеркальными омутками в осоке осталась позади. Хорошо у та­ких омутков сидеть по утрам с удочкой и подкарауливать сереб­ристых язей!

Пронесся мимо лесок. Стройные, кудрявые березки, гибкие рябины, пышные черемухи. Хорошо в таких рощах собирать бе­лые грибы на крепких пузатых ножках. Заметишь в траве одну коричневую шляпку, присядешь, раздвинешь зеленые стебли, а там – целое грибное семейство!

В низине у реки просыпалось село. Брели на пастбище коро­вы, лениво помахивая хвостами. На шеях у коров болтались колокольчики. За околицей, на пригорке, шевельнула плоскими крыльями мельница.

А поезд мчал Тиму по уральской земле. Удивительно! Недавно тайга подходила почти к самому полотну, к окнам ва­гонов тянулись колючие лапы пихт, елей и сосен, а сейчас – равнина. И родные горы вдалеке, похожие одна на другую. Которая из них Крутая?

Тима вспомнил, как провожал его Юля. Одиноко стоял он на пустом перроне (Павку в Малахит отправили раньше). «Чудак Юлька. Обеими руками махать начал и побежал еще вдогонку». Представилось опечаленное скуластое лицо друга, его взлохмаченные волосы и грусть в глазах-незабудках. Тима вздохнул, подложил под голову узелок с провизией и прилег. Вагон мягко покачивало, и колеса будто напевали колыбельную песню.

Проспал Тима недолго. Кто-то настойчиво теребил его за пле­чо. Тима открыл глаза и оторопел: перед ним стоял проводник и держал в руках клетку с Мраморным.

– Твоя птица? – спросил он.

– Моя.

– Разлучить тебя с ней придется. В пассажирских вагонах возить птиц запрещено. Будем составлять акт.

«Вот так штука! Не учли. Павка тоже, наверное, в акт по­падет. Высадят! Конечно, высадят, раз правила нарушили». Тима собрался с духом, умоляюще взглянул на проводника и как можно вежливее попросил:

– Дядя, разрешите до Урминска. Дело у меня очень, очень важное. До Урминска недалеко, совсем рядом. А голубь ведет себя тихо. Он и не воркует даже. Можно, дядя?

Голос у мальчика был так покорен, а в глазах такое отчая­ние, что проводник задумался. А Тима с лихорадочной быстро­той перебирал в голове возможные варианты завершения неожи­данной истории.

«Если согласится, хорошо. А если будет отбирать Мрамор­ного, надо вылезать. До Урминска уже близко и можно дойти пешком...»

– Для птиц, племянник, особый вагон есть.

«Все пропало!»

На верхней полке кто-то закряхтел, свесились ноги в мох­натых шерстяных носках. «Сейчас и этот скажет: «нельзя, мешают, беспокоят», – с горечью подумал Тима. Но пассажир, могучий старик с окладистой бородой, спустился вниз, сел рядом с Тимой и сказал басом:

– Пусть везет голубя. Парень в лагерь к друзьям торопится.

– И то, – поддержала соседка, женщина в цветастом платье с корзинкой на коленях. Готовясь к завтраку, она вынимала из корзины и раскладывала на столике всякую снедь: вареное мясо, ватрушки, пирожки, огурцы. – Не мешают нам голуби. Парень – тоже, видать, тихий. Как звать-то?

– Тимой.

– Тимофеем, значит? Доброе имя. Старшего у меня Тимо­феем зовут. Может, слыхал про Героя Труда тракториста Тимо­фея Лосева? Про него во всех газетах писали, и портреты были. Есть, поди, хочешь? – Не дожидаясь согласия, она пододвинула Тиме сдобную творожную ватрушку, поджаренный кусок мяса и сочный соленый огурец.

– Ты, товарищ проводник, разреши парню птицу довезти, все просим за Тимофея.

Вошел еще пассажир, статный, подтянутый военный с зеле­ными погонами старшины-пограничника. Через плечо – поло­тенце с бахромой, в руках – мыльница. Он посмотрел на про­водника, на Тиму, на клетку, сразу понял, в чем дело, и блес­нул ровными зубами:

– Присоединяюсь и тоже прошу!

Проводник перевел взгляд с веселого, пышущего здоровьем лица старшины на расстроенную физиономию Тимы и махнул рукой.

– Уступаю! – он поднял клетку. – Хорош голубок! Почтарь чистых кровей, и расцветка под мрамор! – В голосе его прозву­чали теплые нотки, знакомые каждому голубеводу. И Тима по­нял, что никогда бы этот усатый и строгий человек в форменной фуражке железнодорожника не высадил его с голубем.

– Ишь, какой бойкий, – сказал проводник. – Только, пле­мянник, для порядка я голубя у себя в купе повезу. Согласен?

Тима проводил Мраморного до служебного купе, попутно умылся и, свежий, сияющий, возвратился обратно.

Дорога делала крюк. В окне мелькнула белая будка путеоб­ходчика. «Так-так-так, так-так-так» – лязгнули под колесами вагона стрелки. Рванулся и сразу затих басовитый гудок паро­воза.

– Бери ложку, бери бак, бери ложку, бери бак, – шутлива пропел старшина, раскрывая коричневый чемодан. – А ну, сол­дат, приобщайся, – он улыбнулся Тиме и, заметив на его рукаве красную нашивку, поправился, – товарищ пионерский сержант, милости прошу к нашему шалашу!

Очень вкусным бывает любое угощение, если оно предложе­но от души, от чистого сердца. Тима с аппетитом выпил две кружки какао из огромного термоса, попробовал домашнего пе­ченья. Потом завязался оживленный разговор.

Каждый рассказывал о своем крае. Тима тоже рассказал о городе Новострое, которого пока еще нет на картах, а в жизни он имеется, о металлургическом комбинате, самом большом в Союзе, о замечательном пионерском лагере во дворе рабочего городка, о ребятах, о новых стройках... Как только Тима упо­мянул о строительстве, старшина загорелся. Он потирал руки и все расспрашивал подробности.

– Ждите меня в гости, – решительно объявил он. – Демо­билизуюсь, обязательно к вам приеду. Ведь я, товарищ пионер­ский сержант, по мирной специальности – строитель.

– А там, на границе? – заметил Тима. – Там тоже нужно, чтобы охранять.

– Ну, об этом не беспокойся: не пролезут, не проплывут, не проползут и не пролетят! А строить надо, и много строить.

– Вы на границе скажите своим, что мы строим, – попро­сил Тима.– Не мы сами, а взрослые, но пионеры тоже помо­гают. Наша дружина лом железный собирает, на полях помо­гает. Нас, пионеров, много! Ясно?

Старик-сосед одобрительно крякнул и погладил бороду:

– Люблю молодежь! Огонь! Видно, и мне придется к вам, Тимофей, ехать. Рассказывай-ка, как у вас с посевами?

Тима смутился: этого он не знал. Поля вокруг города видел, а что на них – рожь ли, пшеница ли? Сады в Новострое навер­няка есть. На пришкольном участке нынче шестые классы са­жали ветвистую иргу, стелющиеся яблони, смородину. Да и во дворе рабочего городка Коля Хлебников с Василием Тимофееви­чем Катаевым развели целый плодово-ягодный питомник. А вот посевы! Тима начал покрываться краской стыда. Выручила со­седка. Она строго взглянула на старика:

– Мал еще он в таких делах разбираться! Подрастет, все знать будет!

– Мал? – лохматые брови деда поднялись вверх. – Ну, нет, гражданочка, свой край каждый знать должен. Я встречал та­ких-то, как он. Большие дела им знакомы. Один, вроде Тимо­фея, у нас в партизанском отряде был – воевал.

С удовольствием отметив, что к рассказу прислушались, ста­рик откашлялся, степенно погладил бороду и продолжал:

– Пришел малец в отряд ночью. Стужа лютая, метель меж сосен, что твои курские соловьи, посвистывает, весь лес насквозь продувает, как дырявый полушубок. Видит часовой, бредет кто-то по сугробам. Шагнет – остановится, шагнет – остановится. Что, думает, за шагомер такой пожаловал? А сугробы намело в ту зиму, я вам доложу, мне по пояс...

Тима мысленно поставил себя рядом с дедом и с огорчением отметил, что те сугробы закрыли бы его, Тиму, с головой.

– Привел часовой задержанного в землянку. Смотрим – ма­лец. Без валенок. Ноги тряпьем замотаны и крест-накрест кабе­лем телефонным перехвачены. Кабель немецкий. Ватник на пар­нишке – дыра на дыре, шапчонка с оторванным ухом, вата клочьями торчит. Смотрю, на месте оторванного уха вата вытя­нута. Вроде второе ухо сделано. Значит, сообразительный малец. Догадался, как мороз перехитрить.

Тарасыч, наш командир – серьезный человек – генерал сей­час,– спрашивает: «Кто? Откуда? Зачем пожаловал?» А пар­нишка смотрит на него, глаза углями горят: «В партизаны я пришел, из села». Села... Эх, забыл, как оно называется. От Минска недалеко!.. «Я, говорит, хоть ростом и мал, а годов мне мно­го... В день Красной Армии мне тринадцать исполнилось, сейчас четырнадцатый вторую неделю идет». Смотрим на него, а по лицу, как крапинки по яблоку, веснушки разбросаны.

«Ничего тогда не поделаешь, – сказал Тарасыч, – родителей, говоришь, у тебя нет, возраст – призывной. Оставайся связный при штабе? Заулыбался Гришук – мальца-то Григорием зва­ли, – обрадовался, не знает, что и сказать в ответ, как отбла­годарить, значит.

Распахнул он ватничишко, ворот у заплатанной рубахи рас­стегнул и галстук показывает. На голом теле, на груди его хра­нил. При фашистах ни на один день не снял!..

Проворным и ловким разведчиком оказался парнишка. И как боец – на все руки. Сапог сам себе подобьет, гимнастерку почи­нит... Не ныл, не хныкал, а места родные как знал...

Гулко стучали колеса. Мелькали семафоры. Станция за стан­цией оставались позади. Тима забрался в угол и, наблюдая за рассказчиком, жадно ловил каждое слово. Заглянул в купе про­водник. Заглянул и остался стоять в проходе, положив локти на боковые полки. Старшина зажег папироску. Добрая соседка по­морщилась и отмахнулась от сизых нитей табачного дыма. Пограничник понимающе кивнул головой и ткнул папиросу в пепельницу.

– А однажды такой случай был, – продолжал рассказывать старик. – Получили мы из центра задачу: взорвать мост, по ко­торому фашисты к фронту подкрепления подбрасывали, а мост этот был железный, в три пролета. У фашистов под особым при­смотром находился, эсэсовцы его охраняли. С обеих сторон окоп­чики понакопаны и крупнокалиберные пулеметы понаставлены.

Разработали мы план операции: подобраться к мосту, снять часовых без шума, в казармы бросить по гранате, и за дело. Я Гришука к себе в пару взял. Взобрались мы с ним на насыпь, лежим. Мимо нас охранник ходит, от казармы к мосту и обрат­но. Морда у него платком подвязана, холодно было. Выбрал я момент, прыгнул фашисту на спину и снял его одним ударом. Да, видать, приземлился неловко... Об рельсу ногу зашиб. Ну, думаю, как начнут сейчас наши на той стороне, все прахом пойдет! Казарму-то мы не подорвем! Подозвал Гришука. Дейст­вуй, говорю. Как наши начнут на той стороне, швыряй в окно! Взял он у меня гранату и затаился. На той стороне рвануло, Гришук гранату в окно – р-раз! С той стороны подошли наши, заложили тол, запалы приладили. Меня двое на руки подхвати­ли и быстро дотащили до кустарника, залегли мы, ждем. Слы­шим, состав идет. Земля гудит: основательно груженный.

Знатный тогда получился взрыв! До сих пор, говорят, со дна той речки разный хлам достают.

Недели через три самолет из Москвы в наше распоряжение прилетел. Выстроили отряд. Полковник из Центрального штаба Указ Президиума Верховного Совета зачитал: «За мужество и доблесть...» Первому вручили орден Ленина Григорию Лапину – Гришуку...

– Лапин? Григорий? Григорий Лапин. «Стальной солдат»!

– Уж это точно, что стальной, несгибаемый парнишка! Хороший парнишка!

Тима схватил партизана за руку.

– Он! Это – он! А сейчас он живой? Где он?

– Чего ты волнуешься? – изумился партизан. – Жив-здоров Гришук. Да ты сядь, не егози! Живет Гришук под Минском, учится, наверное!

Тима побежал к проводнику посмотреть Мраморного и не слыхал, как старик говорил старшине, что в тысяча девятьсот сорок четвертом году Григорий Лапин, Гришук, получил второй орден – орден Красного Знамени.

– Сбили парня рассказом-то, – ворчала соседка. – Вишь, на месте сидеть не может. Нонче все они так. У меня меньшой – Илюшкой звать – в Корею собрался. «Я, говорит, мамань, быст­ро там управлюсь. Помогу Ким Ир Сену интервентов разбить – и обратно. Большим в разведке, говорит, плохо, их далеко вид­но, а я ползком, ползком. Меня не убьют. Ты, мамань, не плачь по мне. Когда храбрый, то – пуля боится и штык не берет. Про это песня даже сложена. Я, мамань, храбрым буду!» Вот и возьми такого. Насилу с отцом убедили, что без него в Корее дело сделают.

Поезд подошел к станции Урминск. Тима торопливо попро­щался с соседями и, подхватив клетку, спрыгнул с подножки. Поток людей захлестнул мальчугана. Подчиняясь его неудержимой силе, Тима мчался куда-то, останавливался, снова мчался. Над головой мелькали корзины, узлы, чемоданы. Свободу он по­чувствовал только в зале ожидания. Одернув курточку и попра­вив сбившийся в сутолоке галстук, Тима огляделся. В зале было много людей. От их голосов гул не смолкал ни на минуту. В углу, рядом с книжным киоском, касса. Слева – справочное бюро. Мороженщица с лотком. Буфет. Ага! Вот оно! Тима за­метил на стене огромную таблицу – расписание поездов.

«Поезд № 100, Урминск – Минск, отправление 22 часа 00 минут (время московское)». Все хорошо!

До двенадцати ночи Тима успеет побывать в музее, разузнать все подробности о «Стальном солдате революции», а может быть, и о Лапине. Будет тогда о чем поговорить с Григорием Лапи­ным при встрече, будет о чем вспомнить. Звеньевой вышел на привокзальную площадь, свернул в станционный сквер и сел под тенистым тополем на зеленую скамейку с удобной покатой спинкой. Радостно было у него на душе. Ясно, что на след Гри­гория Лапина он напал. Пора известить об этом Юлю. Тима достал листок плотной бумаги и карандаш. Поставил клетку на колени, положил под листок записную книжку и старательно стал писать.

Затем скрутил письмо трубочкой, вытащил из клетки Мраморного, вложил послание в футлярчик из гусиного пера, при­крепленный к ноге голубя. Указательным и средним пальцами он сжал лапки Мраморного, встал и коротким, сильным толч­ком подбросил крылатого почтальона.

Стремительно взмыв над тополями, Мраморный дал про­щальный круг и полетел на север, к далеким горам.

«До свидания, Мраморный! Лети, передай другу радостную весть, что герой Лапин нашелся, что скоро возвратится Тима в родной город с письмом от героя. А при встрече даст Тима сло­во за себя и за своих товарищей пионеров быть такими же бес­страшными и мужественными, как Лапин. И еще передай, Мра­морный, что попросит Тима Григория Лапина приехать в Новострой погостить. Ведь не откажется, нет, не откажется он побы­вать в сказочных таежных краях, где на скале выбиты имена его боевых друзей». Голубь уже скрылся, а Тима все еще смот­рел на синее солнечное небо, светлое и широкое, как океан в штиле. На губах у звеньевого играла счастливая улыбка.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ