Проблема служения науке

Текст

(1)Архимед жил так невообразимо давно, что память о нем, словно древняя галера, плывущая по океану времени, обросла ракушками вымыслов и легенд; и, наверное, легенд этих стало больше, чем правды.

(2)3лые языки говорили, что Архимед мало думает о своем бытии, увлеченный различными вычислениями: он якобы забывал о пище, готов был чертить везде: в пыли, пепле, на песке, даже на собственном теле. (3)В ванне его вдруг осенила мысль о выталкивающей силе, действующей на погруженное в воду тело, и, забыв обо всем, голый, бе­жал он по улицам Сиракуз с победным кличем: «Эврика!» («Я нашел!») (4)Его мало заботит людская молва и суд по­томков — увы, подчас чересчур мало. (б)Некоторые озаре­ния свои он даже не считает нужным записывать, и мы ни­когда не узнаем, как удавалось ему извлекать квадратные корни из очень больших чисел до появления правила извле­чения корней.

(б)Труды Архимеда в астрономии, геометрии, механике велики и многочисленны, но в нем неистребимо жили страсть к изобретательству, к материальному воплощению найденных теоретических закономерностей. (7)Архимед — редчайшее в науке сочетание высокого теоретика с виртуо­зом-инженером. (8)И сегодня нельзя без восхищения и удивления читать дошедшие до нас строки Плутарха, рас­сказывающие об осаде Сиракуз римлянами. (9)Десятки сконструированных Архимедом катапульт всех «калибров» метали каменья в корабли захватчиков, на их головы не­слись тучи копий и дротиков из метательных машин. (Ю)Хитроумные журавле подобные механизмы поднимали своими клювами людей и сбрасывали их с высоты. (11}Были машины, способные даже корабли поднять над водой за нос,

247

чтобы затем низвергнуть их в пучину. (12)Архимед победил. (13)Плутарх утверждал, что Архимед «один был душой обо­роны, приводил все в движение и управлял защитой». (14)Он совершил высочайший научный и гражданский под­виг, этот «Главный Конструктор» древних Сиракуз.

(15)«Архимед был настолько горд наукой... — писал Плутарх, — что именно о тех своих открытиях, благодаря которым он приобрел славу... он не оставил ни одного сочи­нения».

(16)Факт остается фактом: Древний Рим так и не узнал всех секретов Архимедовых машин. (17)Цицерон сказал о нем так: «...Этот сицилиец обладал гением, которого, каза­лось бы, человеческая природа не может достигнуть».

...(18)Он был так поглощен работой в тот день, когда предательство открыло ворота римлянам, что не заметил, что город уже занят ими. (19)Когда посыльный римский во­ин прибыл к нему и потребовал, чтобы он немедленно явил­ся к их полководцу, Архимед поморщился, лениво, как от надоедливой мухи, отмахнулся от него и, не поднимая глаз от чертежа, пробурчал:

— (20)Не мешай, я вычисляю.

(21)Солдат выхватил меч и убил его.

(22)Но осталось имя Архимеда. (23)И через века всегда будут слышать потомки его радостный, гордый возглас, бое­вой клич науки, пароль каждого, кто ищет: (24)«Эврика!»

(«Я нашел!»)

(По Я. Голованову)

Сочинение

Вероятно, нет ни одного образованного человека, кото­рый ни разу не слышал бы знаменитую фразу Архимеда: «Эврика! Я нашел!» Конечно, и я не раз слышала это из­вестнейшее изречение ученого древнего мира. Но при каких обстоятельствах были сказаны эти слова, какова судьба Ар­химеда, в чем его гражданский подвиг? Над такими вопро-

248

сами я задумалась впервые, познакомившись с текстом Я. Голованова.

Автор обращается к очень сложной проблеме служения человека науке. Я. Голованов рассказывает историю о том, как поглощен был Архимед научными изысканиями. По мнению автора текста, «Архимед — редчайшее явление в науке», так как он сочетал в себе высокого теоретика и вир­туозного инженера-практика. Благодаря его научному и гражданскому подвигу удалось отстоять древний город Си­ракузы во время осады его римлянами. Ученый был погло­щен работой и тогда, когда «предательство открыло ворота римлянам». За отказ явиться к полководцу врагов великий ученый был убит мечом.

Точка зрения Я. Голованова на поставленную проблему состоит в том, что служение науке требует от человека ве­личайшего самопожертвования, самозабвения. Благодаря этим качествам ученый не только может проявить себя в научных исканиях, но и явить потомкам пример высочай­шего гражданского подвига.

Можно привести множество примеров, подтверждающих высказанную автором точку зрения. Обратимся к литературе. В 1960 году был завершен роман Владимира Дудинцева «Бе­лые одежды». Это произведение — социально-философский рассказ о жизни и работе ученых-биологов. Основан на ре­альном преследовании «народным академиком» Лысенко, пытавшимся использовать послевоенные трудности государ­ства для достижения личной власти с помощью репрессий в отношении лучших ученых-генетиков. Восхищение читателя вызывают ученые, ценой своей жизни доказавшие справед­ливость «классического» подхода к генетике: Иван Ильич Стригалев, академик Посошков, Елена Туманова. Безусловно, эти люди являют собой замечательные примеры самопожерт­вования во имя науки, истины и справедливости.

Россия и до XX века знала немало примеров беззаветного служения науке. Безусловно, нельзя не вспомнить имя Ми­хаила Васильевича Ломоносова.

249

М.В. Ломоносов — личность удивительная по силе своего дарования и по универсализму этого дарования. Энциклопе­дический характер его образованности, включающей знание европейских языков, латыни и греческого, знакомство с ми­ровой литературой и античным наследием, необычайная на­читанность в церковнославянской книжности и естественно­научных трудах, делает его причастным практически ко всем сферам культуры того времени. Автор анализируемого текста Я. Голованов посвятил М.В. Ломоносову повесть «Факты и мифы», в которой он горячо, вдохновенно говорит о том, что великий мыслитель всю свою жизнь работал на пределе, просиживал за книгами не часы — сутки, голодал, недосыпал. Был окружен не только сподвижниками, но и завистниками, лжецами, трусами. Но, несмотря ни на что, служил науке. Это ли не пример подлинного самопожертво­вания!

Сказанное позволяет утверждать, что ученые — это лю­ди, способные на истинное самоотречение, духовный и гра­жданский подвиг. Такими подвижниками держится и дви­жется наука.

Проблема миропонимания в искусстве

Текст

(1)Давно замечено, что полная неграмотность нравствен­но выше полуграмотности. (2)Это касается и интеллигенции. (З)Полуграмотная интеллигенция искажает и уродует язык.

(4)Я задумался об этом в связи с наступающим хамством. (б)Небольшой пример. (б)Насколько я помню из литерату­ры, в конце восемнадцатого и начале девятнадцатого века слово «дерзость» имело отрицательный смысл. (7)Говорили: «Повар надерзил. Пришлось отправить его на конюшню».

250

(8)Уже у Даля, конечно, в связи с развитием живого языка, это слово имеет два практически противоположных смысла: (9)«Дерзость — необычайная смелость. (Ю)Дерзость

— необычайная наглость и грубость».

(11)С начала двадцатого века положительный смысл это­го слова в сущности становится единственным. (12)Чем больше хамство побеждало в жизни, тем более красивым это слово выглядело в литературе. (13)И уже невозможно ему вернуть первоначальный смысл. (14)Иногда люди, не заме­чая комического эффекта, противопоставляют это слово первоначальному смыслу. (15)«Наглец, но какой дерзкий»,

— говорится иногда не без восхищения.

(16)Таким образом, слово «дерзость» — небольшая фило­логическая победа большого хамства...

(17)Я скажу такую вещь: существует жалкий предрассу­док, что, садясь писать, надо писать честно. (18)Если мы са­димся писать с мыслью писать честно, мы поздно задума­лись о честности: поезд уже ушел.

(19)Я думаю, что для писателя, как, видимо, для всякого художника, первым главнейшим актом творчества является сама его жизнь. (20)Таким образом, писатель, садясь пи­сать, только дописывает уже написанное его жизнью. (21)Написанное его личной жизнью уже определило сюжет и героя в первом акте его творчества. (22)Далыпе можно только дописывать.

(23)Писатель не только, как и всякий человек, создает в своей голове образ своего миропонимания, но неизменно вос­производит его на бумаге. (24)Ничего другого он воспроизве­сти не может. (25)Все другое — ходули или чужая черниль­ница. (26)Это сразу видно, и мы говорим — это не художник.

(27)Поэтому настоящий художник интуитивно, а потом и сознательно строит свое миропонимание как волю к добру, как бесконечный процесс самоочищения и очищения окру­жающей среды. (28)И это есть наращивание этического па­фоса, заработанное собственной жизнью. И другого источ­ника энергии у писателя просто нет.

251

(29)Виктор Шкловский где-то писал, что обыкновенный человек просто физически не смог бы за всю свою жизнь столько раз переписать «Войну и мир». (ЗО)Конечно, не смог бы, потому что у обыкновенного человека не было такого первого грандиозного акта творчества, как жизнь Толстого, породившая эту энергию.

(31)Живому человеку свойственно ошибаться, споты­каться. (32)Естественно, это же свойственно и писателю. (ЗЗ)Может ли жизнь писателя, которая в первом акте самой жизни прошла, как ошибка и заблуждение, стать предметом изображения во втором акте творчества на бумаге?

(34)Может, но только в том случае, если второй акт есть

покаянное описание этого заблуждения. (Зб)Искренность

покаяния и порождает энергию вдохновения.

(По Ф. Искандеру)