3.5. Корнелиус Касториадис

В философии Касториадиса, одного из ведущих теоретиков группы «Социализм или варварство», понятиям индивидуальной и социальной автономии принадлежит центральное место. Фактически Касториадис разделяет все исторически существовавшие общества на гетерономные и автономные (например, древнегреческий полис, итальянские города-государства эпохи Ренессанса, с известными оговорками западноевропейские общества Нового Времени и т.п.), и борьба за осуществление проекта автономии – лейтмотив его философии истории. Выдвижение Касториадисом на первый план ценности автономии тем более замечательно, что оно осуществляется в то время, когда постмодернистскими мыслителями провозглашается «децентрация субъекта», «смерть автора», «смерть субъекта».

В своей основополагающей работе «Воображаемое установление общества» (1975 г.) Касториадис пытался определить содержание и обосновать ценность личностной автономии опираясь на фрейдовскую трехчастную модель психических инстанций: «Если автономия находится в центре задач и путей революционного проекта, то необходимо уточнить и разъяснить содержание этого термина. Мы попытаемся сделать это сначала там, где это кажется наиболее легким делом - в отношении индивида, чтобы затем перейти в план, наиболее нас интересующий, - в план коллектива. Мы попытаемся понять, чем является достигший автономии индивид, с одной стороны, и автономное, не подвергающееся отчуждению общество, с другой. Девизом психоанализа Фрейд предлагал считать следующие слова: «Где было Оно, должно возникнуть Я». «Я» в данном случае, в первом приближении, означает сознательное как таковое. «Оно» - источник и область влечений («инстинктов») - должно быть воспринято в этом контексте как представитель бессознательного в самом широком смысле слова. «Я», как сознание и воля, должно занять место неосознанных темных сил, которые доминируют «во мне», действуют за меня, «действуют мной», как говорил Г. Гроддек». Вопрос о правильном понимании автономии, по Касториадису, сводится к правильной интерпретации этого фрейдовского девиза⁴⁵. Должны ли «Я» субъекта для достижения автономии просто-напросто прибегнуть к подавлению, репрессии, «умерщвлению» Оно? Касториадис пишет, что инстинктивные силы в Оно есть «не просто и не столько… чистые импульсы, либидо или влечение к смерти. Это бесконечная, фантасмагорическая и фантастическая алхимия, это силы бессознательного созидания и подавления, бессознательные «сверх-Я» и «Я». Сказанное требует разъяснения. То, что «Я» должно занять место «Оно», не означает ни уничтожения влечений, ни устранения или поглощения бессознательного. Речь идет о том, чтобы занять их место в качестве принимающей решения инстанции. Автономией можно было бы назвать власть сознательного над бессознательным». И далее: «Если автономию, принцип самоуправления мы противопоставляем гетерономии, законодательству и управлению со стороны другого, то точно так же автономия может быть противопоставлена власти бессознательного - закону, исходящему от другого, навязанному мне другим. В каком смысле можно сказать, что власть бессознательного - это закон некоего другого? О каком другом идет речь? Речь идет о другом в буквальном смысле, не о неизвестном мне «другом я», но о другом во мне. Как сказал Жак Лакан, «Бессознательное - это дискурс Другого». В значительной мере оно представляет собой хранилище целей, желаний, требований, ожиданий родителей и воспитателей - то есть значений, которые вбирает в себя индивид с момента своего зачатия».

Итак, автономия по Касториадису заключается в преодолении того состояния, которое выражено классической сентенцией Фрейда: «Сознание не является хозяином в собственном доме». Достижение автономии достигается не репрессией Оно^46,47, а выстраиванием нового отношения Я и Оно, «просветление» сознанием бессознательного, освобождение Я от слепого подчинения власти неосознаваемых мотивов, внушенных мне мнений, стереотипов, установок и т.п. Здесь Касториадис вовсе не осуществляет то, от чего предостерегал И. Берлин, а именно разделение «человека в целом» на его самость, «подлинное Я», центр/ядро личности, являющуюся в потенции субъектом автономии, и все остальные случайные «наслоения», мешающие увидеть лик и услышать голос «подлинного Я», а то и говорящие вместо него. Речь идет не об «обявлении войны» бессознательному со стороны сознания, а о придании их отношениям нового качества, такого «просветления» бессознательного, которое позволит «Я» «присвоить» его содержание и сказать: «да, это мои желания». Касториадис пишет: «Автономия сводится в таком случае к следующему: мой дискурс начинает занимать место дискурса Другого, чуждого мне дискурса, находящегося во мне, имеющего власть надо мной и через меня говорящего. Такая позиция тотчас указывает нам на социальное измерение проблемы. (Не столь важно, что Другой, о котором идет речь, - близкий и родной человек; в результате ряда очевидных переходов родительская пара в конце концов отсылает нас ко всему обществу и его истории). Но каков этот дискурс Другого - не в смысле его происхождения, а в смысле его качества? И до какой степени он может быть вытеснен? Существенной характеристикой дискурса Другого - с той точки зрения, которая нас здесь интересует, - является его отношение к воображаемому. Находясь под властью этого дискурса, субъект начинает принимать себя за того, кем он в действительности не является (кем он, по крайней мере, не является для самого себя). Соответственно, преображаются и все окружающие, и мир в целом. Субъект не может высказать себя сам, посредством него говорит кто-то другой, и следовательно, он существует как часть мира другого... Субъект находится во власти воображаемого, переживаемого как нечто более реальное, чем само реальное, и именно поэтому реальное как таковое им не осознается. На уровне индивида сущность гетерономии - или отчуждения, в широком смысле этого слова, - заключается в том, что индивид оказывается во власти приобретшего самостоятельность воображения, присвоившего себе право определять для субъекта как реальность, так и его желания».

Итак, достижение индивидуальной автономии заключается в том, чтобы «там, где функционировало бессознательное, где звучал дающий ему пищу дискурс Другого, должно возникнуть «Я». Это означает, что мой дискурс должен занять место дискурса Другого. Но что значит «мой дискурс»? Какой дискурс можно назвать моим? Мой дискурс отрицает дискурс Другого - не обязательно все его содержание, но именно постольку, поскольку он есть дискурс Другого. Другими словами, проникая одновременно и в основания, и в смысл этого дискурса, он отрицает или утверждает его со знанием дела, привнося свой смысл в то, что рождается как истина субъекта - моя собственная истина»⁴⁸. Далее, индивидуальую автономию не следует понимать ни как некое достигнутое раз и навсегда состояние, ни как «недостижимый ориентир», кантовскую «регулятивную идею»: «Отнюдь не желая делать из максимы Фрейда простую регулятивную идею, определенную через соотношение с невозможным, - то есть еще одну мистификацию, - мы тем не менее придаем ей несколько иной смысл. Мы должны понять ее не как состояние завершенности, а как ситуацию активного действия, не как описание идеальной личности, которой могло бы стать «Я» - раз и навсегда очищенное от всего чуждого, ведущее исключительно свой собственный дискурс и не подвластное фантомам, - а как описание личности реальной, не останавливающей свое движение на достигнутом, не ограничивающей себя дискурсом Другого, способной разглядеть в фантомах их сущность и не позволяющей им тяготеть над собой - если только это не соответствует ее желаниям. Это не простое «стремление к ...», это определенная ситуация, имеющая конкретные характеристики, показывающие ее глубочайшее различие с состоянием гетерономии. Эти характеристики заключаются не в знании, добытом раз и навсегда, а в других отношениях между сознательным и бессознательным, между ясным разумом и функцией воображения <...> Насколько мало в данном случае это касается власти сознания в узком смысле слова, доказывает тот факт, что мы можем дополнить слова Фрейда обратной формулой: Где есть «Я», должно возникнуть «Оно». Желания, влечения - идет ли речь об Эросе или Танатосе - это тоже «я», и их нужно привести не к осознанию, а к выражению и воплощению. Автономный субъект умеет основывать свои действия на заключении «это верно», «это мое желание».

Касториадис изобличает всю несостоятельность новоевропейского рационалистического представления о субъекте автономии как своего рода «чистом разуме»: «Именно потому что традиционная философия представляет собой нарциссизм сознания, очарованного своими обнаженными формами, она забывает данную конкретную структуру субъекта и отдает его во власть Другого, во власть телесности. Поскольку она видит свое основание в чистой свободе фиктивного субъекта, она осуждена рассматривать отчуждение действительного субъекта как неразрешимую проблему. Точно так же, стремясь найти свое основание в исчерпывающем рационализме, она постоянно сталкивается с неустранимой реальностью иррационального. Таким образом, в конце концов традиционная философия превращается в иррациональное, приводящее к отчуждению предприятие - тем более иррациональное, что она без конца ищет, углубляет, очищает условия своей рациональности; и приводящее к тем большему отчуждению, чем упорнее она утверждает свою голую свободу, в то время как последняя одновременно и бесспорна, и тщетна. Субъект, о котором здесь идет речь, - не абстрактный момент философской субъективности; это действительный субъект, сущность которого от начала и до конца пропитана миром и другими. «Я» автономии - отнюдь не абсолютное «Я-сам», не монада, постоянно чистящая и полирующая свою внешне-внутреннюю поверхность в желании устранить всякую нечистоту, привнесенную контактом с другими. Это активная и обладающая ясным сознанием инстанция, постоянно реорганизующая свои различные содержания с опорой на сами эти содержания, творящая мир с помощью подручных средств и в зависимости от потребностей и идей, в которых одновременно присутствует как то, что она получила извне готовым, так и то, что создала сама».

Важное значение для проблемы личностной автономии имеет замечание Касториадиса относительно реификации социальных институтов (и культурных норм): «Однажды установленный институт начинает автономизироваться, обретает инертность и свою собственную логику. В своем развитии и в результатах своего воздействия на общество он выходит за пределы своей функции, своих целей и «смысла своего бытия». Очевидно и обратное: то, что представляется «вначале» как единство институтов на службе общества, оборачивается служением общества институтам». В этом смысле опасность для личностной автономии представляют почти все концепции коммунитаризма, мультикультурализма⁴⁹, выставляющие фактическое существование определенной культуры или института в качестве доказательства их ценности и права на существование. В ситуации, когда ценностью и правами наделяется культура, а не индивид, последний становится лишь пассивным элементом социальной системы, функция которого состоит в воспроизводстве её биологического субстрата и слепом реплицировании традиции. Индивид становится средством, обладающим лишь инструментальной ценностью «материальным носителем», использующимся для трансляции культурной информации.