2.2. Юродство

Изучая термин «юродивый», можно прийти к выводу, что он имеет неоднозначный смысл. Рассмотрим смысл данного феномена. Данный термин произошел от слова «юрод», которым в древнерусском языке переводились греческие слова, обозначавшие «глупый, безумный», а также «простой, глупый» [42]. С другой стороны, «юродами» в древнерусских источниках называют людей глубоко верующих и приближенных к церкви.

В энциклопедическом словаре Ф.Ф. Павленкова дается следующее определение юродивым: «Это есть пользующиеся в народном быту особым уважением, как прорицатели и ясновидцы, психически больные лица, ведущие скитальческий образ жизни и поражающие неразвитых людей странностями, причудами и нелепым бредом» [24, c. 1559].

В иллюстрированном словаре по иконописи «юродство» – высший вид христианского подвижничества. Юродивые отрекались от самого главного отличия человека – от обычного употребления разума. При полном самосознании, представляясь умалишенными, подвергались непрестанным оскорблениям; живя в обществе, они были не менее одиноки, чем живущие в пустыне [13].

Деятельность юродивых, несомненно, относится к смеховой, духовной культуре Древней Руси. У Юдина А. В. «юродство» трактуется как «своего рода переходная область между мирами, несущая черты смеховой культуры, но принадлежащая к сфере святости» [50, c. 171]. Область святости – это область духовности, высокой сосредоточенности и спасения от ада. Смеховой же мир - это мир смерти и дьявола. Дело в том, что в православной традиции смех считался атрибутом бесов, всегда преобладала та линия, которая считала смех греховным. Еще Иоанн Златоуст заметил, что Иисус в Евангелиях никогда не смеется, только грустно улыбается. Соответственно и мир смеха, шутовства и праздника со своими особыми обрядами и перевернутыми «с ног на голову» понятиями, одеждами, материалами и моделями поведения получил название «смехового» [51, c. 55].

Основным в смеховых обрядах была перемена всей структуры жизни, системы знаков, где верхнее меняется с нижним, мужское с женским, умное с глупым. Одежде противопоставляются лохмотья или нагота, богатству – бедность, церкви – кабак. Словом, смеховая культура – это фактически мир параллельный обычному, некий «антимир». Поэтому юродивый в этом мире считался «дураком». Про него говорили, что действует и говорит он «невпопад», разыгрывает перед публикой свой спектакль и провоцирует ее к смеху [39].

Исследователи считают, что впервые юродство появилось в кельях египетских монастырей и в V в. проникло в Сирию и Палестину, затем получило распространение и в Византии. Уже в XI в. юродство появляется среди монахов Киевской лавры [10].

Жития юродивых представляют собой, пожалуй, один из наиболее ярких с точки зрения поэтики типов средневековых агиографических текстов, активно использующий разработанную систему житийных топосов.

Аскетические мотивы принадлежат к тому блоку агиографических топосов, которые в большинстве своем объединяют жития юродивых с преподобническими [33, c. 212]. Тем и другим присущ целый комплекс мотивов, связанных с идеями пренебрежения к телу и умерщвления плоти. Рассмотрим наиболее важные элементы топики аскезы, использующиеся в древнерусских житиях юродивых, причем начнем со специфических элементов юродской парадигмы – аскетических мотивов, так или иначе связанных с провокационностью как основной характеристикой юродственного подвига.

Традиционная для блаженных Христа ради нагота, составлявшая, по выражению А. М. Панченко, «идеальный костюм юродивого» и бывшая «одной из важнейших примет юродства» [18, c. 92], является не только знаком принадлежности к этому чину подвижников, но и, несомненно, одним из способов «удручения» плоти: босой, лишенный крова и одежды или облаченный лишь в «раздранную ризу» святой постоянно терпит летний (или дневной) зной и зимний (или ночной) холод.

Типичный вариант реализации этого мотива находим в Житии Прокопия Устюжского: «Зимний же мраз и снпгъ и лптний варъ и зной блаженный Прокопий с радостию терпяше» [9]. Исидор Твердислов также «много терпение показуя от студени зимныя и от вара солнечнаго». В Каноне Максиму Тотемскому вместо традиционных формул «зимнего мраза» и «летнего вара» использован мотив «зима яко лето»: «Наготою телесною якоже багряницею мняше спбе одпяна быти, въ зимп якоже въ лптп пребывая ...». В Житии Прокопия Вятского рассматриваемый топос дополнен мотивом истязания тела укусами комаров, характерным для житий преподобных: «И велие терпение показа от зимнаго мраза и снпга, и от зноя солнечнаго вара, и от комаров и мшицъ» [30, c. 93].

Отмечая известную условность аскетических сюжетов в житиях юродивых, А. М. Панченко писал: Учитывая легендарность подобных сцен, мы все же должны заметить, что «нечувствительность» давалась юродивым нелегко – иначе, впрочем, в ней не было бы искомой нравственной заслуги. Об этом говорят свидетели, которых трудно заподозрить в недостоверности. Протопоп Аввакум так рассказывал о страданиях юродивого Федора: «Беспрестанно мерз на морозе бос: я сам ему самовидец. У церкви в полатке, - прибегал молитвы ради, - сказывал: Как-де от мороза тово в тепле том станешь, батюшко, отходить, зело-де тяшко в те поры бывает. По кирпичью тому ногами теми стукает, что коченьем» [17, c. 118-119].

Как можно видеть, описанный Аввакумом эпизод является своего рода «живой» иллюстрацией к условно-легендарному мотиву «юродивый, ходя босым или нагим, терпит зимний холод». Приведенный фрагмент, с одной стороны, являет собой яркий пример «эволюционирующей топики» (традиционный житийный мотив в условиях новой художественной реальности реализуется под пером Аввакума без помощи устойчивых литературных формул), с другой – свидетельствует об исторической преемственности религиозного подвига: этикетное поведение подвижника, вне всякого сомнения, наследует здесь литературной этикетности авторитетных юродских текстов.

Реальные детали испытаний юродивых стужей, впрочем, дошли до нас не только в составе автобиографического Жития протопопа Аввакума, вышедшего, как известно, за жанровые и стилистические рамки литературного канона Средневековья. Так, описывая подвижническую жизнь первого восточнославянского юродивого Исаакия Печерского, автор Киево-Печерского патерика сообщает в частности, что ноги Исаакия, ходившего в лютый мороз в прохудившейся обуви, от долгого стояния на службе иногда примерзали к камням: …и нача уродство творити. И нача помогати поваромъ и работати на братию, и на заутренюю прежде всехъ входя и стоаше крепко и непоколебимо. И егда же присппваше зима и мрази лютии, стоаше же въ плесницах раздраных, яко многажды примерзаху нозп его к камени, и не подвизася ногама, дондеже отпояху утренюю [31, c. 478].

Еще одним характерным для юродской парадигмы провокативным элементом является мотив надругательств над подвижником, который также может быть рассмотрен в контексте проблемы юродских аскетических практик: желая уподобиться Христу, претерпевшему на Голгофе издевательства и заушения толпы (специфически юродский вариант реализации основополагающего принципа средневековой поэтики – imitatio Christi), подвижник сознательно навлекает на себя оскорбления и побои. Приведу в качестве примера фрагмент из Жития Симона Юрьевецкого, в котором мысль о самоизвольном страдании прямо постулируется: «Прихождаше блаженный начастт в пиянственную храмину уродственнымъ обычаемъ, желания имтя, яко да бы оскорбилъ его кто». Когда же Симон, желая вызвать на себя гнев окружающих, отнимал у них питие и выливал его на землю, разгневанные посетители корчмы «биения и раны творяху ему, озлобляюще его, – он же срадостию таковая терпяше [32].

Следует отметить, что различные варианты реализации мотива «пханий и биений», которые подвижник претерпевает от «несмысленных человек», присутствуют в подавляющем большинстве древнерусских житий юродивых: Прокопия Устюжского, Исидора Твердислова, Арсения Новгородского, Симона Юрьевецкого, Прокопия Вятского, Андрея Тотемского и др.

За исключением приведенных мотивов, представляющих собой важнейшие элементы юродской парадигмы, аскеза блаженных довольно традиционна: как и преподобные, они изнуряют себя постом, носят на теле вериги, а иногда – и власяницу.

Будучи вполне традиционна, по сути, аскеза юродивых, вместе с тем, часто приобретала провокационные или скрытые формы – в соответствии со спецификой этого «сверхзаконного» подвига, целью которого было сокрытие добродетелей. Так, уже упоминавшийся Иоанн Самсонович Сольвычегодский, помимо самоистязаний стужей и зноем, практиковал особый вид аскезы – выщипывал по волоску свою бороду: Но и иную досаду творяше телу своему: множицею бо исторгану браду свою являше дотолика, яко и власу ни единому являтися, но всю исторгану, еще же и лица своего плоть сщипаше до язв кровных своими руками. И тако мучи себе Бога ради, томя плоть свою [6, c. 350].

В качестве особого аскетического упражнения, свойственного по преимуществу юродивым, можно назвать истязание плоти горящими углями печи. Образцом для русских подвижников мог послужить в этом отношении Симеон Эмесский, который, согласно его житию, мог держать в руках угли или, в славянской традиции, – огонь: «... паки же в руці огонь носящу».

По наблюдениям А. М. Панченко, этот мотив, находящий «параллели в скоморошьем репертуаре», присутствует в жизнеописаниях нескольких подвижников: Исаакия Печерского, Иоанна Устюжского, а также духовного сына протопопа Аввакума – юродивого Федора [18, c. 142].

Приведу соответствующие фрагменты текстов.

В Слове 36-м «Киево-Печерского патерика» «О преподобнЬмъ Исакии Печерниці» читаем: «Въ едину же нощь вжегъ пещь в кілии, в печері, яко разгоріся пещь, – бі бо утла, – и нача пламенъ исходити горі утлизнами, оному же нічим скважнии покрыти, и въступи босыми ногами на пламень, дондеже изгорп пещь, и сниде ничимъже вредимъ» [31, c. 480].

Примечательно, что тема печи и огня, преломленная в символическом контексте, возникает уже во вводной фразе главы об Исаакии: «Яко въ огни искушается злато, и человічи приатни в пеще смирениа» [31, c. 474].

В Житии Иоанна Устюжского повествуется о том, как иерей Григорий Долгая Брада, войдя однажды в трапезу, стал свидетелем тайной молитвы блаженного, по сотворении которой праведник «вземъ ожегъ пещный и начатъ углие равняти изгорівшее в пещи студени ради зимныя, належащия тогда. И егда изравнявъ углие горящее, и сотворивъ крестное знамение, и рече: «Знаменася на нас свЬтъ лица Твоего, Господи». И се рекъ, влпзе в пещь на углие зпло горящее и ляже на огни аки на одрп своемъ». Григория объял страх: «И вниде трепетъ в кости его: “И помыслихъ в неразумии своемъ, чаяхъ, яко ума цела не имЬетъ. И зжалився велми о немъ, и скоро отверзи двери храмины тоя, в нейже святый пребываше. – И абие святый молниным шествиемъ излЬзе ис пещи горящия, и возрЬвъ на мя грозныма очима, и рече ми: «Храни, презвитере, не мози сея тайныя вещи никомуже повідати, дондеже есмь в животЬ семъ» [32].

Обращаясь к тому же сюжету в «Слове похвальном Прокопию и Иоанну Устюжским», его автор, Семен Шаховской, как и автор Патерика, подчеркивает «невредимость» своего героя, что является общим местом рассказов об истязании огнем: «На углие горящие пещи яко на водЬ покой- нЬ почивалъ еси, и не прикоснуся огнь многотрудному ттлеси твоему». Тот же текст с минимальными изменениями включен и в Похвальное слово Иоанну Устюжскому, которое часто читается в сборниках рядом с сочинением Шаховского: «Радуйся, многочудне Иоанне, на углии бо горящемъ яко на водЬ покойнЬ почивалъ еси, и никакоже прикоснуся огнь многострадалному ттлеси твоему» [32].

Рассказ о сходном аскетическом упражнении юродивого Федора запечатлен в Житии протопопа Аввакума, который описал подвиг своего духовного сына без использования традиционных житийных формул: «Он же, покойник-свет, в хлебне той после хлебов в жаркую печь влез и голым гузном сел на полу и, крошки в печи побираючи, ест. Так чернцы ужаснулися» [32].

Также юродство может быть способом борьбы с искушениями, например, с искушением славой.

Искушение славой способно породить в сознании монаха тщеславие, об опасности которого предупреждали многие писатели-аскеты. Например, Иоанном Лествичником тщеславие определялось в качестве «расточения трудов», «потерей потов», «похитителя душевного сокровища». Им предложен такой путь борьбы с тщеславием, который как раз избрал Исаакий Печерский: «Начало истреблению тщеславия, – наставлял византийский подвижник, – есть хранение уст и любление бесчестия; средина же – отсечение всех помышляемых ухищрений тщеславия; а конец (если есть конец в этой бездне) состоит в том, чтобы стараться делать перед людьми то, что нас уничтожает, и не чувствовать при этом никакой скорби» [16, c. 166]. Добровольное самоунижение с ожиданием унижения в свой адрес со стороны окружающих – это путь юродства. Своими пакостными поступками юродивый умышленно провоцирует агрессию в свой адрес. В данном случае с его стороны предпринимается специфическая забота о смирении: подвижник не просто стремится сохранить эту добродетель в ситуации соприкосновения искушения славой, но в значительной степени усилить ее. Воздержание от мирской славы рассматривается тактическим средством в стратегической линии аскетического воздержания от соблазнов мира и служении Богу. В указанном отношении юродство выглядит специфической формой «строгости воздержания», а следование этим путем требует особого мужества со стороны аскета.

«И начал ходить по миру, где тоже имел вид юродивого» [31, c. 188]. Это означает расширение территории подвига юродства. В каких конкретных действиях он выражался – «Житие» об этом ничего не сообщает. О подвиге юродства Исаакия вкратце приводится только два случая, что подвижник терпеливо переносил побои, наготу и холод «денно и нощно» [31, c. 8]. В первом случае, поселившись в пещере преп. Антония, он собрал вокруг себя мирских детей и облачил их в монашеские одежды, за что «принял раны» от родителей этих детей и от игумена монастыря. Во втором случае, когда от разгоревшейся печи в пещере пламя пробилось сквозь щели, подвижник босой стоял на огне, пока топилась печь [31, c. 188]. Нигде в «Житии» Исаакия не упоминается ни о пророческом даре юродивого, ни о выступлении с обличением «богатых и сильных мира сего», что встречается в более поздней практике юродства.

Исследователь юродства А. М. Панченко приводит имя Исаакия Печерского как родоначальника юродства на Руси [29, c. 93]. По-видимому юродство в то время еще не получило широкое массовое признание в обществе, как это имело место в период его расцвета в XV  первой половине XVII ст. Рассматриваемый нами текст указывает, что юродство родоначальника данной традиции ограничивалось только двумя формами – наготой как предельным выражением брутализации облика человека, а также отдельными пакостями в адрес окружающей социальной среды. Однако выскажу предположение, что не юродство Исаакия главным образом привлекло внимание автора изучаемого «Слова», но противостояние подвижника бесам и его победа над ними. Логика агиографического мифа осуществляет его развитие по пути движения праведника к победе над демоническими искушениями. Путь к этой победе требует духовного перевооружения борца на данном участке фронта. Подвиг юродства – это жизненный путь добровольного мученичества, каковым в случае с Исаакием выступает смирение как добровольное перенесение побоев от людей и ущерба телу со стороны стихии через наготу. Все это выглядит приобретенным оружием в процессе длительной аскетической практики, на что указывает фраза: «и вновь Исаакий вооружился мужеством и строгостью воздержания» [31, c. 188].