Возможности судебно-речеведческих экспертиз в защите объектов интеллектуальной собственности

Обзор судебной практики последних лет по делам, связанным с защитой объектов интеллектуальной собственности, показывает, что одним из самых важных доказательственных аргументов как в рамках гражданского, так и уголовного производства является заключение эксперта-лингвиста.

По результатам проведения судебной экспертизы контрафактного текста можно не только установить сам факт нарушения авторских и смежных прав (например, когда незаконно присваиваются или используются результаты чужого творческого труда), но и правильно квалифицировать состав гражданско-правого деликта, определить перспективу судебной защиты прав автора и меру ответственности за их нарушение.

Общеизвестно, что значение заключения эксперта-лингвиста по данной категории дел трудно переоценить, так как фактические данные, полученные путем экспертного исследования, не могут быть отражены ни в каком процессуальном документе, кроме заключения эксперта. И хотя в соответствии с действующим процессуальным законодательством¹ экспертное заключение не имеет никаких преимуществ перед другими доказательствами и по общему правилу должно оцениваться в совокупности с ними, роль его в установлении истины по делам, связанным с нарушениями прав интеллектуальной собственности, как показывает судебная и экспертная практика, значительна.

Если в отношении аудио-, видео продукции, программных продуктов можно констатировать, что наработана практика производства судебных экспертиз на предмет выявления признаков контрафактности, выработаны соответствующие методические рекомендации², обучены эксперты и обеспечены необходимым инструментарием для производства экспертиз, то в отношении других объектов права интеллектуальной собственности соответствующие направления экспертной деятельности еще только формируются.

Это в первую очередь, относится к частям и элементам литературных произведений, рекламе, слоганам, брэндам, товарным знакам, различным коммерческим обозначениям и фирменным наименованиям. Эти объекты права интеллектуальной собственности все чаще вовлекаются в споры и конфликты об их смысловом содержании, правомерности их регистрации и использования, доброкачественности, наличия или отсутствия сходства до степени смешения, наличия или отсутствия творческой самобытности, индивидуализирующих признаков и особенностей и т.д. Другая категория объектов авторского права – это многообразные литературные произведения, которые незаконно копируются, тиражируются, полностью или частично воспроизводятся, искажаются, заимствуются, издаются под чужой фамилией. Еще одна специфическая группа объектов – это доменные имена, информационные материалы, контент сайтов в Интернете, сообщения и другая информация, передаваемые по электронной почте и т.д.

Нарушение авторских и смежных прав, прав на фирменные наименования и товарные знаки, доменные имена, авторские материалы, передаваемые и размещаемые на информационных ресурсах Интернета, вызвало насущную потребность в проведении новых родов экспертиз, относящихся к классу судебно-речеведческих¹. Это – автороведческая экспертиза и лингвистическая экспертиза.

Автороведческая экспертиза по делам, связанным с защитой прав интеллектуальной собственности назначается в случаях, когда необходимы специальные филологические знания для установления факта присвоения или незаконного использования чужого авторского произведения. На разрешение автороведческой экспертизы по данной категории дел, как правило, ставятся вопросы установления подлинного автора спорного текста, факта плагиата, выявления текстуальных заимствований и их объема, установление творческой переработки или редакторской правки текста исходного произведения, оригинальности или неоригинальности, общеупотребительности заимствованного текста или его фрагментов, в том числе названия произведения.

Автороведческие экспертизы не так распространены, как другие роды судебных экспертиз, связанных с исследованием документов, что объясняется их сложностью и трудоемкостью, недостаточным числом профессионально подготовленных экспертов-автороведов. В рамках автороведческой экспертизы решаются следующие идентификационные и диагностические вопросы.

- Является ли автором текста конкретное лицо?

- Является ли автором нескольких текстов (фрагментов текста) одно и то же лицо?

- Каков пол и примерный возраст автора текста?

- Каковы социальные характеристики автора текста (уровень и направленность образования, профессия и род деятельности, культурный уровень, языковая компетентность и т.д.)?

- Имеются ли в тексте признаки составления письменного текста в необычных условиях, признаки намеренного искажения речевых навыков, выполнения текста под диктовку?¹

Значительную часть объектов, поступающих на автороведческую экспертизу, составляют рукописные, машинописные тексты, а также документы, выполненные полиграфическим способом или с помощью множительной техники, в электронном виде. Исследуемые тексты могут быть выполнены в официально-деловом, научном, публицистическом, бытовом стилях речи и представлены разными жанрами.

Новая правоприменительная практика вызвала потребность в исследовании нетрадиционных для автороведения объектов, расширении числа и вариативности текстов, направляемых на автороведческую экспертизу. Так, например, на автороведческую экспертизу нередко представляют тексты в виде твердой копии (распечатки на принтере) электронных документов, размещаемых на сайтах в Интернете, тексты обвинительных заключений, приговоров и решений судов, протоколов судебных заседаний, следственных действий, собраний акционеров, учредителей юридического лица, тексты, представляющие собой письменное отображение звучащей речи (текстовое содержание разговоров на фонограммах), тексты чистосердечных признаний, договора, книги и журналы, словари и диссертации, плакаты и постеры, слоганы и товарные знаки и т.д. и т.п.

При этом расширяется и круг вопросов, которые ставятся перед экспертами, или решается ими в порядке экспертной инициативы. Например, по текстам судебных решений – это вопрос о том, является ли автором приговора суда и обвинительного заключения – одно и то же лицо. По текстам чистосердечного признания ставится вопрос о возможности его составления в соавторстве, или переписывания с показаний других лиц, составления в необычном психоэмоциональном состоянии, под диктовку или под иным воздействием других лиц. По литературным, художественным, научным произведениям ставятся вопросы о возможном незаконном заимствовании всего текста или его части, то есть плагиате. По товарным знакам ставятся вопросы о наличии признаков творческой индивидуальности и авторского стиля. По текстам, отображающим письменно звучащую речь, записанную на фонограмме, ставятся вопросы об авторизации реплик участников разговоров. По текстам, отображающим контент сайта в Интернете, ставятся диагностические вопросы по установлению психологических, социальных характеристик их авторов и т.д. и т.п.

Современная автороведческая экспертиза тесно смыкается с другими родами судебных экспертиз, и может производиться комплексно с компьютерно-технической экспертизой (например, если исследованию подлежит контент сайта в Интернете, доменные имена, компьютерный сленг, содержимое электронной почты и т.д.), с фоноскопической экспертизой (например, когда авторизации подвергается устная речь, отображенная в графической форме, или возникает вопрос об авторстве озвученного диктором письменного текста), с лингвистической экспертизой (например, если вопросы касаются плагиата, этимологии слов, оригинальности логоэпистем, товарных знаков и иных фирменных наименований и т.д.), почерковедческой экспертизой (например, если автор и исполнитель рукописного текста – разные лица), с судебно-технической экспертизой документов (например, если имеются подозрения в искусственной компиляции текста), с судебно-психологической экспертизой (например, когда имеются сомнения в том, что в момент составления документа его автор полностью осознавал свои действия и мог руководить ими), с судебно-психиатрической экспертизой (например, если необходимо установить психическую полноценность автора предсмертной записки при суициде) и т.д.

Одной из самых трудных задач современной автороведческой экспертизы можно назвать выявление индивидуальной совокупности письменно-речевых навыков автора при редактировании текста, а также в случае подготовки письменных текстов в соавторстве. Не менее сложная задача - это выделение творческого вклада каждого из авторов при неразделенном соавторстве. Например, для решении задачи разделения авторства Толкового словаря русского языка Ожегова С.И. и Шведовой Н.Ю. необходимо не только проанализировать каждую словарную статью, но и выявить признаки индивидуального стиля каждого из соавторов на основе анализа из раздельного творчества, что довольно трудоемко и требует высочайшей квалификации эксперта.

Другая проблема – это установление автора по текстам веб-коммуникации, где письменная и устная формы речи практически смешиваются, поэтому при проведении автороведческих исследований объективно необходимо привлечение дополнительных специальных экспертных знаний. Например: владение компьютерной лексикой, знание специфики языковой коммуникации в виртуальной среде, психологии речевого поведения веб-коммуниканта, национально-культурной специфики межнационального общения и т.д. Большой объем текстов, представляемых на автороведческую экспертизу, трудоемкость и многообразие практических задач, для решения которых необходимы специальные познания в автороведении, все - это объективно привело не только к росту числа назначаемых автороведческих экспертиз, но и увеличению сроков их проведения.

В этих условиях для удовлетворения всевозрастающего социального заказа на автороведческие экспертизы и сокращения сроков их выполнения очевидны два пути.

Первый путь - экстенсивный - за счет наращивания штатной численности экспертов-автороведов. В этих целях в ряде вузов системы высшего профессионального образования осуществляется подготовка и обучение экспертов-речеведов с целевой специализацией по судебной автороведческой экспертизе¹.

Малая распространенность автороведческих экспертиз во многом объясняется как раз тем, что экспертов-автороведов до недавнего времени готовили штучно в рамках стажировок и повышения квалификации в государственных экспертных учреждениях отдельных ведомств. Такая подготовка автороведа из эксперта-криминалиста или специалиста с базовым филологическим образованием занимает достаточно большое время и требует обязательного привлечения опытного наставника и не лишена недостатков.

Второй путь - интенсивный. Он связан с повышением производительности имеющихся экспертных средств и методов анализа текстов в целях решения всего многообразия экспертных задач, которые ставятся судебной практикой. Для этого необходимо разработать общенаучные высокоэффективные методики, позволяющие автоматизировать отдельные этапы автороведческого исследования текста и расширить при этом круг решаемых вопросов. Ранее разработанные и хорошо зарекомендовавшие себя методики отдельных ведомств могут быть оптимизированы и адаптированы для исследования новых нетрадиционных объектов, поступающих на автороведческую экспертизу. Для решения типовых вопросов могут быть созданы электронные блоки формализованных бланков экспертных заключений, ускоряющих процедуру оформления результатов проведенных исследований.

Анализ судебной практики арбитражных судов показывает, что по делам, связанным с фирменными наименованиями, товарными знаками, доменными именами все чаще возникает потребность в проведении судебной лингвистической экспертизы.

Судебная лингвистическая экспертиза – это сравнительно молодой род судебных экспертиз, вызванных к жизни острой потребностью в применении специальных лингвистических знаний с целью установления языковых фактов, имеющих значение судебных доказательств.

Сегодня можно говорить о следующих типовых задачах, решаемых в рамках судебной лингвистической экспертизы по делам о защите объектов интеллектуальной собственности:

- исследование текста, высказывания или языкового знака (например, авторского договора, фирменного наименования, товарного знака, доменного имени) с целью установления или толкования его смыслового содержания;

- исследование коммерческих обозначений (фирменных наименований, товарных знаков, торговых марок, доменных имен) на предмет установления их оригинальности, индивидуальности, новизны, неповторимости, а также степени смешения с противопоставленными им обозначениями (по фонетическим, семантическим и графическим признакам);

- установление доминирующего элемента в комбинированных товарных знаках, включающих словесное обозначение.

Естественно, перечень этих задач далеко не исчерпывающий и может быть расширен в ответ на запросы судебной практики.

В последнее время участились случаи споров о наличии авторских прав на отдельные слова русского языка, особенно имен собственных как результата индивидуального творчества автора креативного текста. Лингвистическая экспертиза исходит при разрешении таких споров из того, что все писатели, философы, ученые, общественные деятели в рамках русскоговорящего культурного сообщества имеют один общий инструмент — русский язык. Этим инструментом они создают целостные тексты, охраняемые авторским правом в порядке, установленном законодательными актами. Отдельное слово или словосочетание принадлежат языку в целом, а в индивидуальной речи воспроизводятся. Если же единицы лексикона преобразуются (меняется их звуковой облик или появляются новые значения), то это индивидуальное словотворчество отражает жизнь языка, а не жизнь индивидуума. Преобразованное слово, будучи произведением речевым, не является тем произведением, авторские права на которое охраняются социумом.

Для приобретения охраноспособности такое слово, выражение или высказывание (например, слоган) должны быть творчески оригинальными, неповторимыми, то есть является результатом индивидуального творчества его создателя. В качестве примера можно привести несколько экспертиз, проведенных автором по данной категории дел. Так, с учетом результатов лингвистической экспертизы по делу Наума Олева против О_го молокозавода суд признал правомерным использование в качестве товарной марки молочной продукции словосочетания «33 коровы», отказав Н. Олеву в исковом требовании, признать его исключительное право на данное словосочетание. Суд согласился с выводами экспертизы, что словосочетание «33 коровы» не уникальный неологизм, созданный результатом индивидуального творчества Н. Олева, а - достояние русского языка в целом.

Возникает потребность и в определении сходства словесных обозначений до степени смешения в противопоставленных товарных знаках. Так, например, арбитражный суд г. Москвы согласился с выводами экспертов-лингвистов об отсутствии сходства до степени смешения словесных элементов «LIVIA» и «NIVEA», входящих в противопоставленные комбинированные товарные знаки.

Другая проблема – это установление охраняемых и неохраняемых авторским правом элементов в составе комбинированных товарных знаков, фирменных наименований, включающих словесный компонент.

В качестве примера можно привести экспертизу, проведенную в отношении комбинированного товарного знака «Фарм-Синтез. На разрешение экспертизы были поставлены вопросы:

Какие слова входят в состав словесного обозначения, входящего в структуру комбинированного товарного знака, состоящего из двух компонентов (в левой части - стилизованное изображение спирали ДНК, решенное зеленым цветом, в правой части – горизонтальная черта зеленого цвета, над которой размещено слово «фарм», под которой размещено слово «синтез»)?

Имеются ли в составе вербального компонента рассматриваемого комбинированного знака слова, являющиеся общепринятыми наименованиями или терминами, характерными для какой-либо конкретной отрасли производства или области науки и техники?

Доминирует ли в рассматриваемом комбинированном товарном знаке вербальный компонент (словесное обозначение) или графический?

В результате лингвистической экспертизы было установлено следующее. В состав словесного обозначения, входящего в структуру комбинированного товарного знака, состоящего из двух компонентов (в левой части - стилизованное изображение спирали ДНК, решенное зеленым цветом, в правой части – горизонтальная черта зеленого цвета, над которой размещено слово «фарм», под которой размещено слово «синтез») входят два разных слова «ФАРМ» и «Синтез», являющиеся самостоятельными лексико-грамматическими единицами.

В составе вербального компонента рассматриваемого комбинированного знака имеется слово «ФАРМ», образованное по способу аббревиации и стилистической модификации, которое является широко употребляемым наименованием, используемым в качестве имени собственного для названия предприятий в отрасли производства лекарственных веществ. Слово «СИНТЕЗ» является общенаучным термином, характерным для разных наук – прежде всего естественных, но также и гуманитарных. Словесный компонент комбинированного обозначения «ФАРМСИНТЕЗ» / «ФАРМ СИНТЕЗ» не оригинален, не обладает признаками неповторимости и самобытности, является результатом объективных процессов жизни и развития лексико-грамматической системы русского языка, а не результатом индивидуальной творческой деятельности какого-либо физического или юридического лица. Поэтому, будучи результатом народного творчества и являясь достоянием всех носителей русского языка, он не может относиться к числу охраняемых объектов интеллектуальной собственности.

В рассматриваемом комбинированном товарном знаке вербальный компонент (словесное обозначение ФАРМ-СИНТЕЗ) не доминирует, на нем не акцентируется внимание при восприятии обозначения на фоне графического компонента зеленого цвета.

Спецификой автороведческой и лингвистической экспертизы на современном этапе их развития является то, что для их производства нужны не только высокопрофессиональные лингвисты, но компетентные специалисты, имеющие экспертную подготовку и специальные познания в области юриспруденции, включая право интеллектуальной собственности.

Привлечение для производства таких экспертиз обычных филологов - преподавателей вузов нередко кончается проигрышем дела в судах. Это объясняется тем, что заключения филологов, не являющихся профессиональными судебными экспертами-лингвистами, не основаны на единой методической базе, такие специалисты проводя исследование, не видят экспертной и судебной перспективы дела, не умеют правильно оформить свое заключение, не обладают навыками его пояснения в судах, особенно в условиях нередко жесткой полемики и нелицеприятной критики стороны, не в пользу которой даны выводы. При этом стаж экспертной работы, который указывается в таких заключениях, оказывается общим трудовым стажем, а не стажем в должности эксперта по данному направлению (и не отражает реальную практику проведения судебных экспертиз по данной категории объектов). При этом опыт проведения экспертиз и количество дел, связанных с защитой прав интеллектуальной собственности, на самом деле, оказывается – единичным и вовсе отсутствует.

С другой стороны и эксперты-практики, работающие в правоохранительных органах, не всегда обладают всей полнотой теоретических языковедческих и речеведческих знаний, необходимых для успешного и эффективного решения многообразных и трудных экспертных задач.

Следует отметить, что не только судебные инстанции, но и юридические службы редакций и издательств стали все чаще привлекать речеведов, лингвистов для проведения предварительного экспертного мониторинга рукописей, сюжетов, снижая тем самым риски предъявления претензий физических и юридических лиц к конкретным словам и выражениям, употребленных в их адрес в печатных и электронных СМИ, а также судебного преследования за клевету и оскорбление, пропаганду наркотиков, распространение порнографии, разжигание национальной розни, распространение экстремистских материалов и др.

Так, специалисты в области разных родов судебных речеведческих экспертиз помогают своим работодателям не только снизить риски возникновения конфликтов, сэкономив тем самым время и затраты на судебные разбирательства, но и обеспечивают квалифицированное экспертное сопровождение в правовом урегулировании спорных взаимоотношений в судебных инстанциях. Многие фирмы, разрабатывая или раскручивая логотипы, брэнды, товарные знаки, приглашают на работу специалистов не только в области рекламы и патентоведения, но и экспертов-лингвистов, автороведов, имеющих (как минимум) два высших образования: экспертное юридическое и филологическое образование, способных осуществлять лингвистическое сопровождение собственных рекламных акций и мониторинг рекламной продукции конкурентов.

Однако, как мы уже отмечали, до последнего времени профессиональных экспертов по автороведческой, лингвистической, фоноскопической экспертизам вообще не готовило ни одно высшее учебное заведение России. Заметим, что подготовка филологов по специализации 021735 «лингвокриминалистика» в рамках специальности 021700 «филология» не может рассматриваться в качестве экспертной, так как учебный цикл предполагает полное соответствие предлагаемых дисциплин стандарту высших учебных заведений для базового филологического, а не экспертного образования¹.

Приобретение же статуса судебного эксперта процесс весьма длительный и ответственный, он состоит в освоении лицом, имеющим определенное базовое образование (например, филологическое), навыков применения имеющихся у него знаний в производстве судебных экспертиз определенного рода, вида, подвида. Судебных экспертов-автороведов, экспертов-лингвистов в судебно-экспертные учреждения Минюста, МВД, ФСБ России и других ведомств, как правило,набирали из числа выпускников филологических вузов, поэтому они не знают даже основ права интеллектуальной собственности, теории судебной экспертизы, других юридических дисциплин. Естественно, что навыки и знания, необходимые в практической экспертной деятельности, ими приобретаются только по прошествии долгих лет работы в экспертной должности, в течение которых постоянно ощущался недостаток знаний юридических наук, что препятствует получению свидетельства на право самостоятельного производства экспертиз. Тогда как нормативно-правовая база, регламентирующая экспертную деятельность в России, требует наличие у эксперта высшего профессионального (экспертного) образования и последующей подготовки по конкретной экспертной специальности с выдачей допуска установленного образца на право самостоятельного производства конкретного рода, вида и подвида судебной экспертизы.

Резко возросший социальный заказ на специалистов данного профиля объективно потребовал обратиться к проблеме повышения квалификации и дополнительного профессионального обучения юристов, документоведов, филологов, журналистов, патентоведов, специализирующихся в защите объектов интеллектуальной собственности. В ответ на требование практики ситуация в области судебной автороведческой и лингвистической экспертизы начинает меняться в лучшую сторону.

Во-первых, Гильдией лингвистов-экспертов по документационным и информационным спорам (ГЛЭДИС)¹ создан научный и экспертный инструментарий, методическая база, опирающаяся на комплекс специальных юридических и лингвистических знаний. Разработка единой научной методической базы производства автороведческих и лингвистических экспертиз по объектам, относящимся к интеллектуальной собственности, позволила повысить надежность судебной оценки компетенции привлекаемых экспертов и снизить риски постановки судебных решений на основе недостоверных, недобросовестных или конъюнктурных экспертных заключений ².

Во-вторых, приоритетным направлением становится подготовка молодых профессиональных экспертов в области судебно речеведческих экспертиз широкого профиля в рамках вузовского образования. Так, например, в 2005 году был образован Институт судебных экспертиз МГЮА³, одним из направлений деятельности которого является подготовка и обучение профессиональных судебных экспертов. Уникальность выпускаемых специалистов по данному направлению определяется комплексом дисциплин, изучаемых в рамках учебной программы и дополнительной экспертной специализации. Особое внимание в процессе подготовки уделяется овладению студентами самыми современными методами и методиками автороведческой, лингвистической и других родов судебных речеведческих и криминалистических экспертиз (фоноскопической, видеотехнической и др.). По окончании вуза выпускникам выдается не только диплом государственного образца с присвоением квалификации «судебный эксперт», но и свидетельство установленного образца на право производства соответствующего рода судебной экспертизы. При этом подготовка специалистов в области судебных экспертиз сохраняет все основные составляющие базового филологического и юридического образования, дополняя их новыми, актуальными теоретическими и практическими курсами, такими как: общая теория судебной экспертизы, основы криминалистических экспертиз, теоретические и методические основы судебного речеведения, лингвистическая конфликтология, языковое манипулирование, контрафактная аудио-видео и печатная продукция и другие. Обязательные практические занятия под руководством ведущих экспертов-практиков с привлечением ведущих специалистов из профильных институтов и экспертных учреждений (Минюста России, МВД России, Гильдии лингвистов-экспертов по документационным и информационным спорам и других ведомств и организаций) составляют неотъемлемую часть подготовки квалифицированных судебных экспертов.

В рамках Института судебных экспертиз МГЮА можно получить и второе высшее образование по специальности 350600 - «судебная экспертиза», специализация «судебно-речеведческие экспертизы». На платной основе принимаются лица с высшим и незаконченным высшим образованием (специалисты и бакалавры), имеющие: специальности филология, журналистика, юриспруденция, документоведение и др. Форма обучения – вечерняя (срок обучения – 2,5 года) и заочная (срок обучения – 3 года).

Необходимо отметить, что поддержание квалификации экспертов (лингвистов, фоноскопистов, автороведов, почерковедов и др.), работающих сегодня в государственных и негосударственных экспертных учреждениях, на современном уровне развития науки и техники может осуществляться на базе Института судебных экспертиз МГЮА в рамках как второго высшего, так и послевузовского обучения (в аспирантуре и докторантуре). Практическая значимость специализации «судебное речеведение» в рамках образовательного стандарта по специальности «судебная экспертиза» заключается в обеспечении и пополнении соответствующей научной области высококвалифицированными молодыми специалистами, которые могут и умеют обеспечить лингвистическую и юридическую безопасность деловой коммуникации во всех сферах бизнеса.

Подготовка профессиональных судебных экспертов по судебным речеведческим экспертизам – дело совершенно новое. Но представляется, что такой междисциплинарный, комплексный и системный подход к обучению, подготовке и переподготовке экспертных кадров, повышение их квалификации позволит создать надежный и постоянно пополняющийся штат высоко квалифицированных специалистов, полностью обеспечив социальный заказ на производство судебно-лингвистических, автороведческих, почерковедческих, видео- и фоноскопических экспертиз по всем возникающим спорам и конфликтам. Тем самым фирмы-работодатели смогут рекрутировать молодых специалистов для комплексного юридического и лингвистического обеспечения своей нейминговой и рекламной деятельности, и иметь в своем штате сертифицированных специалистов, обеспечивающих охрану и защиту принадлежащих правообладателям объектов интеллектуальной собственности во всех, в том числе и судебных инстанциях.

Н.Д. Голев, О.Н. Матвеева

ЮРИСЛИНГВИСТИЧЕСКАЯ ЭКСПЕРТИЗА: НА СТЫКЕ ЯЗЫКА И ПРАВА

В наше время членение наук на частные отрасли компенсируется их взаимовлиянием и созданием промежуточных дисциплин, позволяющих изучать не изолированные феномены, а комплексы (циклы) каузально связанных явлений, относящихся к разным сферам жизни. Познание не может пренебречь фактором целостности.

Н.Д. Арутюнова

В статье анализируются важнейшие научные предпосылки, которые приводят к формированию новой отрасли лингвистических знаний, возникающей на стыке языка и права. Мы предложили назвать ее термином «юрислингвистика» – по аналогии, с одной стороны, с терминами: психолингвистика, этнолингвистика, онтолингвистика и подобными - а с другой стороны с терминами: юриспруденция, юрисдикция, юрисконсульт и подобными. Разумеется, юридические аспекты языка (например, проблема государственного языка) и лингвистические аспекты права (например, лингвистические вопросы толкования текстов закона, законотворческой техники) рассматривались в юриспруденции и лингвистике, но такое рассмотрение было далеко от уровня признаков «целостное» и «системное», которые названы в тезисе Н.Д. Арутюновой из эпиграфа к нашей статье.

Движущими силами выделения новой отрасли знаний являются как внешние, социальные, обстоятельства, так и обстоятельства внутренние, определяемые логикой развития обеих «перекрещивающихся» наук - лингвистики и юриспруденции – в их фундаментальном и прикладном бытии. Далее речь пойдет преимущественно о вторых. Однако для полноты картины считаем необходимым сделать краткий очерк первых.

Вопросы, возникающие на стыке языка и права и требующие юрислингвистической экспертизы, весьма разнообразны и сложны, многие из них требуют предварительных теоретико-лингвистических и теоретико-юридических разработок, а их реализация в юридической практике – создания прецедентной базы. В значительной мере системную разработку проблем на стыке языка и права стимулирует само общество, в котором активизировались явления, ранее мало востребованные в качестве предмета юридического разбирательства. Таковы дела о защите чести, достоинства и деловой репутации, о клевете и оскорблении, конфликты, связанные с авторскими правами, рекламой, предвыборными технологиями и др. Практика выявила лингвистическую и юридическую неразработанность подходов к такого рода делам, отсутствие единых «правил игры» для всех их участников, включая самих лингвистов-экспертов, действующих во многом по своим собственным представлениям о правильности. Происходит постепенное осознание того, что в данной сфере нельзя рассчитывать на стихийное формирование единых «правил игры» по ходу накопления судебных решений и их использования в качестве аналогов (прецедентов) для экспертных действий. Стихийность в таких вопросах вряд ли конструктивна. Необходимы интеллектуальные и организационные волевые усилия как ученых в разных областях науки, должных разработать таковые правила, так и участников практических дел, готовых или обязанных этим правилам следовать. Думается, что именно эти обстоятельства приводят к учреждению в Москве Гильдии лингвистов-экспертов по документационным и информационным спорам, одним из существенных результатов ее деятельности явился выпуск книги «Цена слова», в которой приводятся материалы экспертиз по сложным социально-языковым конфликтам, приведших их участников к судебным разбирательствам [Цена слова, 2002]. Другим закономерным следствием очерченных процессов является открытие Лаборатории юрислингвистики и развития речи на филологическом факультете Алтайского государственного университета. Она ставит своей главной задачей аккумуляцию практического опыта лингвистической экспертизы различных явлений на стыке языка и права, выработку научно обоснованных принципов их юридико-лингвистического анализа, учитывающего специфику их обеих сторон – как языковой, так и правовой. Основные научные результаты работы Лаборатории нашли отражение в трех выпусках сборника научных трудов «Юрислингвистика» [1999, 2000, 2002] Прикладной деятельностью Лаборатории является осуществление практических экспертиз (некоторые их примеры можно найти в [Юрислингвистика, 2002, с.208-261]). Настоящая статья является теоретической рефлексией по поводу такой деятельности. Еще раз отметим, что целью данной статьи является анализ юридико-лингвистических предпосылок возникновения юрислингвистики и его важнейших следствий для лингвистики и юриспруденции.

Прикладные аспекты языкознания обычно рассматриваются как периферическая сфера научных исследований. Между тем, лингвистика уже с самого своего возникновения была именно прикладной наукой, ее изначальное предназначение - толкование сакральных текстов (в частности, индийских Вед), а затем - обучение языку, риторике и пр. Теоретический подход к языку появился много позже. Сейчас наблюдается обратное движение – от теоретического языкознания к прикладному. Сегодня наука отвечает на запросы общества увеличением числа прикладных задач, требующих специальных исследований. В лингвистике это широкая лексикографическая практика, исследования по машинному переводу, автоматической обработке информации, моделированию искусственного интеллекта, нейролингвистические исследования, лингводидактика в ее многочисленных формах (например, русский язык как иностранный) и пр. Каждое из прикладных отношений формирует особый взгляд на сам язык как онтологическую сущность, позволяя видеть в нем то, что не видно изнутри, как глазу не видно себя без помощи зеркала.

Положение лингвистики в современном научном мире в этой связи обусловлено двумя взаимонаправленными тенденциями: во-первых, лингвистика характеризуется расширением своих пределов, ее нельзя считать дисциплиной с четко установленными границами [Алпатов В.М., Кубрякова Е.С., Руденко Д.И., Прокопенко В.В., Кибрик А.Е.]; во-вторых, произошел общенаучный поворот в сторону языка - это значит, что лингвистика, по словам Александрова А.С., «стала для современных гуманитариев (и не только для них) и тем же, чем была, например, биология для интеллектуалов в 19 веке. Лингвистика - наука наук. Через язык, в языке пытаются найти ответы на свои вопросы философы, социологи, историки, психологи» [Александров, 2000, с.101]. Добавим к этому, что право также ищет ответы на многие свои вопросы в языке¹. И в этом поиске формируются особый общий подход к языку, его конфликтогенным свойствам, реализуемый в частных исследованиях (=экспертизах как одном из инструментов судебных решений) конкретных конфликтных ситуаций, связанных с языком.

Право по происхождению связано с языком, оно объективируется в языке и через язык познается. Однако в настоящее время возникает и новый, нетрадиционный, неожиданный как для юриспруденции, так и для лингвистики аспект их связи - речь идет о проблемных вопросах, находящихся в пограничной сфере права и языка, прежде всего - о лингвистической экспертизе текстов, вовлеченных в юридическую практику. Работа лингвистов в пограничной с юриспруденцией зоне в теоретическом плане подтолкнула развитие новой области междисциплинарных исследований - юрислингвистики, или правовой (юридической) лингвистики. Она в своей практической сфере стимулирует становление лингвистической экспертизы естественных текстов, вовлеченных в юридическую практику, а также самих юридических текстов (законопроектов).

Научные исследования, проводимые в данной области, отвечают последним тенденциям языкознания. Разработка лингвистической экспертизы текстов, вовлеченных в юридическую практику, происходит на стыке лингвистики и юриспруденции, что отражает картину развития междисциплинарных связей, присущих современной науке. Уже сейчас становится понятно, что прикладные исследования лингвистов не приведут только к констатации уже известного и твердо установленного. Становление новой перспективной и многообещающей области прикладных исследований существенно расширяет традиционные горизонты лингвистики и сулит достижение интересных результатов лингвистической деятельности по объяснению как уже сформулированных проблем, так и ждущих своих формулировок. Какие же это проблемы?

Либерализация общественной жизни и провозглашение свободы слова породили массу конфликтов, связанных с использованием продуктов речевой деятельности. Это прежде всего конфликты, порожденные вербальными оскорблениями, клеветой, распространением сведений, порочащих честь, достоинство и деловую репутацию. Думается, что это готовит почву для рождения новой отрасли лингвистического знания – лингвистической конфликтологии, представленной пока в единичных работах [Аспекты речевой конфликтологии, СПб, 1996; Муравьева Н.В. Язык конфликта, М., 2002; Юрислигвистика-2, Барнаул, 2000 (с.143-207)]. Речевые конфликты стали постепенно входить и в сферу юридической регламентации, и в сферу лингвистических исследований. В науке о языке стали сначала робко и спорадически, а теперь все более настойчиво и регулярно появляться новые понятия, связанные с непривычными для классической лингвистики аспектами использования языка. Это такие понятия, как инвективное функционирование языка и его проявления - обида, оскорбление, языковой конфликт, а также понятия языкового манипулирования и суггестии, речевой агрессии и лингвистическая экологии и пр.. Некоторые из этих явлений (например, языковые конфликты, приведшие к оскорблению, распространению порочащих сведений и пр.) уже регулируется правом, другие (такие, как языковое манипулирование, суггестивное использование языка в рекламных и избирательных кампаниях и пр.) остаются пока вне сферы правового регулирования, по-видимому, не последнюю роль в этом играет то обстоятельство, что лингвисты не могут предложить надежных способов экспликации названных феноменов. Следует заметить, что наличие этой проблемы в лингвистике уже осознано, о чем свидетельствует активизация исследований языковой агрессии, языкового насилия, шизосемиозиса, языкового манипулирования. Отмеченные явления составляют крайний (отрицательный) полюс культуры речи, и как своеобразное конструктивное противодействие этому полюсу в науке о языке появляются понятия лингвистической экологии, лингвоэкологии и эколингвистики, языковой самообороны; в этот ряд входит и юрислингвистика как сфера, обслуживающая экологическое (в широком смысле слова) право, постепенно закрепляющееся в российском правовом пространстве. Думается, что где-то в глубине общественного сознания зарождается понятие языкового права. Язык, как и природа, будучи достоянием общества, доставшимся ему в наследство от прежних поколений, нуждается во всех формах защиты, в том числе в правовой.

Язык потенциально конфликтен, но большинство «лингвистических» конфликтов язык «решает» внутренними средствами, прежде всего своей естественной «нормативной базой», которая регулирует речевое поведение носителей языка, обеспечивая взаимопонимание между ними. В первую очередь это конфликты, возникающие при социальном функционировании языка, например, те из них, которые связаны с разной интерпретацией речевых произведений их автором и адресатом. Некоторая их часть выходит за рамки внутренних регулятивных возможностей языка и их разрешение требует правового регулировании.. Традиционно языковые конфликты решаются либо за счет собственно языковых ресурсов, либо путем различного рода этических регуляторов. Что касается этических регуляторов лингвистических конфликтов, то среди общих моральных принципов, управляющих речевым поведением, можно назвать запрет лжи, хвастовства, сплетен, угроз, проклятий, клятвопреступлений, запрет повреждений словом, наносимых обществу и самому себе. Подобного рода моральные принципы существуют в каждой культуре и выражены, например, в национальных поговорках, пословицах, афоризмах, крылатых словах и т.д. ( «Раз соврал - навек лгуном стал», «Кто врет, тому бы ежа в рот», «Проврался что прокрался: люди долго помнят», «Вранье не споро: попутает скоро», «Ложь не имеет ног, но обладает скандальными крыльями» (японск.), «Горлом изба не рубится», «Клевета что уголь: не обожжет, но замарает», «Людей порочить – самому на свете не жить», «Птичке – простор, клеветнику - позор», «Мутная вода течет не из чистого озера», «Не хвали сам себя- пусть люди похвалят», «Хвастливо слово гнило», «Лесть без зубов, а с костьми съест», «Не ножа бойся, а языка», «Острое словечко колет сердечко», «Недоброе слово больше огня жжет», «Не судите, да не судимы будете» ( Евангелие от Матф., 7, 1-2) и пр.).

Новый путь разрешения языковых конфликтов – это путь их юридизации. Мы полагаем, что соотнесение естественно-языкового регулирования языко-речевых конфликтов с юридическим существенным образом расширяет границы такой лингвистической сферы, как ортология, углубляет представление о языко-речевых нормах, выявляя в них принципиально новые грани. Например, сама проблема перевода языковых признаков слова (в прикладном аспекте – словарных помет) типа «бранное», «пренебрежительное» в юридические типа «оскорбительное», «порочащее» предъявляет принципиальные требования к квалификации лингвистической сущности первых.

Поскольку правонарушение совершено с помощью языковых средств, то основным предметом юридического анализа становится лингвистический предмет - конфликтогенный дискурс (текст). В связи с этим странным кажется то обстоятельство, что лингвистика до последнего времени никак не реагировала на возможность совершения правонарушений с помощью языка. Лингвисты вскользь говорили о том, что «язык способен и на «преступные» действия» [Арутюнова, 1988, с.3], но что-то мешало заняться этой темой всерьез – либо отсутствие социального заказа, либо сложность темы, ее пограничность с юриспруденцией. Справедливости ради стоит заметить, что и в юриспруденции эта тема не разработана с должной основательностью: сами понятия права не определены достаточно четко. Еще А.П. Чехов писал: «Все мы знаем, что такое бесчестный поступок, но что такое честь, мы не знаем» («Новый мир»,1987, .№ 8 с.189), и, хотя определение основных правовых понятий дано в законе, ситуация с чеховских времен изменилась мало.

Сегодня лингвистическое экспертное исследование, будучи новой сферой деятельности языковедов, базируясь на достижениях классической лингвистики, ставит принципиально новые вопросы, требующие оригинальных решений для сохранения динамического равновесия между специфическими и зачастую разнонаправленными тенденциями языка и права, обусловленными сущностью и функциями этих социальных феноменов (подробнее об этом в [Юрислингвистика 1999, 2000, 2002]). Лингвистические экспертные исследования ведутся в русле антропологической парадигмы, в которой «язык мыслится не как некоторая безликая имманентная система, но как система, составляющая конститутивное свойство человека, формирующаяся в своих фундаментальных чертах под влиянием его общего биологического и нейрофизиологического устройства и тесно связанная с мышлением и духовно-практической деятельностью человека» [Язык и структуры представления знаний, 1992, с. 98], Центра внимания лингвистов-экспертов перенесен с изучения языковой системы на речевую деятельность и ее продукт - текст (дискурс).

Лингвистическая экспертиза текста касается вопросов, традиционно находящихся в сфере прагматики, понимаемой не только как отрасли лингвистики, предметом изучения которой являются механизмы коммуникации, но и направленной на «исследование языка в контексте смежных с ним феноменов» [Арутюнова, 1988, с.315]. В центре внимания лингвистической экспертизы оказывается центральные категории прагматики – категория субъекта (которая, кстати говоря, в идентификационной (фоноскопической) лингвистической экспертизе трансформируется в категорию языковой личности, стоящей за любым текстом), события, оценки. В связи с субъектом перед лингвистикой встают вопросы об интенции говорящего/ пишущего (в терминах юриспруденции – об умысле) и способах ее экспликации, перед юриспруденцией эти вопросы оборачиваются проблемами квалификации правонарушений по гражданскому или уголовному кодексу РФ (клевета, оскорбление или распространение не соответствующих действительности сведений, порочащих честь, достоинство и деловую репутацию). Наличие умысла необходимо, например, и для квалификации правонарушения как речевого мошенничества ( речь идет о манипулятивном использовании языка в рекламе, политике, (около)медицинской практике и пр.) в отличие от ненамеренного создания суггестивного эффекта (подробнее см. об этом [Голев, 2002]. Лингвистические категории события и оценки (см., например, работы [Арутюнова, 1988, Демьянков, 1983, Понятие чести и достоинства, оскорбления и ненормативности в текстах права и СМИ, 1997) трансформируются в принципиально важные для юриспруденции категории факта и мнения, от различения которых зависит квалификация тех или иных высказываний как соответствующих / не соответствующих действительности.

Необходимость объективного экспертного анализа конфликтогенных текстов обусловливает постановку вопроса о методике их исследования. Традиционно используемые в лингвистике методы исследования текста применительно к конфликтогенному тексту, на наш взгляд, не всегда приводят к достоверным результатам. Принятая логика суда и экспертизы исходит из презумпций классической (структурной, системной) лингвистики, а именно результат воздействия конфликтогенного текста оценивается не по самому воздействию, а по его возможности. Презумпции лингвиста-эксперта направляют его на поиски ответа на вопрос: может ли то или иное языковое средство оскорблять, порочить честь, достоинство и деловую репутацию, и это соответствует юридическим презумпциям. По существу, в таком случае экспертизе подвергается (речевое) средство, но не (речевое) действие, каковым является речевой акт, который в современной лингвистике рассматривается как полноценная деятельность со всеми ее компонентами – мотивом (намерением, интенцией), целью, способами и средствами осуществления, результатом. Однако употребление тех или иных слов (средств) не всегда достигает результата, иначе говоря, наличие в тексте негативных высказываний в отношении какого-либо лица не всегда приводит к унижению чести, достоинства и деловой репутации. Как отмечает В.И. Жельвис, следует различать американские понятия «offensiveness” и «offendedness”: “Offensiveness можно перевести как «оскорбительность» в смысле содержания в слове отрицательного или вызывающего отвращение значения. Чем оскорбительнее слово, тем сильнее оно табуируется, запрещается к употреблению. Таким образом, «оскорбительность» есть свойство самого слова, изначально присущий ему оскорбительный смысл. Русский мат в компании воспитанных людей оскорбителен сам по себе, кто бы его ни произносил или слушал. Offendedness же есть реакция слушающего на оскорбление в его адрес, ощущение обиды или оскорбленности. Как видим, разница тут значительная, потому что объективная оскорбительность слова еще не обязательно вызывает субъективную оскорбленность…» [Жельвис, 2000, с. 228]. Речевое действие подпадает под юрисдикцию закона о защите чести, достоинства и деловой репутации лишь потому, что оказывает воздействие. Честь определяется в праве как сопровождающееся положительной оценкой отражение качеств лица (физического или юридического) в общественном сознании (курсив наш - Н.Г., О.М.). Исходя из этого определения, исследователи приходят к выводу о том, что «унижение чести предполагает, что истец ощущает (или считает потенциально возможным изменение) общественного мнения о себе. Это сознательная дискредитация человека в общественном мнении» [Понятие чести и достоинства, оскорбления и ненормативности в текстах права и СМИ., 1997, с. 12]. Однако судебная практика такова, что оценивает изменения в общественном сознании сам истец. Экспертиза, как мы уже отмечали, оценивает средство воздействия на общественное сознание, а результат воздействия оказывается вне всяких оценок. Ср.: «Как указывает Комментарий к УК РФ, «наличие унижения и его степень, глубину оценивает в первую очередь сам потерпевший»: объективных, тем более операциональных критериев для доказательства того, что «унижение чести» имело место, в законе и текстах права вообще нет» [Понятие чести и достоинства, оскорбления и ненормативности в текстах права и СМИ., 1997, с. 12]. Разработка экспериментальной методики оценки результатов воздействия конфликтогенных текстов позволит исследовать наличие изменений в «отражении качеств лица в общественном сознании». Автор конфликтогенного текста практически всегда, стараясь уйти от ответственности, предлагает, опираясь опять-таки на средство (текст, слово), выгодную ему интерпретацию текста, ссылаясь на то, что его не так поняли, что он не то имел в виду и пр. Ситуация становится практически неразрешимой, когда текст построен на импликации, невербализованных намеках, сравнениях, коннотативных значениях и пр., т.е. на тех способах передачи смысла, которые не подлежат непосредственному формальному определению. Адресат конфликтогенного текста, как правило, имеет возможность «выбора»: интерпретировать высказывания как порочащие его честь, достоинство и деловую репутацию, либо как вполне приемлемые с этой точки зрения. Мы можем констатировать тот факт, что на сегодняшний день отсутствует единая методика анализа конфликтогенного текста, позволяющая делать достоверные выводы о том, что текст порочит честь, достоинство и деловую репутацию определенного лица либо, наоборот, не делает этого. Для объективного исследования конфликтогенного текста необходимо применение определенного алгоритма экспертных действий, включающего в сложных случаях проведение эксперимента, нацеленного на исследование речевого действия как перлокутивного акта. Таким образом, юрислингвистическая экспертиза способствует проникновению в глубинные прагматические сферы речевой деятельности.

Лингвистическая экспертиза текста высветила пробелы в теоретическом знании о языке. Так, инвективная функция языка, очевидная и бесспорная, не упоминается в академической лингвистике, в лексикографической практике отсутствует само понятие инвективности, не разработана система стилистических помет, отражающих инвективное функционирование слова. Суды воспринимают словари как наиболее легитимные источники, однако лишь в одном словаре (Русский семантический словарь. М., 1998 г.) имеется тематическая группа слов «Брань, хула». На сегодняшний день эксперт не имеет другой возможности для обоснования своего мнения, кроме как обоснования с опорой на лингвистические источники, прежде всего – на пометы толкового словаря. Но филологический словарь не призван выполнять юридическую функцию, не «имеет законного права» быть основанием следственных и судебных решений. Автор словаря в данном отношении слишком волен, пометы в словаре слишком прихотливы и приблизительны, чтобы отвечать требованиям объективности, однозначности, системности, пригодности для принятия правовых решений. Проиллюстрируем сказанное. В экспертизе №1, напечатанной в «Цене слова», выясняется значение слова вотчина, дается стилистическая оценка его употребления в контексте конфликтогенной публикации. Опираясь на академические (а следовательно, авторитетные, признанные научным сообществом) словари, эксперты приходят к выводу, что слово вотчина употребляется в значении «территория, место, где кто-либо является полновластным хозяином» – это значение переносное, экспрессивно-эмоционально окрашено, что отражено в стилистической помете (обычно шутливое). Слово вотчина не относится к бранной, грубой лексике, а также не именует действия, понятия, явления, осуждаемые общепринятыми моральными нормами, то есть слово вотчина не относится к словам, которые именуют осуждаемые в обществе действия, типа вор, взяточник и под. Соответственно, слово вотчина не может быть отнесено к оскорбительным ни в каком контексте» [Цена слова, 2002, с.33]. В специализированном словаре, автор которого считает, что «язык публицистики, газеты, располагающий богатейшим фондом лексико-фразеологических, выразительных средств, заслуживает самостоятельного лексикографического описания» [Солганик, 2002, с. 3], нами найдено следующее определение слова вотчина: 1. На Руси до 18 в.: наследственное земельное владение. 2. Перен., негат. Место бесконтрольного хозяйничания кого-л.». Прямое значение данного слова дано без иллюстративного материала, а переносное значение с иллюстрацией, что, согласно замыслу автора, означает актуальность для публицистики только переносного значения. Кроме того, при данном слове присутствует помета «негативнооценочное»; вряд ли можно утверждать, что она является функциональным эквивалентом помет «бранное» или «грубое», но, по крайней мере, наличие этой пометы означает, что данное слово может именовать понятие, осуждаемое общепринятыми моральными нормами. Кстати говоря, автор словаря, осознавая, насколько важна в публицистике «оценочная окраска слова, тесно связанная с ее политическим, идеологическим содержанием и во многом регулирующая употребление слова» [Солганик, 2002, с.6], выделяет в качестве наиболее важных в Словаре помет две – «позитивнооценочное» и «негативнооценочное». Ни в коей мере не оспаривая выводов экспертов, мы лишь хотим указать на небесспорность опоры на обычные толковые словари при проведении экспертного исследования. Это предполагает развитие лексикографии, в частности, разработку специальных юрислингвистических словарей, в которых отражается как можно более полно потенциал инвективного функционирования языка. Такого рода словари должны составляться с учетом проекций на юридически значимые обстоятельства употребления того или иного слова (к примеру, должна быть разработана новая система стилистических помет, отражающая градацию инвективности). Итак, практика лингвистических экспертиз позволяет поставить фундаментальные вопросы о вербальной инвективности как форме проявления речевой агрессии, о необходимости ее правового ограничения¹. Вопрос о необходимости специальных лексикографических исследований, посвященных инвективности как феномену естественного языка, подлежащему юридической регламентации, - это один из насущных вопросов лингвистической экспертизы.

Обслуживание лингвистикой юридических потребностей рождает новые лексикографические модусы, обусловленные «жесткой» семантизацией юридического языка, провоцирующей юристов проецировать ее на язык естественный [Филлмор, 1983]. Непрерывность и аморфность значений слов естественного языка входит в противоречие с требованиями точности и ясности, являющимися принципиальной установкой юристов в отношении языка². Для юристов ценность лингвистического анализа конфликтного текста прежде всего состоит в том, что лингвист-эксперт нацелен в своем исследовании «поймать» дискретность в непрерывности языковых значений, что отвечает юридическим презумпциям. Учет интересов лингвистики и юриспруденции достаточно сложен, и эта сложность обусловлена объективным противоречием перевода на юридический язык естественного текста-первоисточника: лингвистика предполагает бесконечную глубину анализа, юриспруденция же требует жестко ограниченных оснований, необходимых для вынесения правовых решений.

В связи с этим лингвистическая экспертиза имеет и некоторые особенности по сравнению с другими видами экспертиз в силу специфики объекта названной экспертизы. В качестве объекта выступают, как правило, тексты естественного языка, а для лингвиста это означает возможность «неустранимой множественности смысла» в силу такого свойства языкового знака, как его бесконечная смысловая валентность. Особенность лингвистической экспертизы состоит в том, что лингвистическая объективность ведет лингвиста-эксперта ко все большей глубине анализа сложной конфликтной ситуации и в силу этого, как правило, ко все большей неоднозначности ответа, объективно предполагаемой ее (ситуации) сложностью (если бы случай не был сложен, то и экспертизы бы не потребовалось). Однако это противоречит юридическим презумпциям: юридическая строгость предполагает прежде всего максимальную (насколько это возможно) правовую однозначность ответа: именно с целью ее достижения правовые органы и обращаются чаще всего к экспертизе и именно ее ожидают от экспертов. Другими словами, требование объективности выводов лингвистической экспертизы потенциально нацеливает эксперта на дачу вероятностного заключения.

Дальнейшее развитие лингвистической экспертизы имеет принципиально важное значение и для юриспруденции, поскольку особая роль любой экспертизы в общей системе права обусловлена тем, что «экспертиза является инструментом решения коллизионных ситуаций между субъектами права и, следовательно, инструментом защиты охраняемых правом интересов личности, общества и государства» [Колдин, 2000, с.691]. Для юриспруденции необходимо инициировать исследования в области правовой лингвистики в целом поскольку, во-первых, многие аспекты использования языка не регламентированы правом (отсутствует статья закона, а значит, не является криминальным деянием, например, языковое манипулирование сознанием, суггестивные технологии рекламы, предвыборных кампаний и пр.), во-вторых, реализация как уже действующих законов, так и существующих пока в виде законопроектов, посвященных регламентации языковых феноменов, затруднена в силу того, что на многие проблемные вопросы пока не в состоянии ответить ни юристы, ни лингвисты. Думается, что в сферу совместной регламентации юриспруденцией и лингвистикой должны войти в будущем и многие другие аспекты использования языка (языковые проблемы межнациональной политики, право на имя, права автора на творческое использование языка и пр.)

Вынесение законных, обоснованных решений по делам, связанным со словесными оскорблениями, реализация закона о защите чести, достоинства и деловой репутации возможны лишь в том случае, когда суды смогут опираться на компетентные, объективные и легитимные экспертные заключения. Юристы признают, что в «правовом поле найти критерии допустимости и правомерности, равно как и недопустимости и неправомерности тех или иных форм передачи информации, оказывается абсолютно невозможным. Уяснение этих вопросов предполагает выход за пределы собственно правовой проблематики и обращения к лингвистическим, психологическим и другим научным понятиям и критериям» [Ратинов, 1997, с.114]. Особенность судебных дел, рассматривающих языковые конфликты, состоит в том, что правонарушения совершаются посредством продуктов речевой деятельности: «В самом тексте опубликованного или переданного в эфир материала (и только в нем) заключен сам «Corpus delicti», все объективные признаки судимого деяния. Никаких других источников доказательства правонарушения по делам этой категории не существует, и только текст является главным предметом исследования и юридической оценки» [Ратинов,1997, с.116]. Основой для выявления юридически значимых обстоятельств дела является прежде всего текст, именно из него извлекаются те категории, которыми оперирует юриспруденция в делах такого рода. Для анализа текста необходимы специальные познания, поэтому суд по делам такого рода назначает проведение лингвистической экспертизы.

Лингвистическая экспертиза текстов не закреплена de jure (она отсутствует в списке канонических судебных экспертиз), но de facto проводится повсеместно. Юристы не обладают необходимым инструментарием для исследования текста, не владеют лингвистической терминологией и, как следствие, не могут правильно сформулировать вопросы, подлежащие разрешению лингвистами-экспертами. У лингвистов же отсутствуют единые принципы, методы и приемы проведения экспертизы, отсутствует согласование лингвистических понятий с правовыми, обозначающими юридически значимые обстоятельства для данной категории дел. Лингвисты слабо представляют себе, что судебная экспертиза – это не только лингвистическое исследование (нет никаких сомнений, что это именно серьезное научное исследование, требующее как знания академической теории, так и ориентирования в последних достижениях лингвистической науки), но и особый способ доказывания, строго регламентированный в гражданском и уголовном процессе. Между тем лингвистическая экспертиза только тогда выполнит свою функцию, когда ее конечные результаты будут содержать юридически значимые выводы, т.е. результаты лингвистического исследования будут соотносится с зафиксированными в законе признаками состава данного правонарушения. На сегодняшний день лингвистическая экспертиза текстов, вовлеченных в юридическую практику в связи со злоупотреблением свободой слова, проводится стихийно. По-видимому, названным обстоятельством объясняются те многочисленные случаи, когда лингвисты указывают, что вопрос суда лежит за пределами их компетенции, когда по одному делу даются прямо противоположные экспертные заключения, когда суды игнорируют заключения лингвистов, вынося решения, противоречащие выводам экспертов (достаточно часто суд, по сути перекладывая на лингвистов вопрос о юридической квалификации конфликтогенного текста, спрашивает о том, было ли оскорбление).

Все это говорит о необходимости серьезных научных исследований по разработке и унификации принципов, методов и приемов лингвистической экспертизы текстов, включению ее в общую систему судебных экспертиз и нормативному закреплению ее положения в этой системе. В рамках данной статьи нами перечислены далеко не все вопросы, оказывающиеся в сфере внимания лингвистов-экспертов. Мы вовсе не коснулись имеющей особое значение для юриспруденции лингвистической экспертизы законопроектов, которая проводится по другим методикам, нежели экспертиза текстов, связанных с языковыми конфликтами, но в конечном счете обе экспертизы имеют один предмет, поскольку естественный язык выступает субстратом языка юридического. Мы не затрагивали вопросы и филологической и юридической герменевтики, для дальнейшего углубления и совершенствования которой развитие лингвистической экспертизы могло бы сыграть важную роль. Лингвистическое исследование должно быть подчинено юридическим потребностям, а это значит, что должен быть приведен в соответствие терминологический аппарат, используемый юристами и лингвистами. Необходимы совместные усилия лингвистов и юристов для разработки методов и принципов нового вида судебной экспертизы, социальная потребность в которой сегодня очевидна, и это определяет перспективы такого рода исследований. В заключение хотелось бы подчеркнуть, что появление лингвистического анализа конфликтных текстов (и шире - юрислингвистики как новой области междисциплинарных исследований) является закономерным этапом развития лингвистики, юриспруденции и общества в целом, вытекающем из логики их эволюции.

Литература

Александров А.С. Юридическая техника – судебная лингвистика – грамматика права // Проблемы юридической техники: Сборник статей под ред. В.М. Баранова. – Нижний Новгород, 2000.

Арутюнова Н.Д. Типы языковых значений: Оценка. Событие. Факт. –М., 1998.

Бердашкевич А. Русский язык как объект правоотношений // Российская юстиция. № 4. 2000.

Берестнев Г.И. О “новой реальности” языкознания// Филологические

науки ,1997 №4.

Голев Н.Д. Об объективности и легитимности источников лингвистической экспертизы // Юрислингвистика – 3: Проблемы юрислингвистической экспертизы: Межвуз. Сборник научных трудов. Барнаул, 2002.

ГолевН.Д. Правовое регулирование речевых конфликтов и юрислингвистическая экспертиза конфликтогенных текстов // Правовая реформа в Российской Федерации: общетеоретические и исторические аспекты: Межвузовский сборник статей. – Барнаул: Изд-во АГУ, 2002.

Демьянков В.З. «Событие» в семантике, прагматике и координатах интерпретации текста // Изв. АН СССР. Сер. Литературоведение и языкознание.1983. №4.

Жельвис В.И. Слово и дело: юридический аспект сквернословия // Юрислингвистика – 2: русский язык в его естественном и юридическом бытии: Межвуз. сб. науч. тр. / Под ред. Н.Д. Голева. Барнаул, 2000.

Избранные пословицы и поговорки// Сост. Бреслав С.Л., Семенец И.Ф.- С., 1958.

Колдин В.Я. Экспертиза как инструмент права // Проблемы юридической техники: Сборник статей под ред. В.М. Баранова. – Нижний Новгород, 2000.

Колкутин В.В., Зосимов С.М., Пустовалов Л.В., Харламов С.Г., Аксенов С.А. Судебные экспертизы.- М., 2001.

Кубрякова Е.С. Проблемы представления знаний в современной науке и роль лингвистики в решении этих проблем // Язык и структуры представления знаний. М.,1992.

Ратинов А.Р. Когда не стесняются в выражениях…// Понятие чести и достоинства, оскорбления и ненормативности в текстах права и СМИ. – М., 1997.

Рикер П. Торжество языка над насилием. Герменевтический подход к философии права // Вопросы философии. 1996. № 4.

Понятие чести и достоинства, оскорбления и ненормативности в текстах права и СМИ. – М., 1997.

Солганик Г.Я. Толковый словарь: Язык газеты, радио, телевидения.- М., 2002.

Степанов Ю.С. В поисках прагматики (проблема субъекта)// Известия Академии Наук. Серия литературы и языка. Том 40 .№ 4 1981.

Цена слова: Из практики лингвистических экспертиз текстовСМИ в судебных процессах по защите чести, достоинства и деловой репутации / Под ред. Проф. М.В. Горбаневского.- М., 2002.

Юридические понятия и язык права в современных зарубежных исследованиях.- М.,1986.

Юрислингвистика – 1: проблемы и перспективы: Межвуз. сб. научн. тр. / Под ред. Н.Д. Голева. Баргнаул, 1999.

Юрислингвистика – 2: русский язык в его естественном и юридическом бытии: Межвуз. сб. науч. тр. / Под ред. Н.Д. Голева. Барнаул, 2000.

Юрислингвистика – 3: Проблемы юрислингвистической экспертизы: Межвуз. Сборник научных трудов / Под ред. Н.Д. Голева. Барнаул, 2002.

Язык и наука конца 20 века. М.,1995.

Язык и структуры представления знаний. Сборник научно-аналитических обзоров. М.,1992.

Голованова А.В.

АНАЛИЗ ОЦЕНОЧНОЙ МОДАЛЬНОСТИ ПРИ ПРОВЕДЕНИИ ЛИНГВИСТИЧЕСКОЙ ЭКСПЕРТИЗЫ^*

Язык выполняет множество функций, в число которых входит также оценочная, или регулятивная. Во всех языках есть такие единицы, в структуре значения которых представлен в той или иной степени оценочный компонент. В.В. Виноградов в связи с этим отмечал: «Предметное значение слова до некоторой степени формируется оценкой, и оценке принадлежит творческая роль в изменениях значений» [Виноградов 1972, с. 21].

В последнее время в связи с развитием в нашей стране такого научного направления, как лингвокриминалистика, возникает вопрос о статусе оценочной модальности и о возможностях ее лингвистического анализа с точки зрения юриспруденции в делах о защите чести, достоинства и деловой репутации и об оскорблении.

Под оценкой в лингвистике подразумевается «ценностный аспект значения языковых выражений, который может интерпретироваться как ‘А (субъект оценки) считает, что Б (объект оценки) хороший/плохой’» [Вольф 1985, с. 5-6].

Общепризнанным является трактовка оценки как одного из видов модальностей, которые накладываются на дескриптивное содержание языкового выражения. Высказывания, включающие оценку или другие модальности, имеют в своем содержании дескриптивный компонент и недескриптивный, причем первый описывает одно или несколько возможных положений дел, а второй указывает на некоторое отношение к этому положению дел говорящего. Оценка может содержаться в семантике слов, входящих в высказывание, но основным оказывается содержание всего высказывания, сочетание оценочных слов и предикатов, ср.: Чувство тоски и страха постепенно проходило, – где ситуация оценивается скорее положительно. Иными словами, оценочная модальность определяется высказыванием в целом, а не отдельными его элементами, и является компонентом высказывания.

Перейдем к рассмотрению статуса оценочной модальности в рамках лингвокриминалистики. Если мы обратимся к Уголовному кодексу, то там имеются два состава преступления, связанные с вербальной стороной общения — клевета (распространение сведений, порочащих честь, достоинство и деловую репутацию) и оскорбление. Согласно Статье 129 Уголовного Кодекса Российской Федерации, «клевета – это распространение заведомо ложных сведений, порочащих честь и достоинство другого лица или подрывающих его репутацию». Следовательно, понятие клеветы включает три признака: а) унижение (опорочение) чести и достоинства или подрыв репутации, б) умышленность этого деяния, в) ложность распространяемых сведений.

Необходимо определить понятие «сведений». Как правило, в юридических документах это понятие употребляется синонимично понятию «информация». В сборнике «Понятия чести достоинства и деловой репутации» [2004] сведения определяются как «тексты, содержащие описание (и оценку) тех или иных событий или их отдельных компонентов» [С. 18].

На проблему неопределенности в современном Уголовном Кодексе понятий чести и достоинства и случаев их унижения указывают как сами юристы, так и лингвисты-эксперты (См. сб. Понятия чести, достоинства и деловой репутации 2004). Единственным документом, содержащим некоторое указание на трактовку данных понятий и потому пригодным для использования при проведении лингвистической экспертизы, является Постановление Пленума Верховного Совета РФ от 18.02.92. В нем есть следующее определение порочащих сведений: «это не соответствующие действительности сведения, содержащие утверждения о нарушении гражданином или юридическим лицом действующего законодательства или моральных принципов, ...которые (утверждения — Авт.) умаляют честь и достоинство гражданина либо деловую репутацию гражданина или юридического лица». Следовательно, мы можем рассматривать как порочащие сведения утверждения о нарушении законодательства и моральных принципов.

Для квалификации оценочного высказывания как клеветнического представляется важным решение вопроса об истинности/ложности оценочного суждения. Классическая логика полагает, что каждое высказывание истинно или ложно (соответствует реальному положению дел или нет) и всякая дизъюнкция формы «Р или не Р» истинна. Так, одно из двух суждений Поезд пришел и Поезд не пришел всегда истинно, а другое всегда ложно. Однако, что касается оценочных высказываний, их истинность или ложность проверить трудно. Например, истинность или ложность высказываний Этот поезд удобный и Этот поезд неудобный может зависеть как от критериев удобства, так и от субъекта оценки. Это относится к большому количеству оценочных выражений с дескриптивной (фактуальной) составляющей, например, нечестный, ненадежный, лживый, циничный, безграмотный, антиобщественный. Тем более критерий истинности/ложности неприложим к высказываниям с общеоценочными словами. Как отмечает А.А. Ивин, «оценки, в которых слова «хороший», «плохой», «лучший», «худший» выполняют только функцию выражения, не являются ни истинными, ни ложными» [Ивин 70, 45]. Если высказывание содержит оценочную модальность, проверить соответствие таких высказываний действительности практически не возможно, так как оценка – это всегда выражение мнения субъекта об объекте на основании реально существующих свойств и качеств этого объекта. Таким образом, чисто оценочные суждения автоматически выводятся из рамок анализа высказывания на предмет содержания в нем клеветы.

Более сложную проблему представляет отношение понятия оценочного суждения к понятию оскорбления. Согласно Статье 130 Уголовного Кодекса Российской Федерации, «оскорбление – это унижение чести и достоинства другого лица, выраженное в неприличной форме». Здесь присутствуют два признака: а) направленность на унижение чести и достоинства и б) неприличная форма. Как отмечают авторы сборника «Понятия чести, достоинства и деловой репутации» [2004], «предполагается еще один признак, в тексте статьи прямо не указанный — это в) умышленный характер деяния» [Понятия чести, достоинства и деловой репутации 2004, с. 18]. Правдивость (истинность) или ложность сведений, распространяемых при оскорблении, значения не имеет.

Как было сказано выше, сведения, умаляющие честь, достоинство и деловую репутацию, должны быть высказаны в форме утверждения, представлять собой информацию о нарушении действующего законодательства или моральных принципов, и не должны соответствовать действительности. Для квалификации высказывания как оскорбления, как было сказано выше, не требуется доказывать несоответствие сведений действительности, поэтому в нашем случае данный признак значения не имеет. Следовательно, в дальнейшем под унижением чести и достоинства мы будем подразумевать утверждение о нарушении лицом действующего законодательства или моральных принципов.

Второй отличительной особенностью оскорбления как уголовно наказуемого деяния является неприличная форма. Для определения этого понятия необходимо обратиться к лингвистике.

Неприличная форма оскорбления обычно подразумевает использование слов и выражений, употребление которых ограничено узкими сферами общения. Обратимся к структуре слова как языкового знака. Слово как единица языка представляет собой единство формы (звуковой оболочки) и содержания (значения), которые неотделимы друг от друга. Нет слова без звуковой оболочки, как нет слова без содержания. Поэтому, говоря о неприличной форме, мы имеем в виду единство формы и содержания. В структуре значения выделяются следующие компоненты: денотативный, связывающий слово с конкретным объектом действительности, сигнификативный, указывающий на выражаемое словом понятие, и коннотативный, в котором заключены различные дополнительные оттенки значения. Денотативный и сигнификативный компоненты определяются связью слова с объектами действительности, а употребление слов для обозначения предметов или явлений реальности не может квалифицироваться как «приличное» или «неприличное», оно может быть лишь истинным или ложным. Поэтому нас более интересует коннотативный компонент содержания слова.

И.А. Стернин определяет коннотацию как «часть значения, связанная с характеристикой ситуации общения, участников акта общения, определенного отношения участников акта общения к предмету речи» [Стернин 1979, с. 89].

Неприличную форму, вероятно, следует отнести к социально-лингвистическим коннотациям, так как определение понятия «неприличный» – не соответствующий, противоречащий правилам поведения, принятым данной общественной средой, – прямо указывает на его социальную природу. Наличие социально-лингвистических коннотаций, как правило, обозначается в текстах словарных статей пометами грубое, бранное, непристойное, просторечное (просторечное выражение имеет социально-лингвистическую коннотацию, так как просторечная форма национального языка рассматривается как нарушение общепринятых норм употребления), пренебрежительное, презрительное, уничижительное (эти коннотативные компоненты также могут быть отнесены к социально-лингвистическим коннотациям, так как указывают на нарушение принципа вежливости).

Необходимо отметить, что значение отдельного слова или выражения включать в себя, как правило, несколько коннотативных компонентов, например, социально-лингвистический почти всегда сочетается с оценочным и экспрессивным. Поэтому многие слова и выражения, содержащие оценочный компонент, несут и социально-лингвистическую окраску «неприличия».

Итак, мы выяснили, что для трактовки языкового выражения как оскорбительного необходимо, чтобы оно содержало утверждение о нарушении лицом действующего законодательства или моральных принципов и имело негативную социально-лингвистическую коннотацию «неприличия».

Разберем основные разряды языковых единиц, использование которых можно отнести к оскорблениям.

Первый разряд образуют слова и словосочетания, в самом значении которых заключена негативная (бранная) оценка кого-либо как личности, с достаточно сильной негативной же экспрессией. Например: дурак, гадина, паскудный, сволочь, гаденыш, сброд, хамье, балбес, оболтус.

Ко второму разряду мы относим слова с яркой экспрессивной окраской, обозначающие действия или качества, свойства кого-либо или чего-либо, оцениваемые резко отрицательно (хапнуть, двурушничать, прикарманить, лямзить, тырить, крысятничать).

Третий разряд – это зоосемантические метафоры, содержащие, как правило, негативные оценки адресата речи и грубую экспрессию неодобрения, презрения, пренебрежения и т.п., например, быдло, кобель, кобыла, свинья, сука, сукин сын, свиное рыло, скотина.

Четвертый разряд – это номинации лица по его профессии, роду занятий, которые в переносных значениях приобретают резко негативную оценку, обычно сопровождаемую экспрессией неодобрения, презрения и т.п. например: Коновал – разговорное, пренебрежительное. О плохом, невежественном враче; Мясник – пренебрежительное. О жестоком, склонном убивать человеке; Палач – пренебрежительное. Жестокий мучитель, угнетатель; Чинуша – презрительное. Человек, который ведет свою работу равнодушно, без интереса, бюрократически; Живодер – бранное, жестокий человек; Политическая проститутка – презрительное. Беспринципный и продажный политик.

В этой связи разберем одно из обращений в суд по поводу оскорбления и защиты чести, достоинства и деловой репутации. Истец, одно из охранных предприятий города Перми, обратилось в суд после опубликования одной из местных газет статьи с резкой критикой работы этого предприятия. В частности, содержащееся в статье высказывание: «А вот «НАЗВАНИЕ ПРЕДПРИЯТИЯ» приковыляла уже только опосля, хотя и утверждает, что появилась якобы через три-четыре минуты после срабатывания сигнализации» – было расценено истцом как оскорбительное. Лингвистическая экспертиза показала, что, хотя в высказывании и содержатся разговорные и просторечные оценочные языковые элементы (приковылять – приблизиться хромая, с трудом, медленно и опосля – после), они не содержат информации о нарушении субъектом действующего законодательства и моральных норм и не входит в состав ни одной из групп оскорбительной лексики. В случае речь может идти только о клевете, то есть о соответствии или несоответствии этой информации действительности, то есть о выполнении или невыполнении фирмой своих обязанностей по договору. Анализ высказывания с этой точки зрения не входит в круг обязанностей лингвиста-эксперта.

Как показывает практика, в большинстве случаев суд отказывает в удовлетворении исков по поводу оскорбления, так как те оценочные высказывания, которые воспринимаются истцами как оскорбительные, с юридической точки зрения таковыми не являются.

ЛИТЕРАТУРА

Виноградов В.В. Русский язык: Грамматическое учение о слове, 2-е изд., М.,1972.

Вольф Е.М. Функциональная семантика оценки, М., 1985.

Ивин А.А. Основания логики оценок. М., 1964.

Понятия чести, достоинства и деловой репутации / Под ред. А.К. Симонова и М.В. Горбаневского. М, 2004.

Стернин И.А. Проблемы анализа структуры значения слова, Воронеж, 1979.

Е. И. Горошко