Глава IV

УГОЛОВНОЕ ПРАВО

1

ПОНЯТИЕ И СОСТАВ ПРЕСТУПЛЕНИЯ

М. Ф. Владимирский-Буданов и советский криминалист М. М. Исаев полагали, что новгородское- уголовное право как непосредственное продолжение традиций Русской Правды более тяготеет к предшествующему киевскому, чем к последующему московскому периоду1. Столь решительно поставленный акцент может привести к недооценке тех новых для русского права явлений, которые были связаны с укреплением государственных начал и роднили Новгород с Москвой, хотя и возникали на принципиально иной, республиканской, основе.

Как и во времена Киевской Руси, новгородское право вплоть до падения республики не знало формального понимания преступления как нарушения закона. Могло караться всякое деяние, причинившее вред, ущерб в широком смысле. Общее определение посягательства на чьи-либо интересы, соответствующее/ «обиде» Русской Правды, в новгородских источниках не встречается. Иногда наказывались как преступления поступки сами по себе безобидные, но повлекшие тяжелые последствия, как увидим из разбираемых далее случаев, сообщаемых летописью под 1346 и 1470 гг.

Отдельные стороны состава преступления получили в Новгороде значительное развитие.

1 См.: Владимирский-Буданов М. Ф. Обзор истории русского права. Изд. 7-е. С. 332–335; Исаев М. М. Уголовное право… С. 130.

-_________________ 277 __________________

Для Новгорода характерны новые в сравнении с Русской Правдой объекты преступления, порожденные сложной политической системой республики, – государственное спокойствие, государственная служба, отправление правосудия» На>помним,\что Русская Правда знала

– личные и имущест-

венные права, -А

В представлении о субъекте примечателен дифференцированный, в отличие от Русской Правды, подход к соучастию. Летопись рассказывает, как в 1342 году некий Онцифор обвинял Федора и Ондрешка в том, что они подослали убить его отца1. Следовательно, новгородцы различали непосредственных исполнителей и подстрекателей или организаторов.

Относительно стадий совершения преступления новгородские источники прямо не говорят, но, исходя из только что приведенного обвинения в засылке убийц, можно предположить, что и покушение наказывалось.

Спорен вопрос о вине как основании уголовной ответственности. М. М. Исаев склоняется к выводу о существенном значении субъективного момента для уголовной кары. В подтверждение этой мысли приводится ст. 98 Псковской судной грамоты2, а из непосредственно новгородских источников уже известный нам случай с посадником Твердиславом и положения договоров с князьями «а без вины, ти мужа волости не лишати». Указание на борьбу князя с посадником и на договоры с князьями неудачно, поскольку, во-первых, речь идет об отношениях государственно-правовых, а не уголов-но-правовых, а во-вторых, нельзя думать, что современное научное понимание вины тождественно тому, которое вкладывали в это слово новгородцы. На наш взгляд, под виной договорных грамот с князьями следует понимать проступок как таковой, упущение по службе, а не его субъективную сторону. Что же касается ст. 98 Судной грамоты, то она является продуктом сравни-

1 НПЛ. С. 356.

2 Статья 98 гласит: «А который человек с приставом приедет на двор татя имать и татьбы искать или должника имать, а жонка в то время дитя вывержет, да пристава начнет головщиной оклада-ти, или исца, ино в том головщины нет». «Несомненно, – комментирует М. М. Исаев, – выкидыш ставился в связь с приездом пристава, и тем не менее вина пристава отсутствует, и поэтому голов-щина не должна взыскиваться». См.: Исаев М. М. Уголовное право… С. 133.

__________________ 278 __________________

тельно позднего юридического творчества Псковской земли, свидетельствует о зачаточном состоянии института вины и не представляет надежной основы для выводов о праве Новгорода в целом.

Летописные известия, относящиеся непосредственно к Новгороду, противоречат слишком общему правилу, выведенному М. М. Исаевым из ст. 98 Псковской судной грамоты. В 1346 году на вече судили бывшего посадника Остафия Дворянинца. Когда-то, возможно, еще будучи степенным посадником, он оскорбил литовского князя Ольгерда. Ольгерд воспользовался этим случаем как поводом к войне («лаял ми посадник ваш, назвал мя псом») и стал захватывать новгородские земли. На вече Остафий Дворянинец был обвинен не в оскорблении (именно такого обвинения следовало ожидать от суда, знакомого с категорией вины), а в том, что из-за него литовцы завоевали новгородскую волость («яко в тобе волость нашу взяша»), т. е. в событии, которое явно не зависело от воли Остафия Дворянинца, не входило в его намерения и даже едва ли могло быть им предвидено.

В 1470 году два случайных челобитчика из Новгорода, Василий и Захар, титуловали Ивана III своим государем. Их обмолвка, не вязавшаяся со статусом вольного города, послужила Ивану III предлогом для пересмотра отношений между московским царем и Новгородской республикой, для очередного наступления на новгородские свободы. Василий и Захар были забиты на вече камнями.

Как видим, деяние, совершенное сознательно, само по себе не обязательно должно было быть преступным, чтобы при наступлении уже вне всякой зависимости от воли совершившего деяние лица вредных последствий это лицо несло бы за них тягчайшую ответственность. Другими словами, в Новгороде действовало правило «conditio sine qua поп», т. е. имело место объективное вменение.

Отметим, что оба рассмотренных случая относятся к области государственных преступлений, поэтому наш вывод вполне убедителен лишь применительно к этой узкой области, которая вследствие своей особой опасности могла подчиняться некоторым исключительным правилам, а вследствие своей новизны была наименее юридически разработана.

________________ 279 ________________

ВИДЫ ПРЕСТУПЛЕНИЙ

В Новгороде впервые в истории русского уголовного права появляется категория государственных преступлений, что знаменует новый шаг в развитии феодальной государственности, свидетельствующий об осознании государством своей самостоятельности, своего верховенства над населением и недопустимости протестов со стороны последнего, характеризуемых отныне как преступные посягательства. Как отмечает С. И. Штамм, понятие измены сложилось в Новгороде и Пскове раньше, чем в других землях1.

Государственные преступления не получили в Новгороде детальной юридической разработки. Составы их очень неконкретны и растяжимы, благодаря чему они позволяли охватить широкий круг деяний.

Определение всей рассматриваемой ниже группы преступлений как государственных условно. Оно подчеркивает их принципиальную новизну для русского уголовного права как преступлений, посягающих на интересы государства. По более частному объекту посягательства государственные преступления распадаются на три подгруппы: преступления, направленные против порядка управления, т. е. в более точном и узком смысле государственные, должностные преступления и преступления против осуществления судебных функций греударства.

I Среди государственных преступлений в узком смысле центральное место занимали широкие составы «переве-та» и «крамолы».

«Перевет»? насколько он поддается определению на основе частных случаев, сообщаемых летописью, ^означал измену и мог заключаться в сношениях с врагами государства, переходе на сторону врага, деятельности в пользу враждебных Новгороду сил. В условиях частых конфликтов с Литвой, Польшей, Швецией, русскими князьями, колониальными территориями перевет получил немалое распространение. Летописи называют переветниками посадника Якуна, бежавшего в 1141 году вместе с изгнанным князем Святославом, посадника

Захарью и бирича Несду, имевших связи с враждебным Новгороду князем Святославом (1167); Сбышку Воло-совича, Завида Волосовича и других, предавших в 1194 году мятежной Югре новгородских данников; корелов, которые в 1314 году избили городчан в корельском городке Русе и ввели к себе немцев; Данилу Пишова, пославшего в 1317 году своего холопа с грамотой князю Михаилу, еще не целовавшему крест Новгороду; двинских воевод, взявших в 1397 году сторону великого князя московского, отложившихся от Новгорода и поделивших между собой новгородские земли, и т. п.1

Под 1216 годом летопись говорит о деяниях, сходных с переветом, но называет виновных «преступниками кресту»: они убежали с женами и детьми к князю Ярославу, хотя вместе со всем Новгородом целовали крест на верность Мстиславу2. Скорее всего, мы имеем здесь дело с частным случаем перевета, а особое название преступников вызвано религиозно-нравственной, а не юридической, оценкой их действий летописцем. Возможно также, что нарушение крестоцелования в государственных (не процессуальных) делах, вследствие свойственной древнему праву казуистики, выделилось в особый состав, очень близкий к перевету.

Крамола означала мятеж, восстание, смуту. Как мы знаем, вся новгородская общественная жизнь протекала в формах, с внешней стороны весьма беспорядочных, но акты, признававшиеся крамольными, выделялись из общей массы вполне определенными признаками. Они были неконституционными выступлениями против властей новгородских и против богатых горожан, выступлениями, не санкционированными вечем, не связанными теми правилами, при соблюдении которых боярско-ку-печеская верхушка могла считать свой классовый интерес гарантированным (присутствие владыки, посадников, тысяцких, сотских и т. п.)3.

От перевета крамолу отличает отсутствие связи с внешними силами, враждебными государству. Как и перевет, крамола могла выразиться частично в грабежах и насилиях, но исчерпывалась ими только когда грабежи благодаря своему масштабу приобретали антигосударственный характер. О таком случае летопись рас-

1 См.: Развитие русского XVII века. М., 1986. С. 165.

права в XV – первой половине

280

1 НПЛ. С. 26, 220, 234, 335, 337, 392–393.

2 Там же. С. 55.

3 См. раздел о вече.

_______:______281 ____

сказывает под 1291 годом: «грабиша торг коромольни-ки», новгородцы, собравшись на вече, судили их и двоих сбросили с Волховского моста1.

В литературе по истории уголовного права имеет место недооценка развития института крамолы в Новгороде. Так, М. Ф. Владимирский-Буданов полагал, что «составление мятежных скопищ было обычным явлением при вечевом складе общества» и что, следовательно, «трудно было причислить подобные явления к обыкновенным преступлениям»2.

М. М. Исаев, приведя некоторые («е все) случаи крамолы из летописи, указывает, что «хотя новгородская летопись порой и называет ту часть новгородцев, которая свергала посадников и тысяцких, убивала их, предавала разграблению их дома и села, «коромольни-ками»… понятие крамолы как во/сстания против законных властей выработалось не в Новгороде и Пскове, а в МосковскО'М великом княжестве, когда московские правящие круга стали смотреть вообще на вечевые собрания как на заговоры и восстания, а на новгородцев–>как на вечников-крамольников»3.

Владимирский-Буданов и Исаев допускают идеализацию вечевого быта, преувеличивают возможности, предоставляемые им народу. Владимирский-Буданов, беря весь вечевой период русской истории в целом, ставит на одну доску вече раннекиевского периода и новгородское вече вплоть до конца XV века и тем самым игнорирует внутреннее развитие веча, его вгсе большее превращение при сохранении старой видимости в своеобразный инструмент боярского управления. Превращение это сопровождалось выработкой вечевых травил, призванных обеспечить соответствие вечевых решений воле господствующего класса и служивших критерием для различения легальных и мятежных волнений. Нарушение этих правил, как о том неоднократно (говорят летописи, могло превратить вече из законного собрания в мятежное сборище4. Вечевой строй отнюдь не предполагал возможность народных восстаний как нормального элемента политического быта, он всего лишь

1 НПЛ. С. 327.

2 Владимирский-Буданов М. Ф. Образ истории русского права. С. 323.

3 Исаев М. М. Уголовнее право… С. 141.

4 См. раздел о вече.

______________282 ________________

создавал для них несколько более благоприятную атмосферу сравнителыно (с княжеским строем.

« Переветом и крамолой не исчерпываются государственные преступления, известные Новгородской республике. Однако остальные посягательства на государственный порядок не получили юридического определения. При отсутствии общего правового. понятия и перечня «государственных преступлений вопрос об уголовной ответственности за то или иное палубное для республики деяние решался вечем, создававшим иногда прецеденты, которые трудно уложить в рамки того или иного состава преступления. Как видно из осуждения посадника Остафия в Г346 году и двух челобитчиков к Ивану III в 1470 году, любой проступок, приводящий к тяжелым для новгородской земли последствиям, рассматривался и карался как государственное преступление.

Пожалуй, можно выделить еще один состав, поднимающийся до уровня государственного преступления, хотя источники -не дают ему никакого 'наименования. Это покушение на православную веру, связанное с 'Нарушением общественного спокойствия. Борьба с язычниками и еретиками была суровой. Считалось, что ОБИ подрывают основы государственности. Об этом свидетельствует тот факт, что ведал такие дела (впрочем, довольно редкие) -не церковный суд, а вечевой. Новгород не знал правил инквизиции, по которым церковный суд передавал еретика в руки светской власти для вынесения и исполнения наказания. Здесь с самого начала дело. приобретало государственный, политический характер. Под 1227 годом летопись сообщает о сожжении четырех волхвов на Ярославовом дворе, в 1375 году – о свержении с моста трех стригольников, еретиков нестяжательского толка1.

Должностные преступления в Новгороде – прямое следствие республиканских обычаев, контроля веча над деятельностью штата управления и частых взаимных разоблачений, представляющих характерную черту политической борьбы боярско-купеческих группировок. До типизации должностных преступлений, до выработки юридических формул, составов, определяющих характер правонарушения, новгородское право не дорос-

1 НПЛ. С. 65, 270; ПСРЛ. Т. IV. С. 72. См. также: Хорошев А. С. Церковь… С. 74.

________________ 283 ________________

ло. Считалась (преступным всякое значительное нарушение обычаев, устанавливавших права и обязанности должностных лиц.

Характерно, что за должностные преступления карались высшие новгородские сановники. Известны вечевые суды над князем -Всеволодом в Г136 году, вина которого заключалась в том, что он не «блюдет смердов, думал променять новгородский стол на великокняжеский и не был храбр в бою»; над князем Ярославом в 1270 году, злоупотреблявшим охотничьим промыслом, выводившим иностранцев из Новгородской земли и незаконно отнявшим двор у новгородца; над посадником Дмит-ром в 1210 году, который вопреки обычаям повелел на новгородцах «серебро имати, а по волости куры брати, по купцам виру дикую и повозы возити»; в 1471 году был осужден за растрату владычный ключник и т. п.1.

Суд над князем обладал важными особенностями. По форме своей порой мало отличаяюь от суда над посадниками, он рознился от него по существу тем, что новгородцы устанавливали любые вины князя, но не могли наказать его иначе как лишением новгородского стола. Это было расторжение государственного договора, протекавшее в судебных формах. Личность князя была неприкосновенной. Вот почему князья отделывались позорным изгнанием и лишь иногда заточением вместе с семьями до прибытия нового избранника, тогда как должностные лица Новгорода подвергались суровым уголовным наказаниям, распространяемым и на личность, и на имущество.

Конкретный состав должностного преступления – недосмотр со стороны лиц, обязанных наблюдать за правильностью торговых мер,–предусмотрен Уставом йнязя Всеволода о церковных судах и о людях и о мерилах торговых. Весьма распространенным должностным преступлением было неправильное взыскание государственных повинностей. Так, нарушение льготных грамот, выдаваемых Новгородом, каралось пенями2. Наряду с понятием должностных преступлений имелось неразвитое еще представление о должностных проступках. Критериями их разграничения, вероятно, служили серьезность нарушения Обычая и тяжесть последствий. Случалось, конечно, что деяния одного порядка в одних

1 НПЛ. С. 74. 88, 51.

2 ГВН и П. С. 150.

284

случаях рассматривались как проступок, а в других как преступление, в зависимости от настроений новгородцев, – вечевой суд не знал юридических тонкостей. Посадники и тысяцкие в одних случаях подвергались казни и конфискации имущества, а в других – всего лишь отрешались от должности или получали менее важное назначение. Видимо, смещение с должности без последующей судебной расправы и понижение по должности (летопись знает случаи, когда лиц, смещенных с новгородского посадничества, отправляли посадничать в пригороды) служили наказанием за административные проступки.

Последняя категория преступлений, связанных с деятельностью Новгородского государства, – посягательства на правильное отправление правосудия (наводка, ябедничество, самосуд). О наводке на истца или на судей от конца, улицы или сотни говорит ст. 6 Новгородской судной грамоты. По характеристике М. М. Исаева, наводка, т. е. массовое нападение, предпринималась с целью терроризировать истцов и судей и тем самым повлиять на исход дела1. А. А. Зимин толковал наводку как клевету, дискредитацию2. Но думается, что одинаковое наказание, назначаемое за наводку, грабеж и наезд (см. далее), говорит о разбойном характере всех этих деяний, различаемых лишь по своим целям.

Ябедничество – ложный донос, провоцирование судебных дел. Летопись умалчивает о наказуемости этого деяния. Рассказывается только, как в 12Ц8 году бежал из Новгорода Матвей Душилович, связав Моисеича, бирича, ябедника, а под 1445 годом при описании несправедливостей новгородского правления упоминается: «всташа ябедницы, изнарядиша четы и обеты и целоваша неправду». Однако тон летописи позволяет предположить, что ябедничество подвергалось не одному только моральному осуждению.

Самосуд определяется Двинской уставной грамотой казуистично: «а самосуд то: кто изымав татя с поличным, да отпустит, а себе посул возьмет, а наместники доведаются на заповеди, ино то самосуд, а опричь того самосуда нет»3. Ограничение самосуда взысканием по-

1 Исаев М. М. Уголовное право… С. 142.

2 См.: Памятники русского права. Вып второй М. 1953. С. 219, 232.

3 ГВН и П. С. 145.

_______________ 285 _______________

сула с татя, пойманного с поличным, вероятно, связано с тем, что таков был наиболее распространенный вариант. преступления: Татьба с поличным считалась преступлением наиболее очевидным, не требующим иных доказательств, кроме поличного. Видимо, поэтому Двинская уставная грамота вводит для этого случая исключение из общего в новгородской земле правила: не судить новгородцев на низу; тать-новгородец, пойманный с поличным в княжеских землях, мог быть поставлен на суд перед великим князем. Сознавая неизбежность наказания (тогда как при совершении других преступлений можно было состязаться с истцом на суде), тать стремился войтм в соглашение с потерпевшим. Это и обходилось дешевле, чем государственная кара, и избавляло от клеймения. Мы полагаем, таким образом, что, несмотря на категоричность формулы, Двинская уставная грамота дает лишь наиболее распространенный частный случай самосуда. Законодателя (великого князя московского) интересует убыток казне, а не самочинная расправа над преступником. Однако едва ли следует думать, что ограничения произвольной расправы над преступниками, введенные еще Русской Правдой, были забыты новгородцами. Видимо, и расправа входила в состав самосуда.

Некоторые новшества внесены Новгородом и в область покушений на личность. Наряду с убийством1, нанесением увечий, ран, побоев, оскорблением действием («а попъхнеть кто кого»), известными и Русской Правде, наказывалось и оскорбление словом2, и связание мужа без вины – преступление, характерное для новгородского республика некого строя, считавшегося с достоинством граждан. В случае связания мужа без вины «за сором» взыскивалось 12 гривен.

Из посягательств на земельную собственность нов-

1 В юридической литературе вызывает разногласия статья Двинской уставной грамоты об убийстве холопа: «А кто осподарь огрешится ударит свого холопа или рабу и случится смерть, в том наместницы не судят, ни вины не емлют». По мнению М. Ф. Влади-мирского-Буданова, уставная грамота говорит о неумышленном убийстве, а намеренное убийство холопа каралось. Противоположный взгляд удачно аргументировал М. М. Исаев ссылкой на статью из «Правосудия митрополичьего»: «аще ли убьет господарь челядина полного несть ему душегубства, но вина ему есть от бога».

2 Двинская уставная грамота установила: «а кто кого излает боярина… и наместницы судят ему по отечеству, тако же и слузе» (ГВН и П. С. 144).

_______________ 286 _______________

городские источники наряду с обычным для Русской Правды простым нарушением межи, упомянутым Двинской уставной грамотой, отметили наезд. По статьям 7 и 10 Новгородской судной грамоты, наезд – вооруженное нападение с целью самовольного утверждения мнимого или даже действительного права. Состав этот перекликается с преступлениями, которые мы определили как связанные с деятельностью государства, и является, по существу, самоуправством в земельных делах.

Защита остальных видов имущества традиционна. Каралась татьба с поличным и без поличного, квалифицированными преступлениями считались татьба во второй и третий раз, разбой и грабеж. Последний состав, не известный Русской Правде, невозможно разграничить с разбоем. Новгородские летописи свидетельствуют, что грабежи были обычным явлением в городе при пожарах и беспорядках.

В категорию преступлений против веры и нравственности (компетенция судов святительских) Новгород не внес ничего принципиально нового. Они определялись церковными уставами, созданными в основном в предшествующий период.

ПРИНЦИПЫ НАКАЗАНИЯ

М. Ф. Владимирский-Буданов определяет новгородскую систему наказаний как смешанную, соединившую имущественные кары, характерные для Русской Правды, с уголовными, полностью восторжествовавшими в Московском государстве1. Цель наказания уже не исчерпывалась возмещением убытка, которое при'государственных преступлениях, как правило, вообще было невозможно, но включала в себя и кару и известную долю назидания.

1 Смертная казнь, чуждая Русской Правде, стала в Новгороде довольно обычным явлением, роднившим новгородское пенитенциарное право с московским. Но, в отличие от Московского государства2, новгородское

1 Владимирский-Буданов М. Ф. Образ истории русского права. С. 332–333.

2 См.: Развитие русского права в XV – первой половине XVII в. С. 191–192.

287

не знало устрашающих и членовредительских наказаний. Охрана порядка и государственного интереса в Новгороде при вере трудящихся масс в демократические формы правления была гарантирована и без этих мер.

Членовредительские наказания в Новгороде связаны или с церковными уставами, или с самовластной деятельностью князей, нарушавших новгородские обычаи (Александр Невский в 1257 году урезал носы и выжигал глаза). Неизвестные Русской Правде наказания присуждались, главным образом, ^за престулления, свя-j3,a»Hbie с деятельностьюгосударства.^

Для новгородского обычая весьма характерна неопределенность наказания за многие, в первую очередь новые, -преступления. Правда, статьи Новгородской судной и Двинской уставной грамот четко устанавливают меру наказаеия за наводку, наезд, татьбу, оскорбление, нарушение межи и т. п., но в ряде случаев не только мера, но и характер наказания полностью подлежали усмотрению суда. В первую очередь это относится к вечевому суду, который явно не был связан в выборе способа 'наказания преступника.

Так, в 1398 году при разборе дела двинян-перевет-ников один из них, Иван Микитин, был сброшен с моста, а два других, Герасим и Родивон, «с плачем доби-ша челом своей господе Великому Новгороду и Новгород даша им живот»1. В 1195 году трое переветни-ков, повинных в избиении Югорских данников, были убиты, а остальные «кунами ся ожупиша»2. Наиболее любопытно в этом смысле наказание посадника Якуна в 1141 году. Якун бежал из Новгорода с князем Святославом и был пойман вместе со своим братом. Их, обнаживши, били «малы не до смерти» и затем сбросили с Волховского моста. Но Якуну с братом удалось выбраться на берег. Больше новгородцы их не били, но взяли у Яку/на 1000 гривен, а у брата его 100, и, оковавши, заточили их в чудь. Впоследствии Якуна привел к себе князь Юрий и держал у себя в милости.

Случайное спасение Якуна с братом от гибели в Волхове привело к отказу от первоначального вечевого приговора к смертной казни, казнь была заменена

1 НПЛ. С. 393.

2 Там же. С. 41.

288

денежным взысканием, размер которого установлен совершенно произвольно, и ссылкой, причем неизвестно, была ли ссылка пожизненной или на какой-нибудь срок. По-видимому, новгородцы и не ставили себе такого вопроса, – они ссылали до тех пор, пока их гнев не сменялся на 'Милость, так же как, остыв от первой ярости, заменяли смертную казнь, не осуществившуюся по счастливой случайности, ссылкой и денежной пеней. На определение наказания очень большое влияние оказывали вечевые настроения и поведение преступника, чему способствовала неурегулированность вопроса в праве и обычаях.

В меньшей мере свобода усмотрения при определении наказания применялась не только в вечевом суде. Размеры штрафов не всегда устанавливались законом. Таково правило Двинской уставной грамоты о возмещении за оскорбление словом: «а наместники судят ему по отечеству бесчестье». О произволе в назначении денежных пеней говорит и следующее положение Двинской уставной грамоты, «а над кем (наместники князя) учинят продажу сильно, а ударят ли на них челом, и мне, князю великому велети наместнику встать перед собой на срок»1.

Наказания комбинировались. За одню преступление лицо могло быть подвергнуто нескольким наказаниям, к примеру: избито, сброшено в Волхов и лишено имущества. В последнем случае наказание нередко распространялось на всю семью потерпевшего, что по мнению М. Ф. Владимирского-Буданова, вызывалось подозрением родственников в соучастии.

Наиболее интересный момент новгородской системы наказаний – несоблюдение социального принципа в обычночм для русского феодального права виде. По Русской Правде преступление каралось тем суровее, чем выше было социальное положение потерпевшего. Новгородское право отвергло этот принцип. Многоступенчатая новгородская социальная лестница не находит отражения в наказаниях, абсолютно безразличных к потерпевшему. Взамен бояр, житьих, купцов, черных людей в новгородских нормах уголовного права фигурируют мужи и жены2. Новгородские источники выделяют ^

1 ГВН и П. С. 145.

2 См., например: ГВН и П. С. 55 (договор Новгорода с немцами 1189-- 1199 гг.).

289

19 Заказ 2695

иногда из всего состава населения, в смысле повышенной охраны от посягательств, лиц, облеченных государственными полномочиями. Договоры с Готским берегом и немецкими городами устанавливают плату за голову посла и попа в 20 гривен, а за голову купца – 10; по договору с Казимиром (1470–1471), в случае убийства сотского в селе князь брал полтину, а несотского– всего четыре гривны1. Совершенно безотносительно к достоинству потерпевших говорит об убийстве и имущественных преступлениях Псковская судная грамота. Новгородская судная грамота применяетприн-цип, совершенно противоположный закрепленному Русской Правдой. Она устанавливает градацию наказаний в зависимости не от объекта, а от субъекта посягательства: чем он богаче, чем он знатнее, тем тяжелее его ответственность, д Так, за наводку, грабеж и наезд по статьям 6 и 10 судной грамоты взыскивалось: с боярина– 60 рублей, с житьего– 20, а с молодшего – 10 рублей.

Несмотря на очевидную новизну классового подхода к наказаниям в Новгородской и Псковской судных грамотах, М. М. Исаевым была сделана попытка отождествить новгородную систему наказаний в интересующем нас вопросе с киевской.

«Трудно допустить, – пишет он, – чтобы классовые различия, игравшие в уголовном праве Киевской Руси периода Русской Правды, в том числе и на территории Новгорода, такую роль, потеряли впоследствии в том же Новгороде свое значение»2. Эта посылка заставила Исаева отнестись к самобытным формулам судных грамот как к нехарактерным и обратиться взамен их к церковному Уставу Ярослава, с его статьями о поши-бании, изнасиловании и оскорблении жен и дочерей, дающим классическую схему феодального социального строя, к Правосудию митрополичью и к Двинской уставной грамоте. В последней есть две статьи, близкие по духу в вопросе о принципах наказания Русской Правде и церковным памятникам. Это статьи об оскорблении словом, караемом в зависимости от отечества оскорбленного, и о нарушении межи – за перепахивание княжьей межи продажа назначалась значитель-

* ГВН и П. С. 131.

2 Исаев М. М. Уголовное право… С. 132–133.

_____________ 290 ––––––

но больше, чем если нарушалось крестьянское владение.

Однако источники, «а которые опирается, обосновывая свою позицию, Исаев, не типичны для вольного Новгорода и являются или не отмершими окончательно памятниками Киевской Руси, или результатом их влияния, особенно сильного в церковной сфере, где Новгород так и не сумел полностью освободиться от общерусского руководства, или продуктом законодательного творчества московского великого князя, который не мог полностью отказаться от московской традиции, хотя и стремился учитывать обычаи пограничной новгородской колонии, Двинской земли, не вполне воспринявшей новгородские порядки и всегда проявлявшей тяготение к Москве.

Отсутствие привычных по Русской Правде социальных градаций в новгородском уголовном праве отнюдь не означает»исчезновение классовой подоплеки уголовного права. Наоборот, оно было вызвано серьезными социальными сдвигами в Новгородской земле, своеобразием ее политического строя и классовой борьбы. Отказ от повышенной законодательной охраны жизни и собственности привилегированных групп населения -– закономерное следствие вечевого быта, формального гражданского равноправия боярина и молодшего, декларированного не только уголовным, но и государственным и процессуальным правом Новгорода.

Более суровое наказание для бояр и житьих в сравнении с молодшими за некоторые виды особо опасных преступлений, связанных с крупными общественными беспорядками (например, наезд, наводка), могло быть вызвано двумя соображениями. Во-первых, обращение знатного горожанина к преступной деятельности казалось особо непростительным; во-вторых, для соблюдения равной тяжести наказания для различных слоев населения следовало соизмерять денежное взыскание с состоянием преступника. Тем не менее нетрудно заметить, что Новгородская судная грамота делает это чисто символически, так как богатство житьих и бояр не в два раза и не в пять раз превышало нищету молод-ших.

Льстившее толпе «равенство» наказаний в новгородских условиях лучше обеспечивало интересы бояр и купцов, чем примитивная прямота Русской Правды.

-_____________ 291 _______________

ВИДЫ НАКАЗАНИЙ

Как 'подчеркивает М. Ф. Владимирский-Буданов, все виды уголовных кар в древнерусском праве развились из потока и разграбления – наиболее тяжелого наказания ло Русской Правде, обращаемого на личность и •на имущество преступника1^

Во времена Новгородской республики 'сознания единства всех этих наказаний, прежде выражавшегося общим названием, уже не существовало, а отдельные элементы потока и разграбления претерпели весьма существенные изменения. Тем, не менее, несмотря на распадение древней кары на составные части, наказания применялись комбинированно и потому в совокупности, при известно'М разнообразии комбинаций, составляли какое-то ее подобие. Этим наказаниям подвергались, главным образом, лица, совершившие государственные преступления. Наказания, выросшие из потока и разграбления, составляют новую группу наказаний по новгородскому уголовному праву в сравнении с Русской Правдой.

На личность преступника обращались следующие кары:

1. Смертная казнь в разных видах. / Наибольшее распространение получил^ утс'пление (свержение с моста) – пережиток ордалии. Однако новгородцы смотрели на свержение с дшста не как на испытание вины, а как на казнь, поскольку оно следовало за приговором, и в случае избавления от смерти в Волхове преступник «е оправдывался.;,Так, Якун, сумевший 'после свержения в Волхов выбраться на берег, был подвергнут ссылке. В 1418 гаду, когда «некто лю-дин Личков сын» взял сброшенного в Волхов боярина Данилу Божина в свой челн и тем спас ему жизнь, новгородцы разграбили дворы и людина, и боярина. Свергали с 'моста государственных преступников – крамольников, переветчиков, посадников и тысяцких, злоупотреблявших своей властью, еретиков.

Очень редко практиковалось сожжение. В 1227 году были сожжены четверо волхвов – единственная в

1 См.: Владимирский-Буданов М. Ф. Обзор истории русского права. С. 330–331.

___________________ 292 ___________________

Новгородской республике аналогия западноевропейским расправам над еретиками. В 1442 году при пожаре побросали в огонь мнимых поджигалыциков, правда, это было 'не вечевое решение, а действия разъяренной толпы.

В колониях к переветникам применялось повешение.!. Это была форма устрашения местного населения. Так, в 1241 году при нападении немцев 'были повешены пе-реветники – важане и чудь.

Убийство каменьями на вече и убийство'без указания его форм, вероятно, в результате избиения, сравнительно часто упоминаемое летописью (например, 1346, 1348, 1471 гг.), по-видимому, было не особым видом смертной казни, а результатом чрезмерно усердного исполнения другого, самостоятельного наказания – «избиения мало iHe до смерти».

2. Избиение «чуть ли не до смерти» (или «казнь близко смерти») обычно предшествовало свержению в Волхов и иногда производилось в. позорящих формах– над обнаженным человеком, как в случае с Якуном в Г141 году.

По Уставу князя Всеволода это 'наказание без последующего утопления полагалось за «недосмотр ответственных лиц за сохранностью торговых мер.

3. Ссылка или заточение, соответствующие изгнанию из общины древнейшего потока. Упоминается в летописях под 1140 годом (заточили в Киев ко Всеволоду Константина Микулинича и с ним еще шестерых мужей), и под 1141 годом (сослали Якуна с братом в Чудь). В обоих случаях сосланные были окованы для предупреждения бегства. О сроках ссылки летописи умалчивают.

В дополнение к наказаниям, обращенным на личность, государственный преступник и его семья теряли права на имущество, оно подвергалось «разграблению»– своеобразной,1 форме конфискации, которая иногда проводилась в более или менее организованных формах, а чаще всего действительно напоминала грабеж, но тем не менее была вполне легальна.

Конфискованное 'Имущество должно было поступить в распоряжение Новгорода или отдельных его единиц. Так, по Уставу князя Всеволода 7з живота, принадлежавшего лицам, виновным в допущении к пользованию искривленных весов и мер, шла святой Софии, '/з – святому великому Ивану и! /з–сотским и Новго-

–______________ 293 ______________–

роду. Правило дележа имущества, установленное Уставом Всеволода,. не распространялось на все случаи конфискации. В 1230 году имущество Смена и Водовика было поделено по сотням. В 1209 году новгородцы разграбили дворы Мирошки и Дмитра, распродали их села и челядь, но при этом обогатились, главным образом, участники разграбления, тайно присвоившие себе имущество, – по всему городу разделили лишь «избыток» «по зубу, по 3 гривны», долговые обязательства преступников были переданы князю1.

Иногда ^новгородцы ограничивались лишь наложением крупного штрафа на государственного преступника.

Вторую группу наказаний составляли денежные выплаты в пользу потерпевших и властей. Они принципиально не отличались от вир, продаж, головщины и уроков Русской Правды., По новгородским источникам часто не «удается установить, в какой пропорции находились взыскания в пользу государства и потерпевшего и всегда ли применялись оба вида взысканий2..

1 НПЛ. С. 70, 51.

2 В соответствии с текстом Двинской уставной грамоты, за оскорбление словом с преступника взыскивалось только вознаграждение потерпевшему. Договор с Готским берегом и немецкими городами не говорит о взыскании в пользу государства виры-продажи в случаях убийства, побоев, оскорбления женщины, что противоречит положениям других источников (об убийстве ср. договор с Казимиром) и вызвано или спецификой международных отношений, или неточностью редакции. При самосуде, по Двинской уставной грамоте, взыскание шло только князю. Правда, в этом преступлении, как его определяет грамота, в лице князя сочетались и потерпевший, и государство.