Документ №8 Из воспоминаний Шарля де Голля

(Извлечение)

По важнейшему вопросу - вопросу о дальнейшей судьбе Германии - моя точка зрения выработана. Прежде всего, я считаю, что было бы несправедливо и опасно пересматривать фактические границы, навязанные войной. Это означает, что линия по Одеру - Нейсе, отделяющая Германию от Польши, является окончательной границей, что не должны признаваться никакие старые претензии нa территорию Чехословакии, что новый аншлюс исключен в какой бы то ни было форме. Кроме того, за Германией ни под каким видом не может быть признано право на обладание атомным оружием и его изготовление — от чего, впрочем, она сама публично отказалась. С учетом всего перечисленного я считаю необходимым, чтобы Германия стала неотделимой составной частью организованного сотрудничества государств, сотрудничества, которое, по моему мнению, должно охватить весь наш континент. Таким образом, будет гарантирована безопасность всех народов от Атлантического океана до Урала, и будут созданы такие перемены в положении вещей, умонастроениях людей и международные сношениях, что у немецкого народа появится надежда объединить три составные части Германии. Пока же Федеративная республика должна играть существенную роль в Европейском экономическом сообществе и в случае необходимости в политическом концерте шести стран. Наконец, я намереваюсь действовать так, чтобы Франция создала тесную сеть предпочтительных связей с Германией, благодаря чему народы обеих стран смогут мало-помалу понять и оценить друг друга, что диктует им их инстинкт в моменты, когда они не растрачивают свои жизненные силы на взаимную борьбу.

Благодаря замечательному совпадению в тот момент, когда я вновь взял бразды правления в Париже, во главе боннского правительства уже давно стоял еще довольно долго продолжал оставаться Конрад Аденауэр, т. е. человек, наиболее способный из всех немцев вести свою страну по одной дороге и рядом с Францией и желавший этого сильнее других. Уроженец рейнской области, он был глубоко убежден, что галлы и германцы взаимно дополняют друг друга, что на этом основывалось когда-то существование Римской империи по обоим берегам Рейна, что именно из этого возникла слава франков и Карла Великого, что этим оправдывались вассальные отношения между королем Франции и принцами, его избиравшими, что это чувство заставило Германию вспыхнуть от искр Французской революции, вдохновляло Гете, Гейне, мадам де Сталь, Виктора Гюго и что, несмотря на отчаянные схватки между двумя народами, это чувство не переставало пробивать себе дорогу подспудно. Этот патриот, понимает, сколь высоки горы ненависти и недоверия между Германией и окружающими ее странами, воздвигнутые неистовым честолюбием Гитлера и страстной покорностью ему немецкого народа и его элиты, он знает, что среди этих стран только Франция может позволить срыть эти горы, если она открыто протянет руку своему исконному врагу. Этот политик, сумевший благодаря своей ловкости настойчивости до настоящего времени сохранить равновесие и прогресс Федеративной республики, маневрирует так, чтобы ни угроза с Востока, ни протекция Запада не нанесли ущерба хрупкому зданию государства, построенного на развалинах, и понимает, какова цена решительной поддержки новой Французской Республики как внутри Федеративной республики, так и за ее пределами.

Как только канцлер понял, что мое возвращение — отнюдь не эпизод, он отразил желание встретиться со мной. Я принял его в Коломбэ-ле-дез-Эглиз 4 и 15 сентября 1958 г. Действительно, мне казалось, что этой встрече следует придать отпечаток исключительности, что для исторического объяснения, которое будут вести от имени своих народов старый француз и очень старый немец, атмосфера семейного дома будет импонировать больше, чем декорации дворца. Поэтому моя жена, и я устроили канцлеру скромный прием в Ла Буассери. И вот я наедине с Конрадом Аденауэром. Прежде всего, он ставит вопрос о доверии. «Я прибыл к вам,— начал он,— потому что считаю вас человеком, способным направлять ход событий. Ваша личность и то, что вы уже сделали свое время на службе своей страны, наконец, условия, при которых вы снова пришли к власти, дают вам все возможности для этого. Наши народы в настоящее время впервые находятся в таком положении, которое позволяет им построить свои взаимоотношения на совершенно новой базе, на базе сердечного сотрудничества. В настоящее время отношения развиваются как раз в этом направлении. Вот пока все, что было сделано хорошего, определялось обстоятельствами, правда, весьма существенными, но в масштабе истории преходящими: разгромом — с немецкой стороны, усталостью — с французской. Теперь речь идет о том, чтобы выяснить, нельзя ли создать нечто более прочное и длительное. В зависимости оттого, что вы лично захотите и сделаете, Франция и Германия смогут или действительно вступить в согласие на продолжительное время, что даст гигантские преимущества обеим странам и всей Европе, или будут оставаться взаимно удаленными друг от друга и тем самым, на свое несчастье, обреченными на взаимную оппозицию. Если реальное сближение между нашими странами входит в ваши намерения, то позвольте вас заверить, что я полон решимости, работать над этим вместе с вами и что я также располагаю для этого определенными возможностями. Ведь я уже 11 лет нахожусь на посту канцлера и, несмотря на весьма преклонный возраст, полагаю, что еще некоторое время смогу выполнять эти функции. А доверие, которым я пользуюсь, и, с другой стороны, мое прошлое, тогда я относился к Гитлеру и его людям только с осуждением и презрением, в ответ, на что они расправились со мной и моими близкими, позволяют мне ориентировать в желательном направлении политику Германии. А вы? Куда намерены вы направить политику Франции?».

Я ответил канцлеру, что мы встретились с ним в моем доме именно потому, что, на мой взгляд, для Франции настало время начать проводить новую политику в отношении его страны. После страшных испытаний 1870, 1914 и 1939 гг., навязанных Франции германским честолюбием, она видит, что Германия побеждена, расчленена и вынуждена влачить жалкое международное существование, а это коренным образом меняет условия в отношениях между обеими странами по сравнению с прошлым. Нет сомнений в том, что французский народ не может предать забвению все, что он некогда выстрадал от своего зарейнского соседа, пренебрегать необходимыми мерами предосторожности на будущее. Впрочем, еще до окончания военных действий я полагал, что эти меры предосторожности должны быть нами приняты в материальном и территориальном плане. Но, учитывая, с одной стороны, размах всего свершенного с тех пор в Германии и создавшееся в связи с этим ее новое положение, а с другой — изменение настроения умов в Федеративной республике благодаря деятельности правительства Конрада Аденауэра, наконец, первостепенный интерес, который представляет дело объединения Европы, требующее, прежде всего сотрудничества между Парижем и Бонном, я полагаю, что стоит попытаться опрокинуть ход истории, примирить оба наших народа и объединить их усилия и способности.

Высказав это, друг другу, Аденауэр и я стали рассматривать, как добиться этого практически. Мы легко пришли к согласию относительно принципа, что не следует совмещать политику двух самостоятельных стран, как это пытались сделать теоретики Европейского объединения угля и стали, Евратома и Европейского оборонительного сообщества, а наоборот, признать, что положение обеих стран весьма различно, и строить дальнейшие отношения, исходя из этой реальности. По мнению канцлера, униженная и находящаяся в тяжелом положения Германия может рискнуть попросить Францию помочь ей восстановить доверие и уважение внешнего мира, что вернет ей ее место в международных отношениях, способствовать обеспечению безопасности страны перед лицом советской угрозы, особенно в том, что касается угрозы, нависшей над Берлином, наконец, признать ее право на воссоединение. Я заметил на это канцлеру, что перед лицом такого количества просьб у Франции нет нужды просить помощи Германии ни в том, что касается единства и безопасности, ни в том, что касается ранга мировой державы, тогда как она, Франция, безусловно, может способствовать возрождения своего исконного врага. И Франция сделает это – и с каким достоинством! – во имя согласия, которое надо установить между двумя народами, так же, как во имя равновесия, единства и мира в Европе. Но для того чтобы оказываемая ею поддержка была оправданной, Франция рассчитывает на то, что немецкая сторона выполнит некоторые условия. Эти условия заключаются в следующем: принятие существующих государственных границ, проявление доброй воли во взаимоотношениях с Востоком, полный отказ от атомного вооружения, терпение во всех испытаниях, связанных с объединением Германии.

Я должен сказать, что по всем этим вопросам прагматизм канцлера позволяет ему присоединиться к моей точке зрения. Как бы ни был он предан своей стране, канцлер не намеревается сделать главной целью своей современной политики вопрос о пересмотре границ, отлично зная, что постановка этой вопроса приведет только к удвоению тревоги и ярости у русских и поляков, а на Западе вызовет тягостное осуждение. Как бы безгранична ни была ненависть канцлера к коммунистическому строю и каков бы ни был его страх перед империализмом Москвы, он отнюдь не исключал возможности модуса вивенди. «Уже в 1955 г.,— заметил он мне,— я отправился с официальным визитом в Кремль, и тогда я был первым из всех глав государств или глав правительств западных держав, сделавшим это после войны». Он категорически отрицает наличие у Германии намерения иметь атомное оружие и объясняет, какие угрозы в противном случае возникли бы для мира. Хотя он желает всей душой, чтобы настал день, когда снова возникнет единое германское государство и будет положен конец тоталитарному угнетению, которое коммунисты с помощью Советов навязывают «зоне», как он называет эту территорию, мне кажется, что в голове этого католика с берегов Рейна, вождя партия традиционных демократов, засела ноль, что Федеративная республика столкнется с некоторыми неудобствами, Ели сразу поглотит протестантский, социалистический и прусский комплекс порванных территорий. Во всяком случае, он согласен с тем, что, хотя речь идет о цели, от которой Германия не откажется никогда, следует воздержаться от установления конкретных сроков ее осуществления.

Мы долго обсуждали проблемы Европы. Для Аденауэра, как и для меня, и речи не может быть о том, чтобы стремиться к ликвидации наших народов, с государствами, с их законами, путем слияния их в некую безродную конструкцию, хотя он и признает, что из мифа интеграции сумел извлечь для Германии солидные преимущества и что поэтому благодарен французским проповедникам этой идеи Жану Монне и Роберу Шуману за их подарки. Но, будучи канцлером побежденной, разделенной и находящейся в опасности Германии, Аденауэр, естественно, склоняется к идее объединения только Западной Европы, которое обеспечит его стране, наряду с равноправием, большое влияние значительную поддержку перед лицом Востока Европы и благодаря самому факту своего существования будет способствовать сохранению присутствия Соединенных Штатов в Европе и их гарантий Федеративной Германии. Аденауэр буквально цепляется за эти гарантии, ибо, говорит он, «обеспечивая немецкому народу безопасность и место в хорошем обществе, эти гарантии тем самым отвлекают его от навязчивой идеи изоляции и восхваления силы — а ведь именно это в свое время толкнуло немецкий народ, на его беду, в объятия Гитлера».

Я указываю Аденауэру, что Франция с точки зрения своих собственных национальных интересов не нуждается – и в этом ее коренное отличие от Германии — в объединении только стран Западной Европы, поскольку она не тратила во время войны ни своей репутации, ни своих территорий. Поэтому Франция предусматривает экономическое, а если будет возможно, то и политичecкoe сближение всех европейских государств, ибо цель, к которой она стремится, - это всеобщий прогресс и умиротворение. В ожидании этого и при условии, что ее самостоятельности не будет причинено ущерба, она попытается начать осуществление Римского договора, и намеревается, помимо этого, предложить шести странам регулярно согласовывать все возникающие политические вопросы международного характера. Что касается Европейского экономического сообщества, то трудности появятся по мере обсуждения сельскохозяйственных вопросов, решение которых необходимо для Франции, и при обсуждении кандидатуры Великобритании, которую Франция считает должным отклонять до сих пор, пока в политическом и экономическом отношении Великобритания будет продолжать оставаться тем, чем она является сейчас. По этим двум вопросам французское правительство рассчитывает на согласие германского правительства, без чего подлинный союз «Шестерки» не может быть осуществлен. Лично я, — заявил мне канцлер,— отлично понимаю ваши соображения. Но в основном в Германии относятся отрицательно к идее общего сельскохозяйственного рынка и хотят, чтобы просьба Англии была удовлетворена. Однако, поскольку для меня нет ничего важнее, чем добиться успеха в создании союза шести стран, обещаю действовать так, чтобы обе проблемы, о которых вы только что говорили, не помешали нам достичь договоренности. Что же касается идеи проводить между партнерами регулярные обсуждения политических вопросов, то я заранее полностью присоединяюсь к ней».

По вопросу об Атлантическом пакте я заверил моего собеседника, что мы, Французы, считаем естественным, чтобы Германия была его полноправным членом. Да и как может быть иначе? В эпоху атомного оружия и пока Советы угрожают Германии, совершенно очевидно, что Германии необходимо покровительство Соединенных Штатов. Но и в этом отношении, как и в других, Франция находится в иных условиях. Поэтому, продолжая в принципе принадлежать союзу, предусмотренному Вашингтонским договором на случай агрессии, Франция намерена когда-нибудь выйти из системы НАТО, тем более что она сама скоро станет обладать ядерным оружием, на которое не может распространяться принцип интеграции. Чтобы обеспечить моей стране жизнеспособность в будущем, превыше всего ей необходима политическая независимость, соответствующая ее положениям и целям. Теперь и канцлер услышал мои доводы. «Французский народ, — сказал я ему,— привык на протяжении веков быть мастодонтом Европы, и это чувство проистекало из величия Франции и тем самым из ее ответственности; оно позволяло французскому народу сохранять свое единство, несмотря на то, что по своей природе он был извечно, еще со времен галлов, склонен к расколам и несбыточным мечтам. И вот события, я хочу сказать, спасение Франции после войны, сила ее институтов, глубокие изменения в мире, дают Франции возможность снова обрести ту международную роль, без которой французский народ утратит интерес к самому себе и будет обречен на распад. Впрочем, я думаю, что в случае исчезновения Франции с карты мира все народы, в том числе и немецкий, в конечном счете, многое бы утратили, ничего не приобретя. Поэтому все, что подталкивает мою страну к отказу от ее роли, является для нее наихудшей опасностью и представляет серьезный риск для других». «Я тоже так считаю,— ответил мне Аденауэр,— и всем сердцем радуюсь возрождению мировой роли Франции. Но позвольте мне напомнить, что немецкий народ, хотя его демоны отличаются от демонов французского народа, равным образом ощущает потребность в собственном достоинстве. После встречи и разговора с вами я верю, что вы поможете немецкому народу обрести свое достоинство». В заключение наших переговоров мы приняли решение приложить усилия к тому, чтобы наши страны не ограничивались сотрудничеством в международных организациях, где стирается лицо каждой страны, а установили бы между собой прямые и преференциальные отношения во всех областях. Мы решили поддерживать в дальнейшем тесный личный контакт.

26 ноября 1958 г. я вместе с Мишелем Дебре и Морисом Кув де Мюрвилем отправился в Бад-Крейцнах к Аденауэру с ответным визитом. Рядом с ним находился его заместитель, динамичный Людвиг Эрхард, который, воспользовавшись предпринимательским духом патроната, конструктивным сотрудничеством профсоюзов и кредитами по плану Маршалла, восстановил средства производства и руководил в этот момент великим экономическим подъемом своей страны. Тут же присутствовал и Генрих фон Брентано, министр иностранных дел, убежденный, как и канцлер в том, что согласие с Францией должно стать отныне абсолютным принципом политики Германии. Во время этой встречи оба правительства уточнили условия сотрудничества, соответственно тому, что был намечено в Коломбэ-ле-дез-Эглиз. В частности, они договорились о том, что следует прекратить переговоры с Ричардом Моудлингом, пытавшимся в самом начале утопить сообщество шести стран в более широкой зоне свободного обмена с участием Великобритании и в дальнейшем всех стран Запада. Одновременно мы воспользовались случаем заверить немцев, испытывавших в то время сильную тревогу, что французы будут решительно противиться изменению статуса Берлина, которое как раз в этот момент был готов навязать Никита Хрущев.

До середины 1962 г. Конрад Аденауэр и я обменялись примерно 40 письмами. Мы встречались 15 раз, чаще всего в Париже, Марли, Рамбуйе или же в Баден-Бадене и Бонне. Мы провели в беседах более 100 часов — то наедине друг с другом, то вместе с нашими министрами, то в обществе наших семей.

Затем, поскольку я намеревался торжественно освятить новые отношения между двумя нациями, столь долгое время являвшимися врагами, я пригласил канцлера прибыть в Париж с официальным визитом. Уже в июне 1961 г. президент Федеративной республики Генрих Любке посетил Париж с государственным визитом, но без всякой помпы. И вот в июле 1962 г. на площадях и улицах нашей столицы перед народом появился сам глава немецкого правительства. Оказанный ему прием, особенно со стороны толп народа, свидетельствовал об уважении, которым он пользуется, а также о доверии, с которым относится наш народ к проводимой им политике примирения и сотрудничества. После приема в Париже состоялся внушительный военный парад в лагере Мурмелон. Там генерал де Голль под знаменами встретил канцлера Конрада Аденауэра. Оба в машине командования объехали части танковой дивизии французской армии и танковой дивизии западногерманской армии, продемонстрировавших высокий класс. Затем в сопровождении министров и видных деятелей обеих стран мы присутствовали при парадном марше обеих дивизий, в то время как над полем пролетали военно-воздушные подразделения обеих армий. Поездка закончилась Реймсе, городе, ставшем символом наших древних традиций, но служившем также и местом многочисленных столкновений между исконными врагами, начиная c древних набегов германцев и кончая сражениями на Марне. В соборе, еще не полностью восстановленном, первый француз и первый немец объединили свои молитвы, чтобы по обе стороны Рейна дружба навсегда вытеснила несчастья войны.

Позднее, вплоть до смерти моего выдающегося друга, наши отношения развивались столь же ритмично и были отмечены той же сердечностью. В общем все, что было сказано, написано или сделано нами, служило развитию и приспособлению к происходящим событиям согласия доброй воли, достигнутого в 1958 г. Конечно, по мере изменения обстановки появлялись разногласия. Но мы всегда преодолевали их. Благодаря мне и Аденауэру отношения между Францией и Германией установились на такой основе и в такой атмосфере, которых раньше ваша история не знала.

Такое сотрудничество двух бывших врагов было обязательным условием объединения Европы, но отнюдь не достаточным. Правда, если судить по речам, звучавшим со всех сторон, и статьям на эту тему, объединения нашего континента будет легко достигнуть, ибо все этого хотят. Но дело принимает совсем иной оборот, как только оно касается реальных вещей: потребностей, интересов, предрассудков. В то время как напрасные переговоры с англичанами показывают рождающемуся сообществу, что одних благих намерений не достаточно для примирения непримиримого, «шестерка» констатировала, что уже в области экономики подгонка положения в каждой стране под общий стандарт чревата трудностями, которые невозможно разрешить только в рамках заключенных на тот счет соглашений. Все также убедились, что так называемые «исполнительные органы», поставленные во главе общих организмов под влиянием иллюзий интеграции, которые бурно расцвели накануне моего возвращения к власти, становятся беспомощными, едва возникает необходимость принимать решение и навязывать его исполнение, что лишь правительства способны к подобным действиям и что даже они в состоянии осуществлять их только после надлежащих переговоров между министрами или послами.

Голль Ш. де Мемуары надежд. Обновление. 1958-1962 гг. Европа

// Новая и новейшая история. 1994. № 4-5.