12. Полупрофессиональное лицо

Человек полупрофессиональных занятий есть также тип свидетеля, заслуживающий внимания. В сущности, это во всем половинчатый человек. Это полубогомолец и полуразвратник, полутрезвенник и полупьяница, он полуправдив и полулжец; слова его положительны, добродетели относительны.

Мне рисуется маленький, худой старичок с высоким, узким лбом и отвисшей губой: его рот искривлен в надменную гримасу; он не терпит возражения. Он носит pince-nez и внушительно помахивает им в воздухе, отвечая на вопросы сторон; когда он хочет уклониться от прямого ответа, он снимает его и надевает одной рукой, прикрывая этим от вас свое лицо. Перед этим господином как будто всегда висит какой-нибудь чертеж или план; он называет себя землемером, хотя на самом деле держит контору похоронных процессий.

Это большой знаток по части брандмауэров, пограничных знаков, старых каналов и заброшенных сточных ям. Ни одно дело о сносе построек не может обойтись без него, как в немецком оркестре не может быть гармонии, если нет ее первого условия — тромбона. Можно даже сказать, что, не будь этого почтенного господина, вероятно, не было бы и самого иска; в его лице слились воедино жадный ябедник и назойливый смутьян.

В объяснениях этого господина так и пестрят всевозможные архитравы, контрфорсы и т. п. технические термины. Своим pince-nez и грозными словами он мог бы доказать все, что угодно, в любом процессе, если бы не перекрестный допрос. Он представляет из себя сочетание всех тех свойств, из которых образуется лжесвидетель,— он говорит правду и лжет, он непреклонен в своих суждениях, он резонер, он умен, хитер и вежлив. Вам никогда не удастся настолько вывести его из себя, чтобы он солгал, или убедить его сказать правду. Его достоинство несокрушимо; его честные намерения никто никогда не отнимет у него.

Как же быть с перекрестным допросом человека, вооруженного всеми несравненными добродетелями лицемера-ханжи и всей притязательностью ученого?

Его слабость — упрямство в суждениях. Ему легче пожертвовать истиной, чем отказаться от своего мнения. Заведите его в эту сеть, и он в вашей власти.

Если вы станете доказывать, что его мнение не заслуживает уважения, потому что он не имеет официального звания землемера, вы ничего решительно не достигнете. Упрек, брошенный человеку только на том основании, что на его знаниях нет казенного ярлыка, всегда вызывает неудовольствие у присяжных: в их собственной среде почти наверное есть и самоучки и люди, пробившие себе путь к успеху без чужой помощи (англ.). Поэтому, если вы начнете с вопроса вроде такого: «Скажите, свидетель, вы ведь, собственно, не землемер?»,— им будет казаться, что вы оскорбляете его. Вопрос и на самом деле нелепый во всех отношениях: если он понимает дело, присяжные не станут рассуждать о том, где и как он ему научился. Пусть мистер X. неземлемер в глазах людей патентованных; его объяснения от этого не пострадают, если только они верны; а если они неверны или нелепы, они ничего не выиграют, будь он ученейшим из всех ученых землемеров.

Надо думать, что всякий обыкновенный человек мог бы сделать то, для чего вызван мистер X. Всякий сумел бы сказать, скольких черепиц не хватает на крыше, сколько выбито окон, сколько в доме дверей без петель. Но, при каких бы условиях ни появился этот свидетель, спрашивайте его о фактах, и вы скоро увидите, знает он свое дело или нет. Если вы сами не понимаете того, о чем спрашиваете, он будет бить вас нещадно на каждом шагу; если у вас есть немного знания, вы очень скоро сумеете измерить глубину его невежества.

Вы ничего не потеряете, подкрепив решительность его мнения разумным, но не слишком сильным возражением. Этот худенький старичок с белым галстуком и туго накрахмаленным воротничком и упрямым лбом умеет защищаться. Он сорок лет ведет борьбу в местных общественных собраниях. Он напоминает Веллингтона на границе Тоггез Уесьгаз. Его невозможно разбить, ибо если последнее слово и не останется за ним, неправым будет все-таки не он, а вы.

Он стоит перед судом со своим pince-nez в одной руке и компасом в другой, со своим вечным планом перед глазами и толкует о границах владения какого-нибудь учреждения, якобы захватившего часть земельного участка истца. Он говорит об уклоне здания, о том, что уклон этот вызван негодным фундаментом, который никогда и не мог быть прочным, что в самое недавнее время несомненно должно было произойти оседание, вызвавшее новый уклон, и т. д.

Если вы предложите этому ученому человеку какой-нибудь вопрос об убытках, понесенных истцом в настоящем случае, один взмах циркуля ясно выразит вам его полное беспристрастие: он нимало не заинтересован исходом процесса. Он ничего не знает об убытках; его клиент садовник, а он, полуученый, не имеет ни малейшего представления о том, что стоит капуста. Он мог бы сказать вам, во сколько обошелся бы мост через английский канал, но говорить о капусте! ...И пока этот старичок стоит перед судом за своей решеткой и твердит, что фундамент был недостаточно углублен и непрочен, он с вашей помощью расскажет присяжным, что в его глазах взгляды всех современных ученых не стоят медного гроша; ему нет дела до того, что стена простояла по крайней мере сто лет в том самом виде, в котором находится и теперь. Он будет настаивать на том, что надземные части сооружения (не скупитесь с ним на длинные слова) были прочны, иначе они не могли бы простоять так долго. И хотя он соглашается с заявлением других о том, что в стене нет ни одной трещины, он все-таки будет отстаивать свое мнение с еще большим упрямством, чем прежде, потому что так должно было быть, коль скоро стена, как он утверждает, имеет уклон в несколько вершков; и когда его заставят признать, что эта стена замыкается в круг без единой трещины, он скорее готов поверить, что кирпичи растягиваются или гнутся, чем допустить, что его показание может произвести такие же свойства ради интереса его клиента. В конце концов из его показания явствует одно из двух: или стена была первоначально возведена в том виде, в каком находится в настоящее время, или каждый отдельный кирпич каким-то непостижимым образом вытянулся и выгнулся. Таково было показание, данное таким полуученым свидетелем в одном недавнем процессе.

В представлении свидетелей этого типа, лучшее правило, как для некоторых людей в политической деятельности, состоит в том, чтобы смело утверждать то, что отрицают другие.

13. ПРЕДСТАВИТЕЛЬ

ПРАВИТЕЛЬСТВЕННОЙ ВЛАСТИ (полицейский надзиратель К)

Далеко не редкий свидетель на суде — это представитель власти. Он занимает разные должности, является в разных видах, но это виды одного типа, не похожие на других.

Это может быть младший чиновник какого-нибудь гражданского ведомства; возможно, что он служит в военном министерстве, в морском управлении или, как в настоящем случае, это может быть полицейский чиновник. Он состоит на действительной службе и службе государственной. Какой-нибудь железнодорожный служащий никогда не мог бы усвоить той внушительной наружности, которая, наряду с невежеством, бывает свойственна «правительствующему чину». Директора английского банка — не более как простые смертные перед этим «чином», и единственный человек, приближающийся к его достоинству и важности, это знаменитый и бессмертный мистер Бёмбль (общинный надзиратель в романе «Оливер Твист»). Предположим, что в числе свидетелей вашего противника находится старший надзиратель полицейского околотка; он непременно должен быть важным свидетелем. Он вызван, чтобы удостоверить то, что было сказано подсудимым «в его присутствии»: это присутствие шести с половиной футов вышины и соответственных размеров в ширину. Разбирается дело о краже из банка; подсудимый — человек с видным общественным положением и большой семьей. При таких условиях важность правительственного чина возрастает до чрезвычайности. Вам приходится считаться не только с правительственной властью, но и с чиновной наглостью, подкрепленной чиновным невежеством.

Неопытный адвокат, естественно, кажется ничтожеством перед столь значительной особой; и каковы бы ни были приемы его нападения, эта крепость в человеческом образе уже испытала на себе не одну подобную атаку и готова выдержать осаду вопросов хотя бы от старейшего ветерана судебного боя.

Прием, усвоенный служебным чином для того, чтобы с успехом отразить перекрестный допрос молодого адвоката, заключается в том, чтобы обрушиться на него со всей тяжестью своей чиновной наглости. На вопросы испытанного адвоката он отвечает резко и громко, тоном унтер-офицера, обучающего неуклюжих новобранцев; пуская в ход свою сокрушительную силу, эта исполинская куча власти заносит голову над казенным галстуком и застывает с явно выраженными на лице словами: «Угодно получить еще?»

Если допрос ведется сведущим и опытным адвокатом, особенно если это старший адвокат, «чин» держится со снисходительной любезностью, как человек, готовый устроить вам аудиенцию у короля, если только это возможно, т. е. если Его Величество в настоящую минуту у себя дома. Я скажу для ясности, что эти должностные лица признают, что Старший занимает положение не ниже полицейского инспектора (одна из рядовых должностей. Звание Старший в высшей степени почетное).

Послушаем объяснения «чина» при первоначальном допросе. Многие из моих товарищей узнают в нем старого знакомого.

 Вы старший надзиратель околотка О?

 Я!

 Вы арестовали подсудимого?

 Я!

 Где это было?

 На пароходе «Андалузия», перед отходом его в Америку.

 Вы узнали его тотчас, как только заметили?

 Моментально.

 Что вы сказали ему?

 Я сказал: «О! вот вы где!» Я не помню наверное, сказал ли я: «Вот вы где» или: «А! вы вот где, мистер Бриге»; но, если милорд разрешит мне заглянуть в мои заметки...

При слове «милорд» свидетель поворачивается в сторону председателя и несколько смягчает свой тон. Малоопытный Джонс (защита):

 Позвольте, позвольте! Какие заметки?

 Мои заметки.— Свидетель бросает на защитника уничтожающий взгляд.

Джонс:

 Они сделаны вами на месте?

 Моментально, сэр (с иронической усмешкой; свидетель смотрит в свою записную книжку). Вот оно. Виноват, милорд; я выразился не совсем точно. Я сказал: «О! так вот вы где!», а не: «Вот вы где», как я сейчас доложил суду. Джонс:

 Я очень прошу вас быть внимательным, мистер.

 Я очень внимателен, сэр.

Судья:

 Кажется, да.

В зале раздается смех; смеются все, кроме чина, который вытягивается во весь рост и по-прежнему поражает убийственными взглядами покрасневшего молодого защитника.

 Расскажите, что было дальше?

 Разрешите заглянуть в мои заметки?

Он отлично знает, что никакого разрешения не требуется, если только его показание допустимо вообще; но он обращает этот вопрос к председателю таким тоном, как будто Джонс целый час притеснял его самым непозволительным образом, не давая говорить.

Обвинитель:

 Конечно.

Пылкий и малоопытный Джонс:

 Позвольте! Вы сделали ему предостережение?

Свидетель (с кротостью):

 Разумеется.

Джонс:

 Вы хотите сказать... Обвинитель (с нетерпением):

 Доложите суду, в каких словах сделали вы предостережение подсудимому?

Краснеющий Джонс умолкает, покрытый позором! Воплощенная наглость искоса бросает на него озлобленный взгляд: «На этот раз, голубчик, мы, кажется, тебя прикончили! Впредь не сунешься».

Свидетель:

 Я сказал (свидетель следит за пером судьи): все, что вы скажете, будет мной записано и будет оглашено на суде.

Председатель одобрительно кивает головой, «чин» перекидывает кивок защите с утроенной силой, сопровождая его презрительной усмешкой.

После этого свидетель читает вслух свои заметки, и обвинитель спрашивает: «Сколько времени были вы с ним?» «Чин» отвечает: «Около часа».

Как вести перекрестный допрос такого господина? Мой ответ: как ни велик шар, он все-таки лопнет, если накачать в него больше газа, чем он может вместить. Он уже надут сознанием своей служебной важности; вы можете вздуть его высокомерие еще и еще, можете сделать его властное обращение нестерпимым для присяжных; его наглость перед лицом суда дает им надлежащее представление о том, в какой мере должен был подчиняться его нравственному давлению и издевательству арестованный им подсудимый.

Его великолепная точность — наглый обман: цель этого обмана заключается в том, чтобы каждое слово его показания признавалось непреложной истиной. Вследствие этого такой свидетель менее чем всякий другой способен выдержать искус перекрестного допроса. Вы можете довести его до белого каления, если ему будет казаться, что вы не хотите признавать его показания, и можете одурманить его самодовольством, отпуская ему это средство в умеренных дозах. Кончится тем, что свидетельская решетка окажется тесна для его величия; присяжные увидят его несоразмерность с простой действительностью, и чем больше будет он выказывать притязаний на их безусловное доверие, тем с большим сомнением будут они смотреть на него,— конечно, при условии, что его право на доверие основано на степени его правдивости, которая не слишком велика. О нем можно повторить то, что Карлейль сказал о другом лице, очень на него не похожем: он не лжет оттого, что в нем слишком мало правды, чтобы выкроить из нее искусную ложь.

Его «внушительная краткость» — дешевый товар. У него нет той тонкости, без которой служебное достоинство вырождается в оскорбительность, а власть возвращается в первоначальную форму своего проявления — грубую силу. Его принадлежность к существам высшего порядка громко выражается при всяком соприкосновении его с теми низшими существами, которых в его представлении он призван не столько охранять, сколько «держать в порядке». Но за свидетельской решеткой он не в силах скрыть свойственную ему смесь раболепства с наглостью. Тип этот не ограничен составом «полицейского корпуса»; он встречается повсюду, где невежество бывает облечено властью.