В ожидании солнца

1

Батуми готовится к новому году. Что песет он с собой — неведомо, но все встречают его радостно, с песней. Таков уж обычай. Не го­дится встречать новый год с нахмуренным лбом ни старику, ни юноше, ни богачу, ни бедняку.

И потому в последние дни старого года всюду предпраздничная суета, все возвращаются с рынка с полными корзинками. У кого они побольше, у кого поменьше. Но глаза, пытающиеся заглянуть в будущее, у всех горят надеждой.

В доме Сильвестра Ломджария, рабочего завода Ротшильда, тоже витает рта надежда. С раннего утра Сильвестр и его жена начали хлопотать. Подмели двор, прибрали квартиру, накрыли на стол. Стульев не хватает, поэтому к столу придвинули кушетку — для своих, для домашних.

Хозяйка по-праздничному убрала комнату. На стене — ковер, на ковре — оружие Сильвестра. Над ковром — большой, украшенный цве­тами портрет Руставели. На другой стене — чонгури, шитая кораллом туфля с вложенными в нее открытками и фотографиями, в центре — фотография самого Сильвестра, рослого, похожего на Тариэла. Большие глаза горят решимостью, черные усы закручены кверху, от крепкой его фигуры в чакуре⁵ веет непоколебимой силой.

В одном из углов комнаты, на круглом столе—разукрашенный чичилаки⁶. Стол накрыт ажурной скатертью, вышитой хозяйкой. На нем — «Витязь в тигровой шкуре», Илья, Казбеки, Акакий Ниношвили, евангелие, сонник, «Караманиани», «Калважиани», «Через сто лет», номера «Квали» и «История крестьянина».

День склоняется к вечеру. Хозяева кончили приготовления и приоделись по-праздничному. Хозяйка поставила в вазу цветы.

В последний раз спустились сумерки старого года, тихо скользнувшего в темноту.

2

По Кладбищенской улице к дому Сильвестра спешат две тени. Поступь их осторожна и легка.

— Что правда, то правда, Миха! — говорит один из спутников. — Это настоящий борец. Сколько времени ходим мы в воскресную школу, а того, что говорит „Пастырь”⁷, нам никто никогда не говорил.

— Ты прав, Теофил, — отвечает ему другой. — Когда я слушаю Сосо, я весь воспламеняюсь.

— С...с...с, говори: „Пастырь”, — предупредил Теофил своего спут­ника. — Мы на улице... Видишь, как светит проклятая луна!

Свернули в переулок.

Показались еще две тени.

— Полтора месяца, Мириан, как приехал „Пастырь”, — слышится беседа, — а сколько уж сделано! Все дело, брат, в человеке. У хоро­шего руководителя и дело ладится.

— Верно, Геронти. Особенно понравились мне его слова: „В нашем деле трусы не годятся”. Действительно, если втянулся в борьбу, нечего бояться пули.

— Ха-ха-ха! Ты, Мириан, станешь террористом. Вот увидишь.

— Не знаю. Знаю только, что пойду туда, куда он поведет меня.

Луна уплыла за облака, и обе тени исчезли во мраке.

И снова тени. Идут твердой поступью. Беседуют.

— Шуточное ли дело, за месяц создать столько кружков! Теперь уже, Иван, у нас на каждом заводе кружок, Знал бы об этом Карло!

— „Пастырь” мне говорил, что Карло не годится нам для неле­гальной работы, — сказал Иван.

— Правильно! Одними лекциями революцию не совершишь.

— По мнению Карло, в Батуми все видно, как на ладони. Он говорит, что о нелегальной организации здесь и мечтать нельзя.

— Чтобы совершить революцию, нужна борьба. Революции де­лаются на улице, а не в теплых комнатах. Вспомните Францию, Англию... Сами же вы давали мне эти книги...

Снова выглянула луна, осветила дорогу, пригляделась к теням. Но тени вдруг стали невидимы. Тени идут неслышными шагами.

— Хорошо это придумал „Пастырь”, Дариспан! — говорит один.— Как бы встреча нового года, а на самом деле... ха-ха-ха-ха... неле­гальное собрание.

— Собрание собранию рознь, — улыбнулся Дариспан. — Сегодня, Порфирий, у нас историческое будет событие.

— Да, историческое. Эх, Дариспан, начинается... Переходим в на­ступление, — с восторгом произнес Порфирий.

В одном из домов открылось окно, и послышался приятный, мягкий, как шелк, женский голос:

О, луна, луна!

Надежда угнетенных!

Осмелюсь, о, луна,

Рассказать тебе о своих страданиях.

3

— Пожалуйте, пожалуйте!—улыбаясь, приглашает гостей Силь­вестр.—За угощение не взыщите, бедняцкое.

— Ну и бедняцкое!—посмеиваются гости.

— Такого угощения у самого Ротшильда не найдешь.

— Пожалуй, и правда,—соглашается Сильвестр.—Присаживайтесь!

— Что, опоздали?—спрашивают вновь прибывающие.—Он уже здесь?

— Сейчас будет, оп опаздывать не любит,—отвечает Сильвестр.— Всегда минута в минуту приходит... Только вот что, товарищи, по­вторяю снова: нужно петь, пить, чтоб тамада был, тосты, и пошуметь тоже можно... Одним словом, встречаем новый год!

— Понимаем, понимаем!—раздались голоса.

Залаяла собака, заскрипела лестница. В соседней комнате послы­шались шаги. Дверь открылась, и собравшиеся застыли.

— Что же ты, Коция?—с упреком произнес Сильвестр.—Все уже остыло.

— Во-время пришли, во-время.

Вслед за Коция вошел молодой человек. Все встали. Приветливые, умные глаза молодого человека точно кому-то улыбались. Когда он снял башлык, черные густые волосы упали ему на лоб; энергичным кивком головы он откинул их назад. Приветствуя всех сразу, он рас­стегнул пальто и предложил, не теряя времени, приступить к делу. Сердца у всех взволнованно забились.

Хозяйка внесла горячий суп.

— Вот это кстати!—послышались возгласы.

— Если б не было кстати, не стала бы и подавать,—улыбнулась хозяйка. В ответ все заулыбались. Зазвенели тарелки.

— Шейку мне, Теофил,—заявил Порфирий.—Шейку, грудку и гузку. И крылышко тоже, если осталось...