Документ №35. Шарль Фурье. Открытие всеобщих законов движения (1808)

<Но какой густой мрак

окутывает еще природу>.

Вольтер

ВВЕДЕНИЕ

В начале, как и в конце этого произведения, я привлекаю внимание к истине, совершенно новой для людей периода цивилизации: она состоит в том, что теория четырех движений - социального, животного, органического и материального - была единственным исследованием, которое должен был иметь в виду разум. Это - исследование всеобщей системы природы; это - проблема, которую Бог ставит на разрешение перед всеми планетами; и их обитатели могут достигнуть счастья лишь после того, как они ее разрешат. 

Здесь я приглашаю читателя вспомнить, что я счел необходимым ознакомить его

с расчетами, которые подготовили мое открытие. Вследствие этого я собираюсь обсуждать предмет, который покажется совершенно лишенным отношения к судьбам,- земледельческую ассоциацию. Сам я, когда начинал размышлять об этом предмете, никогда не предполагал, чтобы столь скромный расчет мог привести к теории судеб; но, поскольку он стал ключом к этому, необходимо, чтобы я сказал о нем несколько пространно. 

II. О земледельческой ассоциации

Решение этой столь пренебрегаемой проблемы вело к решению всех политических проблем. Известно, что иногда достаточно самых малых средств, чтобы произвести самые большие дела: при помощи металлической иглы управляют молнией и ведут судно сквозь бурю и мрак; при помощи столь же простого средства можно положить предел всем общественным бедствиям; и в то время как строй цивилизации плавает в крови, чтоб утолить торговое соперничество, узнают, без сомнения, с интересом, что одно хозяйственное мероприятие покончит с ним навсегда без всякой борьбы и что морская держава, до сих пор столь страшная, будет повержена в абсолютное ничтожество благодаря действию земледельческой ассоциации. 

Эта идея на первый взгляд кажется гигантской и неосуществимой из-за препятствия, которое такому объединению противопоставляют страсти, препятствия тем более отпугивающего, что их невозможно понемногу преодолеть. Едва ли возможно объединить в земледельческое общество двадцать, тридцать, сорок человек или даже пятьдесят; нужно по крайней мере восемьсот, чтобы образовать ассоциацию природосообразную, или привлекательную. Я понимаю под этими словами общество, члены которого будут вовлечены в трудовую деятельность соревнованием, самолюбием и иными движущими силами, совместимыми с движущей силой выгоды: порядок, о котором идет речь, вызовет у нас страсть к земледелию, ныне столь отталкивающему, что им занимаются только по необходимости и из страха умереть от голода. 

Земледельческая ассоциация, если предположить, что она охватит около тысячи человек, представляет для хозяйства столь огромные благодеяния, что трудно объяснить беззаботность современных людей в этом отношении; существует же разряд ученых-экономистов, посвятивших себя специально расчетам усовершенствования хозяйства. Их пренебрежение исследованием метода ассоциации тем более непонятно, что они сами указали на некоторые выгоды, которые произошли бы от этого например, они признали, и всякий мог признать это, как и они, что триста семейств ассоциированных селян имели бы лишь один-единственный амбар, хорошо содержимый, вместо трехсот плохо устроенных амбаров; одну-единственную чановую вместо трех сотен чанов, содержимых большей частью с крайним незнанием дела; что у них было бы в разных случаях, а особенно летом, лишь три или четыре больших очага вместо трехсот; что они посылали бы в город только одну молочницу с бочкой молока на рессорной повозке, что' сберегло бы сотню полудней, потерянных сотней молочниц, которые таскают сотню кувшинов молока. Вот некоторые виды экономии, которые предвидели различные наблюдатели, но все же они не указали и двадцатой доли выгод, какие были бы порождены земледельческой ассоциацией.

Ее сочли невозможной, потому что не знали никакого способа образования ее; разве это основание для заключения, что его не откроют и что не следует искать его? Если примут во внимание, что она бы утроила [а зачастую удесятерила бы] доходы от всего хозяйства, не станут сомневаться в том, что Бог не имел в виду средства к ее установлению, потому что он должен был заняться прежде всего организацией хозяйственного механизма, который является стержнем человеческих обществ.

Люди, торопящиеся опровергать, выдвинут против этого немало возражений. <Как соединить в одном обществе семьи, одна из которых обладает 100 000 ливров, а у другой нет ни обола2? Как разобрать столько различных интересов, примирить столько противоречивых желаний? Как поглотить все эти проявления соперничества в плане согласованных интересов?> На это я отвечаю указанием на соблазн богатств и удовольствий: самая сильная страсть селян, как и горожан,- любовь к выигрышу. Когда они увидят, что социетарный кантон дает, при равных шансах, в три раза [в пять раз, в семь раз] больше дохода, чем кантон из бессвязных семейств, и обеспечивает всем членам ассоциации самые разнообразные наслаждения, они забудут все предметы своего соперничества и поспешат создать ассоциацию: она распространится без какого-либо закона на все области, ибо повсеместно люди страстно стремятся к богатству и удовольствиям.

В общем, эта теория земледельческой ассоциации, которая изменит судьбу рода человеческого, потворствует страстям, общим всем людям, она их соблазняет приманкой наживы и высоких наслаждений; в этом гарантия ее успеха у дикарей и варваров, как и у людей строя цивилизации, поскольку страсти повсеместно одни и те же.

Нет спешной необходимости ознакомить с этим новым порядком, которому я дам наименование прогрессивных серий, или серий групп, серий по страсти.

Я обозначаю этими словами объединение нескольких ассоциированных групп, которые отдаются различным отраслям одного и того же вида труда или одной и той же страсти.

Теория серий по страсти, или прогрессивных серий, не выдумана произвольно, как наши социальные теории. Распорядок этих серий во всем аналогичен распорядку математических рядов, всеми свойствами которых они обладают, как, например, равновесием соперничества между крайними группами и средними группами серии. 

Страсти, которые считали врагами согласия и против которых написали столько тысяч томов, которые скоро падут в небытие, страсти, говорю я, стремятся только к согласию, только к социальному единству, от которого мы считали их столь отдаленными; но они могут приходить к гармонии только по мере того, как они правильно развиваются в прогрессивных сериях, или сериях групп. Вне этого механизма страсти - это только сорвавшиеся с цепи тигры, непонятные загадки; это-то и побуждает философов говорить, что следовало бы подавлять их,- мнение вдвойне нелепое: потому что невозможно подавить страсти и потому что, если бы каждый их подавлял, состояние цивилизованности склонилось бы быстро к ущербу и пало бы обратно к состоянию кочевничества, при котором страсти были бы еще столь же зловредны, какими их можно видеть среди нас; ибо я верю в добродетели пастухов не больше, чем в добродетели их защитников.

Социетарный порядок, который придет на смену бессвязности строя цивилизации, не допускает ни умеренности, ни уравнительства, ничего предусматриваемого философами; он хочет страстей пылких и утонченных: как только ассоциация образована, страсти приходят к согласию тем легче, чем они живее и многочисленнее.

Дело не в том, что этот новый порядок должен был что-либо изменить в страстях; это не было бы возможно ни для Бога, ни для людей: но можно изменить ход страстей, не изменяя ничего в их природе. Так, например, если человек без состояния ненавидит брак, а ему предложат женщину с приданым в 100 000 ливров ренты, он с радостью согласится заключить этот союз, который накануне отталкивал его. Изменилась ли из-за этого его страсть? Нет, но его господствующая страсть - любовь к богатству - изменила свой ход: чтобы достичь своей цели, она взяла путь, который не нравился ей вчера; от этого по природе своей она не изменилась, она изменила лишь ход.

Следовательно, если я утверждаю, что при социетарном порядке люди возымеют вкусы, отличные от тех, какие у них сейчас, и что пребывание в деревне они будут предпочитать городской жизни, то вовсе не следует думать, что, изменив вкусы, они изменят и страсти; они всегда будут руководимы только любовью к богатствам и наслаждениям.

Я настаиваю на этом замечании, чтобы отклонить смехотворное возражение, которое порождают некоторые тупые умы; когда они слышат разговор об изменениях вкусов и привычек, которые произойдут при социетарном порядке, они сейчас же восклицают: <Вы, значит, измените страсти!> Нет, конечно, но им откроют новые возможности, которые обеспечат им в три-четыре раза большее развитие, чем то, какое они получают в бессвязном строе, в котором мы живем. Вот почему можно будет увидеть, как люди строя цивилизации будут охвачены отвращением к привычкам, которые им приятны сейчас, как привычка к жизни семейным хозяйством, когда они заметят, что в семейном быту дети заняты лишь тем, что ревут, ломают, ссорятся и отказываются от всякой работы, и что те же дети, будучи введены в прогрессивные серии, или серии групп, заняты там только производительным трудом, без всякого внешнего побуждения соперничают в соревновании, что они вполне по собственному своему желанию обучаются земледельческим работам, промышленному труду, наукам и искусствам; что они создают продукцию и дают доходы, в то же время полагая, что развлекаются. Когда отцы увидят этот новый порядок, они найдут, что их дети достойны обожания в сериях и отвратительны в бессвязных семьях. Когда они, далее, заметят, что в резиденции фаланги (таково наименование, которое я дал ассоциации, обрабатывающей кантон) держат столь чудесный стол, что за одну треть расходов, которых сто'ит питание в семье, в сериях находят обслуживание втрое более тонкое и более обильное, так что там можно питаться втрое лучше, расходуя на это втрое меньше, чем в семье, да еще избегать затруднений по приобретению продуктов и приготовлению; когда они увидят, наконец, что во взаимоотношениях серий никогда не терпят никакого обмана и что народ, столь лживый и столь грубый при строе цивилизации, в сериях становится сверкающим правдивостью и учтивостью, они проникнутся отвращением к этому семейному быту, к этим городам, к этой цивилизации, которые являются предметом их нынешней привязанности; они захотят ассоциироваться в фаланге серий и жить в ее здании. Изменятся ли они в отношении страстей оттого, что станут гнушаться привычек и вкусов, которые ныне им приятны? Нет, но их страсти изменят свой ход, отнюдь не изменив ни целенаправленности, ни природы своей. Поэтому вовсе не следует думать, что порядок прогрессивных серий, уже не будучи строем цивилизации, должен произвести хотя бы малейшее изменение в страстях: они были и останутся неизменными, производя разлад и бедность вне прогрессивных серий или же согласие и богатство в социетарном строе, который является нашим предназначением и образование которого в одном только кантоне вызовет самопроизвольное подражание во всей стране, благодаря одной лишь приманке огромных доходов и бесчисленных наслаждений, которые этот порядок обеспечивают всем людям, каково бы ни было различие их имущественного состояния.

Перехожу к результатам этого открытия в научном отношении.

III. О притяжении по страсти и о его отношениях

с определенными науками

Первой наукой, которую я открыл, была теория притяжения по страсти.

Когда я осознал, что прогрессивные серии обеспечивают полное развитие страстям людей обоего пола, разного возраста и различных классов; что при этом новом порядке станут приобретать тем больше силы и богатства, чем больше будут иметь страстей, я пришел отсюда к догадке, что если Бог предоставил столько влияния притяжению по страсти и столь мало разуму, его противнику, то это для того, чтобы повести нас к этому порядку прогрессивных серий, удовлетворяющему притяжение во всех отношениях. С тех пор я полагал, что притяжение, столь очерненное философами, было истолкователем видов Бога в отношении социального порядка, и я пришел к аналитическому и синтетическому исчислению притяжений и отталкиваний по страсти; они ведут во всех отношениях к земледельческой ассоциации. 

Люди легко верят тому, чего желают, и многие из читателей не будут дожидаться более пространного разъяснения, чтобы возыметь к этому открытию полное доверие. Желая поддержать их надежду и укрепить ее у тех, кто колебался бы, я особо настаиваю на легкости безотлагательного перехода рода человеческого к порядку согласованности. Эта легкость столь велика, что можно будет уже с нынешнего - 1808 - года видеть начало организации земного шара: если какой-нибудь государь захочет использовать в опытном кантоне одну из армий, которые континентальный мир оставляет в бездействии; если он назначит 20 000 человек на подготовительные работы в опытном кантоне, можно будет, пересаживая деревья вместе с их родной почвой (так, как это практикуется в Париже) и ограничиваясь кирпичными постройками, ускорить предприятие настолько, что к концу весны 1808 года первая фаланга прогрессивных серий вступит в действие, и хаос строя цивилизации, варварства и дикости тотчас же рассеется на всей земле, унося с собой единодушные проклятия всего рода человеческого. 

<Природа, - говорят философы, - окутана непроницаемой завесой, которую не смогут прорвать все вековые усилия> (Анахарсис1). Вот софизм, весьма удобный для невежества и самолюбия: люди любят уговаривать, что то, чего они не сумели, не сумеют и другие. 

Между тем социальный порядок, несмотря на несостоятельность таких вождей, делает еще некоторые успехи, как, например, уничтожение рабства; но какая медлительность в том, чтобы задумать и выполнить доброе дело! Минуло двадцать веков науки, прежде чем предложили малейшее смягчение участи рабов; значит, нужны тысячи лет, чтобы открыть нам глаза на истину, чтобы внушить нам акт справедливости! Наши науки, похваляющиеся любовью к народу, совершенно не ведают средств благоприятствовать ему; недаром попытки людей нового времени, направленные к освобождению негров, привели лишь к пролитию потоков крови, к ухудшению бедствий тех, кому хотели оказать услугу; и всё еще не знают методов освобождения, хотя возможность этого дела доказана самым фактом существования современных обычаев [из которых не умеют вывести теорию постепенного освобождения].

Итак, случайности, а не политическим и моральным наукам мы обязаны нашими слабыми успехами в области социального духа; но случайность заставляет нас приобретать каждое открытие ценой веков бурных опытов. 

Чтобы оценить ресурсы, которые порядок согласованности будет предоставлять для гурманства, следует знать, что он отнюдь не многолюден, как строй цивилизации. Войдем в некоторые подробности об этом.

Теория дает указание на 800 или 810 жителей в каждой фаланге, а средняя площадь кантона указывается в 3456 туаз2 диаметром. Эта территория превзойдет квадратное лье в отношении 87 к 63. Таким образом, порядок согласованности будет допускать едва 600 жителей на квадратное лье в 2500 туаз.

Между тем строй цивилизации скопляет в некоторых странах, как Вюртемберг, более 4000 жителей на квадратное лье, т. е. в семь раз больше надлежащего числа, а в областях среднего значения обычно находится 1200 жителей на лье, где должно было быть только 600.

Принимая во внимание телесную слабость людей строя цивилизации, можно было бы их оставлять до 800-900 на лье, но только временно и при условии постепенного сокращения до 600 по мере того, как земной шар будет становиться пригодным к обработке, а род человеческий будет набирать силы.

Надо будет, следовательно, разгружать цивилизованные области, которые переполнены народом и имеют часто свыше 800 жителей на квадратное лье, включая и жителей городов. Отток будет направляться не в смежные местности, как, например, из Франции в Испанию, но в различные пункты всех невозделанных стран. Их начнут разрезывать в шахматном порядке границами фаланг, которые пересекут Африку, Америку и Австралию с тем, чтобы просвещать страну и приобщать туземные орды.

Известные европейские страны, как Вюртемберг, эвакуируют более 3000 жителей с квадратного лье. Это будет большой выгодой для их государя, который будет иметь колониальную акцию, или право собственности в размере одной двенадцатой на невозделанные страны, какие будут освоены его эмигрантами. 

К счастью, земля обширна в соотношении с ее слабой населенностью: мы достигли еще только трети того числа, которое является подходящим для доведения земного шара до малого комплекта в два миллиарда; можно будет, следовательно, распространяться по желанию и жить просторно. Именно для того, чтобы уготовить нам это благосостояние, Бог ограничил нас столь малой численностью и скучил как пленников на некоторых территориях, которые мы оспариваем друг у друга, тогда как наибольшая часть земного шара остается невозделанной из-за опасения потерять колонии.

Впредь ничто не будет мешать тому, чтобы народы рассеивались, когда земля вся будет объединена под властью единого и неизменного правительства, которое сможет обеспечить каждому государю колониальное возмещение по странам, которые он населил избытком своих подданных.

Хотя порядок согласованности может допускать временно только 900, а впоследствии 600 жителей на квадратное лье, он приведет к тому, что это малое число жителей, сформированных в прогрессивные серии, будет собирать продукцию столь обильную, какую могло бы дать втрое большее количество бессвязных земледельцев на той же территории. 

При расчете на эти различные средства будем считать положительную продукцию порядка согласованности тройной; следует к этому добавить отрицательную продукцию, слагающуюся из избегнутых потерь. Теперь, когда я составляю перечень неисчислимых потерь, которые влечет за собой механизм строя цивилизации, станет понятно, что тройная продукция в положительном смысле окажется четырехкратной или пятикратной [при добавлении отрицательной продукции], благодаря избежанию огромных потерь, которые мы учиняем.

Поскольку урожаи строя согласованности будут неизменно выше возможностей местного и внешнего потребления, сверхизобилие станет периодическим бичом, как ныне недород, и даже расточая животным продукты питания человека, придется зачастую выбрасывать в море и сточные каналы массу продуктов, которые могли бы сейчас подаваться на лучшие столы. Ими будут жертвовать безо всякого сожаления, потому что будут знать, что это сверхизобилие необходимо для поддержания порядка согласованности, поскольку этот социальный порядок должен определить для своего населения численный предел, который установил бы обычную избыточность и оставление массы хороших продуктов. Например: если фаланга Воклюз1 соберет 50 000 дынь или арбузов, то из них около 10 000 будет назначено для ее потребления, 30 000 - на вывоз, а 10 000 низшего качества разделят между лошадьми, кошками и удобрением. 

Экономы заметят еще, что следовало бы увеличить народонаселение, чтобы потреблять это сверхизобилие. Но при порядке согласованности невозможно поднять численность жителей выше данного размера; если же превысить их число, то получилось бы так, что серии были бы затруднены в своих действиях: они впали бы в разлад, в стеснение вместо того, чтобы действовать в гармонии и по притяжению. Будет, следовательно, необходимо, чтобы народонаселение ограничивалось приблизительно размерами, указанными теорией, а отсюда будет получаться этот обычный избыток, который не сможет даже быть потреблен и животными. Коротко говоря, порядок согласованности обладает свойством давать всегда сверхизобилие, которое следует возвращать земле, подобно тому, как порядок бессвязности приносит постоянно недостаток, порождающий нищету.

Материальная сторона гастрономии строя согласованности. Какого качества будет этот избыток, который надо будет разделить между животными и удобрениями?

Решение этой задачи дает весьма странные разъяснения относительно грядущей судьбы народов. Поэтому я прошу особого внимания к последующим мелким подробностям; они поведут к поистине поразительным заключениям, и здесь-то можно будет получить представление о неизмеримости благосостояния, которое Бог нам предназначил.

В прогрессивной серии все группы приобретают тем больше искусности, что их работы сильно разделены и каждый член берет на себя только ту работу, в которой он намерен отличаться. Главы серий, побуждаемые соперничеством к изучению дела, вносят в работу знания первоклассного ученого. Подначальные привносят восторженный порыв, который смеется над любым препятствием, и истинный фанатизм, чтобы поддержать честь серии против кантонов, с ней соперничающих. В пылу действия они выполняют то, что кажется невозможным для человека, подобно французским гренадерам, которые приступом взобрались на скалы Махона, а на следующий день не могли в хладнокровном состоянии вскарабкаться на утес, который они накануне взяли штурмом под огнем неприятеля. Таковы прогрессивные серии в своих работах: всякое препятствие падает перед обуревающим их неистовым чувством своего достоинства; они были бы раздражены словом невозможно, и самые ужасные работы, как переноска земли, для них - лишь самые пустячные игры. Если бы мы могли сегодня увидеть организованный кантон, увидеть, как с утренней зарей три десятка трудовых групп парадным маршем выходят из дворца фаланги, рассеиваясь по полям и мастерским, развевая свои знамена с кликами торжества и нетерпения, мы подумали бы, что это отряды неистовых, идущих предать соседние кантоны огню и мечу. Таковы будут богатыри, которые придут на смену нашим вялым наемным работникам и сумеют выращивать нектар и амброзию на такой почве, которая дает лишь тернии и плевелы слабым рукам людей строя цивилизации.