Сочинение

Мы живем в свободной, прежде всего, от коммунистиче­ской идеологии стране, поэтому нам трудно представить се­бе, как можно было миллионам думать, говорить, писать одинаково. А ведь действительно так было: любое отклоне­ние от «линии партии» признавалось вольнодумством и жестоко наказывалось. Даже в определении понятий нельзя было отклоняться от общепринятой нормы, и именно об этом говорится в тексте Г. Смирнова. Автор поднимает про­блему не формулировки термина, а отношения к свободе мысли и слова. Замученные «классическим определением типического по Маленкову», одноклассники рассказчика могли только иронизировать, тогда как Юрий Карпухин пошел дальше: свой протест против партийной идеологии он выражал не только на обложке табеля, он не ограничивал «определением терминов партийными идеологами» свой ум, а мыслил глубже, шире, свободнее. Он рисковал, и, может быть, поэтому в финале говорится о том, что дальнейшая судьба Карпухина не ясна.

С автором данного текста не могу не согласиться, тем бо­лее что в нашей литературе найдется немало примеров того, как человек, выражая свое мнение, шел в разрез с идеоло­гией партии и за это дорого платил, но от своей позиции никогда не отказывался. Как показало время, истинное ис­кусство не то, которое писалось по заказу и правилам, а то, которое шло от сердца. Так было не только с Мастером — героем романа М.А. Булгакова «Мастер и Маргарита», но и с самим автором. Его тоже не печатали, запрещали, лишали возможности свободно думать и творить, но Булгаков не сдавался, ибо сам был Мастером. Поэтому у нас есть «Мас-

74

тер и Маргарита», «Белая гвардия», «Собачье сердце». Кстати, в последнем произведении профессор Преображен­ский тоже дает не совсем официальное, но очень точное оп­ределение: «Разруха не в клозетах, а в головах».

Описанное в тексте общество без права на отклонение от официальной точки зрения на все, даже на термины, напом­нило мне роман Е. Замятина «Мы». Рыжеволосая 1-330, при­гласив инженера Д-503 в Древний Дом, говорит ему о том, что энтропия — блаженный покой — это смерть, нужна ре­волюция. Д-503 отстаивает идеологию Благодетеля: «Наша революция была последней!» Однако 1-330 удалось нарушить покой прежде всего инженера Д-503, и он уже понимает, что «бесконечности нет! Все конечно, все просто, все вычислимо». И пусть этот роман — утопия, но он должен пробудить в на­шем сознании мысль о том, что не всегда и не во всем надо соглашаться с официальной точкой зрения.

Таким образом, становится понятно, что нельзя следо­вать только за четко сформулированными классическими определениями, надо иметь свое видение на мир, вещи, по­нятия, особенно если это касается философских терминов. Нельзя впадать в энтропию, нужно «бороться и искать, най­ти и не сдаваться», как говорили герои романа В. Каверина «Два капитана».

Проблема мироощущения человека, прошедшего войну

Текст

(1)Нам было тогда по двадцать лет и по сорок одновре­менно.

(2)Мы мечтали вернуться в тот довоенный мир, где солн­це казалось нам праздничным солнцем, встающим на земле

75

каждый день по своей закономерности; трава была травой, предназначенной для того, чтобы расти, быть зеленой; фо­нари — для того, чтобы освещать сухой апрельский тротуар, вечернюю толпу гуляющих, в которой идешь и ты, восемна­дцатилетний, загорелый, сильный...

(3)3а долгие четыре года войны, чувствуя у своего плеча огненное дыхание смерти, молча проходя мимо свежих бу­горков с надписями химическим карандашом на дощечках, мы не утратили в себе прежний мир юности, но мы повзрос­лели на двадцать лет и, казалось, прожили их так подробно, так насыщенно, что этих лет хватило бы на жизнь двум по­колениям.

(4)Мы узнали, что мир и прочен, и зыбок. (5)Мы узнали, что солнце может не взойти утром, потому что его блеск, его тепло способна уничтожить бомбежка, когда горизонт тонет в черно-багровой завесе дыма. (б)Порой мы ненавидели солнце — оно обещало летную погоду и, значит, косяки пи­кирующих на траншею «юнкерсов». (7)Солнце могло беспо­щадно обнажать своим светом недавнюю картину боя: раз­вороченные прямым попаданием орудия, тела убитых, которых ты минуту назад называл по имени.

(8)Кто мог представить, что когда-нибудь увидит в белых ромашках, этих символах любви, капли крови своего друга, убитого автоматной очередью?

(9)Война была жестокой и грубой школой. (Ю)Мы сидели не за партами, а в мерзлых окопах, и перед нами были не конспекты, а бронебойные снаряды и пулеметные гашетки.

(П)Война уже стала историей. (12)Но так ли это?

(13)Для меня ясно одно: главные участники истории — это Люди и Время. (14)Не забывать Время — это значит не забывать Людей, не забывать Людей — это значит не забы­вать Время. (15)Количество дивизий, участвовавших в том или ином сражении, со скрупулезной точностью подсчитают историки. (16)Но они не смогут подслушать разговор в око­пе перед танковой атакой, увидеть страдание и слезы в гла­зах восемнадцатилетней девушки-санинструктора, умираю-

76

щей в полутьме полуразрушенного блиндажа, вокруг кото­рого гудят прорвавшиеся немецкие танки, ощутить треск пулеметной очереди, убивающей жизнь.

(17)В нашей крови пульсируют потоки тех людей, что жили в Истории.

(18)Наша память — это душевный и жизненный опыт,

оплаченный дорогой ценой.

(Ю. Бондарев)