Исследовательская часть

Методические основания экспертизы опущены. Подробно с этим фрагментом можно ознакомиться в первом экспертном заключении (см. с. ).

Анализ текста

Поскольку два первых вопроса тесно взаимосвязаны и предполагают анализ одних и тех же фрагментов оспариваемой публикации, далее они рассматриваются вместе.

Вопросы 1-2

1. Имеется ли в публикации газеты «СМ Номер один» № 7 от 21 февраля 2008 г. в рубрике «Отдел происшествий под заголовком «Младенца из Иркутска продали за границу врач детской больницы и социальный работник?», а именно в заголовке и в тексте смысл, утверждающий участие социального работника в совершении группой лиц преступления, связанного с продажей ребенка за границу?

2. Имеются ли намеки в статье об участии в продаже группой лиц ребенка за границу социального работника – начальника отдела опеки и попечительства Михайловой Е.В.? Имеются ли скрытые смыслы, утверждающие участие Михайловой Е.В. в совершении преступления группой лиц по продаже ребенка за границу?

Ответ

Рассматриваемая публикация содержит информацию о пропаже ребенка иркутянки Марины Кутузовой. Эта информация включает несколько смысловых блоков:

• утверждение о факте исчезновения ребенка и возможной «продаже» его заграничным усыновителям;

• анализ противоречивых сведений, поступивших автору из разных источников, о первых днях (месяцах жизни ребенка);

• формулировка гипотез о судьбе ребенка;

• попытка определить виновных произошедшего события.

Языковые способы оформления данного содержания в разных фрагментах статьи различны.

Заголовок по форме представляет собой вопросительное предложение: Младенца из Иркутска продали за границу врач детской больницы и социальный работник?

Специфика вопросительных предложений заключается в наличии специальных языковых средств, которые выражают «стремление говорящего узнать что-л. или удостовериться в чем-л. Вопросительные предложения … информируют о том, что хочет узнать говорящий» [Русская грамматика, 1980, Т. 2, с. 386]. Важно подчеркнуть, что, по мнению академических источников, «вопрос может совмещаться также с теми значениями, которые обычно выражаются невопросительными предложениями. Так, вопрос Ведь ты домой идешь? содержит элемент утверждения; вопрос Молока не продашь ли, хозяюшка? содержит просьбу; вопрос Почему бы не вспоминать почаще об этом опыте? содержит совет. В некоторых случаях граница между вопросом и утверждением оказывается нечеткой, предложение выступает как полувопрос-полуутверждение (Здесь и далее выделено мной. – М.Т.)» [Русская грамматика, 1980, Т. 2, с. 386].

В рассматриваемом случае вопрос представляет собой рамку, внутрь которой встроено утверждение о факте (такой прием в языкознании называется «ассерция, маскирующаяся под пресуппозицию»). [Ср.: Можно ли назвать сегодняшнюю пятницу тяжелым днем? Можно ли принимать этого негодяя в приличном обществе? (утверждается: сегодня пятница, он негодяй)].

Из презумпции осмысленности любого языкового выражения следует, что вопрос типа Кому продали квартиру? может быть задан только в том случае, если квартиру действительно продали. Утверждение о продаже квартиры, таким образом, подается в вопросе как данность, точка отсчета, некий исходный тезис. Такой способ введения информации широко используется в манипулятивной коммуникации.

Следовательно, в заголовке утверждается, что младенца из Иркутска продали за границу; под вопросом остается, кто именно осуществил это действие: врач детской больницы и социальный работник или какие-то другие лица? Словосочетания врач детской больницы и социальный работник служат обозначением предполагаемых субъектов названного действия – в противном случае они бы не были упомянуты в заголовке (ср. возможные варианты: Кто продал младенца из Иркутска за границу? Младенца из Иркутска продали за границу?).

Аналогичным образом устроен заголовок фрагмента 5 Андрюша продан в Финляндию? В данном случае утверждаемой является информация ‘Андрюша продан’; собственно вопрос относится ко второй части фразы (в Финляндию или куда-либо еще?).

Как известная и не требующая обоснований информация подаются сведения о «продаже А.Кутузова» во фразе Она (М.Кутузова) вместе с адвокатом приехала домой к бывшему главному врачу больницы Татьяне Ляшенко и спрашивала ее о продаже ребенка.

Эти же сведения появятся в статье еще раз со ссылкой на некую безымянную женщину из медперсонала: Когда уже выходили из больницы, какая-то добросердечная женщина из медперсонала шепнула, что ребенок ваш, мол, продан в Финляндию.

Таким образом, в статье содержится информация о продаже А.Кутузова за границу. При этом заглавие статьи вводит информацию о предполагаемых виновниках этого деяния. Важно подчеркнуть, что «заглавие открывает текст, являясь отправной точкой его развертывания. Оно неразрывно связано с текстом: его отделение невозможно без разрушения самой текстовой структуры» [Веселова, Орлицкий, 1998, http://magazines.russ.ru/arion]. Можно поэтому утверждать, что заголовок статьи определяет читательское восприятие дальнейшей информации.

В четвертом фрагменте анализируемой статьи («Никакой информации о ребенке не имеем») утверждается, что согласно распоряжению от 14 августа 1998 г., подписанному исполняющим обязанности заместителя мэра Иркутска, Кутузов Андрей Юрьевич был направлен в детский дом; копию этого распоряжения подписала начальник отдела опеки и попечительства Е.Михайлова: Наконец, в декабре из архива администрации Иркутска было добыто распоряжение от 14 августа 1998 года, подписанное исполняющим обязанности заместителя мэра Иркутска Журавлевым. Распоряжение красноречиво гласило: «Рассмотрев документы, предоставленные Ивано-Матренинской детской клинической больницей, и руководствуясь ст. 122 Семейного кодекса РФ, определить в детский дом Кутузова Андрея Юрьевича. Мать Кутузова Марина Юрьевна временно оставила ребенка». Копия этого распоряжения была подписана начальником отдела опеки и попечительства Екатериной Михайловой.

Языковые формы, использованные в процитированных высказываниях, позволяют однозначно интерпретировать их как утверждения о факте.

На это указывает отсутствие специальных вводных конструкций и наречий, выражающих неуверенность, сомнение (возможно, вероятно, как кажется, думается и т.п.), или конструкций, указывающих на субъекта мнения (считаю, полагаю, по моему мнению), использование сказуемых в форме изъявительного наклонения, выбор повествовательных предложений (см. [Понятия чести и … , 1997]).

Далее автор статьи ссылается на противоречия в документации (Из этого распоряжения вытекает одна абсурдная вещь: Андрюшу решили устроить в детдом в августе 1998 года – то есть через четыре месяца после того, как младенец якобы умер) и заключает: Андрюшу не определяли в детский дом, он не выходил за стены больницы. Во всяком случае, под именем Андрея Кутузова. Но вероятность того, что он жив, велика. Марина Кутузова и адвокат Трофимов сделали более конкретный и прямой вывод – Андрюшу обманным способом отдали на усыновление.

Вывод М.Кутузовой и адвоката Трофимова журналист оформляет как резюме рассматриваемого фрагмента, что косвенным образом способствует установлению связи между деятельностью Е.Михайловой, которая подписала копию заведомо «абсурдного» документа, и тем фактом, что А.Кутузова обманным способом отдали на усыновление.

Фрагмент 5 («Андрюша продан в Финляндию?») также содержит отдельные сведения о Е.Михайловой. В этом фрагменте, в частности, приводится мнение бывшего главного врача Ивано-Матренинской больницы Т.Ляшенко¹², прямо обвинившей в продаже ребенка завотделом опеки и попечительства Правобережного округа и завотделением, где выхаживают недоношенных.

Далее цитируются слова М.Кутузовой: – Она [Е.Михайлова] заявила, что вообще ничего не знает про ребенка и мои заявления и обращения направляла в различные детские учреждения, чтобы найти ребенка. Но почему она скрывала, что есть распоряжение о направлении Андрюши в дом ребенка? – недоумевает мать.

Эта цитата сопровождается текстом от автора статьи, построенным в форме риторического вопроса: И правда, зачем завотделом опеки столько времени морочила несчастной матери голову, заставляя ее писать всякие заявления о пропаже сына, если она знала о распоряжении – не могла не знать, ведь все такие дела проходят через опеку?

Вопросительные предложения, построенные таким образом, используются во вторичной функции: они «ориентированы не на получение ответа, а на передачу позитивной информации, – всегда экспрессивно окрашенной» [Русская грамматика, 1980, Т. 2, с 395]. В данном случае в вопросе «заключено уверенное экспрессивно окрашенное отрицание», которое акцентирует «категоричность отрицания, невозможность, ненужность или нецелесообразность отрицаемой ситуации» [Русская грамматика, 1980, Т. 2, с 395]. Другими словами, форма такого вопроса помогает автору экспрессивно выразить мысль, что Е.Михайловой незачем было вводить в заблуждение М.Кутузову, рекомендуя последней писать заявления о пропаже сына, поскольку она (Е.Михайлова) знала о распоряжении передать А.Кутузова в дом ребенка.

Таким образом, использование риторического вопроса позволяет журналисту еще раз (притом в особо экспрессивной форме) подчеркнуть, что Е.Михайлова заведомо вводила М.Кутузову в заблуждение.

Эта идея дополнительно акцентируется благодаря выбору устойчивого выражения морочить голову – ‘сбивать кого-л. с толку, лишать способности здраво рассуждать; вводить в заблуждение, обманывать, дурачить’¹³.

Нежелание Е.Михайловой обсуждать ситуацию с представителями редакции выглядит в общем контексте статьи как отсутствие или недостаток возможностей продемонстрировать свою правоту: Редакция со своей стороны попыталась связаться с Екатериной Васильевной и получить комментарий – ведь убитая горем мать может несколько исказить события. Однако Екатерина Михайлова была категорична: «Без комментариев». Приведенное высказывание, во-первых, обеспечивает позитивную самопрезентацию журналиста и редакции в целом: здесь подчеркивается стремление к объективности (см. первое предложение). Во-вторых, оно усиливает интригу: отказ Е.Васильевой прокомментировать ситуацию может быть истолкован читателем произвольно. Поэтому можно полагать, что задача автора в данной части – намекнуть на отсутствие у Е.Михайловой доказательств своей непричастности к делу.

Итак, первая часть пятого фрагмента статьи сосредоточена исключительно на фигуре Е.Михайловой.

Во второй части пятого фрагмента излагаются следующие сведения:

• заведующая отделением, где находился в 1998 г. А.Кутузов, сказала М.Кутузовой и В.Трофимову, что такой ребенок к ним никогда не поступал;

• в книге регистрации поступающих и убывающих из больницы детей напротив фамилии А.Кутузова – только галочка и знак вопроса;

• в отделе опеки Ленинского района, где проживает семья М.Кутузовой, ничего не знают о лишении последней родительских прав.

Наконец, в завершающей части рассматриваемого фрагмента статьи (в предпоследнем абзаце) приведены слова В.Трофимова: Здесь имеет место либо подделка документов и мальчик был через суд, официально усыновлен по поддельным бумагам. Либо здесь нужно говорить о похищении ребенка через криминальный канал, скорее всего тоже по поддельным документам, – уверен адвокат.

Поскольку, как следует из проделанного анализа, в центре данного фрагмента статьи находится фигура Е.Михайловой и ситуация в больнице, можно утверждать, что эта часть публикации осуществляет навязывание скрытого дедуктивного вывода о причастности Е.Михайловой и работников Ивано-Матренинской больницы к пропаже ребенка.

Вывод

В публикации газеты «СМ Номер один» № 7 от 21 февраля 2008 г. в рубрике «Отдел происшествий» под заголовком «Младенца из Иркутска продали за границу врач детской больницы и социальный работник?» содержится информация о продаже А.Кутузова за границу. Эта информация вводится с помощью приема «ассерция, маскирующаяся под пресуппозицию».

Прямые утверждения об участии Е.В.Михайловой в совершении преступления группой лиц по продаже ребенка за границу в тексте статьи отсутствуют.

Однако структурно-семантическая организация отдельных фрагментов статьи способствует навязыванию скрытого дедуктивного вывода о возможной причастности Е.В.Михайловой (прямой или косвенной) к данному преступлению. Намеки такого рода обеспечиваются введением информации об отдельных действиях Е.В.Михайловой (см. выше), которая сопровождается формулировками типа Андрюшу обманным способом отдали на усыновление; Здесь имеет место либо подделка документов… либо здесь нужно говорить о похищении ребенка.

Характеризуя подобный прием введения информации, лингвисты указывают, что «элементарные знания стилистики русского языка позволяют обнаружить здесь скрытое оскорбление: просто сопоставляя имя человека и инвективу, даже как бы отрицая здесь какую-либо связь, автор эту связь неизбежно устанавливает, ибо одна лишь принципиальная возможность даже предположить правдивость подобного заявления (в нашем случая заявления «Имярек имеет отношение к продаже ребенка за границу». – М.Т.) оскорбительно для Имярек… Соположение имени и факта заставляет предположить, что это имя и этот факт вступили в определенные отношения» [Жельвис, 2004, с. 141].