Влияние перевода на японский язык в период мейдзи
Период Мейдзи, был, пожалуй, одни из двух крупнейших периодов, когда перевод оказывал влияние на японский язык, но в отличие от первого периода китайских заимствований VI-XII веков, период Мейдзи был ограничен всего лишь половиной столетия.
С открытием страны в 1868 году был взят курс на развитие капитализма и на освоение европейской культуры. За несколько десятилетий японское общество коренным образом изменилось.
Эти процессы не могли не повлиять и на область языка. Прежние литературные языки, особенно камбун, оказались непригодными для новой ситуации. Нужен был новый, единый и общепонятный язык. Подобные процессы происходили во многих странах: например, переход от латыни к «вульгарным» языкам в Европе, от церковнославянского языка к русскому литературному в России, от вэньяня к путун-хуа в Китае. Особенностью Японии было, однако, то, что этот процесс был пройден очень быстро, менее чем за половину столетия.
На первом этапе отказались от камбуна: он перестал использоваться в официальной документации, а к концу XIX в., после японо-китайской войны 1894–1895 гг. значительно сократилось его преподавание. Именно тогда традиционное обучение китайской учености окончательно ушло в прошлое. Санада Харуко отмечает, что влияние камбуна, проявлявшееся в употреблении канго, еще заметно у писателей, родившихся в 60-е гг. XIX в. (Нацумэ Сосэки, Мори Огай), но исчезает у следующего поколения писателей (Сига Наоя, Акутагава Рюносукэ), уже свободно им не владевших. Обучение камбуну в средней школе сохранилось до наших дней, но им в лучшем случае владеют лишь пассивно, новые тексты не создаются.
Сфера употребления бунго в начале периода Мэйдзи даже расширилась, поскольку на нем стали писать деловые документы, а введение всеобщей системы школьного обучения сделало его общим достоянием. Однако к середине 80-х гг. XIX в. пришло осознание необходимости нового литературного языка на разговорной основе. Борьба за такой язык, по функции сходный с уже сложившимися к тому времени европейскими национальными языками, шла и сверху, и снизу. Писатели и языковеды с 80-х гг. XIX в. активно выступали за 言文一致 (гэмбун итти), то есть за единство разговорного и письменного языка, деятели этого движения создали образцы художественной прозы на новом языке. Но и японская власть к концу века осознала важность данной проблемы. При Министерстве просвещения был в 1902 г. сформирован Совет по изучению японского языка (国語調査委員会 кокуго тё:са иинкай), к деятельности которого были привлечены видные лингвисты, в частности, Уэда Кадзутоси (1867–1937), учившийся в Европе и ориентировавшийся на западный опыт. Новый литературный язык на разговорной основе в противоположность бунго получил наименование 口語 ко:го (буквально устный язык). Первая нормативная грамматика этого языка появилась в 1916 г.
Этот язык постепенно охватил все культурные сферы. Довольно быстро на него перешли художественная проза и появившаяся во второй половине XIX в. пресса, а уже в ХХ в. – радио. Гораздо сложнее шел переход на него в сфере науки, в поэзии. Устойчивее всего прежний литературный язык (бунго) оставался в сфере деловой письменности. Всю первую половину ХХ в. бунго «долго и нераздельно властвовал в официальной и деловой сфере, где все писалось по его нормам, начиная с текста закона и кончая квитанцией о приеме белья в прачечную». Лишь после 1945 г. и здесь началось использование современного литературного языка.
Вероятно, было много причин для отказа от камбуна, урезание сферы применения и постепенный отказ от бунго, слияние разговорного языка с языком письменным. Одной из причин можно считать и влияние перевода, прямое и опосредованное. Как говорилось выше, реставрация Мейдзи привела к открытию Японии, повышению интереса ко всему новому, японское правительство привлекало специалистов со всего мира, для создания новой страны, способной интегрироваться в мировое сообщество, требовались переводчики способные обслуживать эти интересы, начиналось культурное взаимодействие со многими нациями. С другой стороны, интерес был не только со стороны других стран по отношению к Японии, но наблюдался и интерес японской общественности к западной культуре. К тому периоду относятся первые японские переводы английских произведений, таких как «Self-Help» написанное Сэмюэлем Смайзом и «Ernest Maltravers» за авторством Эдварда Бьюльвэ-Литтона названное «A Spring Tale of Blossoms and Willows». Также многие знаменитые японские писатели тех времён обучались за границей и после осуществляли переводы, в основном с английского на японский. Один из выдающихся писателей того периода Мори Огай (森 鷗外, 1862- 1922) был писателем и переводчиком, который учился и работал в Германии с 1884 по 1889 года. Он перевёл многие работы, в основном немецких авторов. Не менее известным писателем был Нацумэ Сосэки (夏目 漱石, 1867-1916), который был одним из первых японцев, учившихся за границей, в Лондоне, по возвращении в Японию он стал профессором английской литературы в Токийском Университете. Были и те, кто начал изучать иностранные языки в Японии, так к примеру Футабатэй Симэй (1864–1909) - писатель, переводчик (настоящее имя - Хасэгава Тацуноскэ) изучал русский язык на русском отделении Токийского института иностранных языков. Футабатэй был убежден, что литература - самое действенное средство для сближения людей и народов. Он придавал столь большое значение ознакомлению русских читателей с художественными произведениями новых японских писателей. Сохранилась рукопись его неопубликованного перевода на русский язык рассказа известного писателя Куникида Доппо "Мясо и картошка" (1901). Ему также принадлежат переводы на японский язык сочинений Н. Гоголя, Н. Добролюбова, М. Горького. В 1888 г. вышли два рассказа Тургенева в переводе Футабатэя Симэя - "Свидание" и "Три встречи". Для японской литературы новаторскими были не только произведения, но и их переводы. В 1896 г. Футабатэй перевел "Асю" под названием "Неразделенная любовь".
Таким образом наблюдался интерес к иностранной литературе со стороны японцев, в результате же изучения иностранных языков и переводов на японский, многие писатели решали вопрос стилистической передачи текста, так как в странах Европы и в России, уже сложились национальные языки, которые не умели таких отличий от разговорного языка как бунго и японский разговорный язык, писателям приходилось решать переводческую проблему передачи стиля, что неминуемо приводило их к мысли о новом японском литературном языке, который был бы ближе к языку разговорному и был бы более доступным широким массам. Также знакомство с европейской литературой привело к формированию новых жанров в японской литературе и её последующее развитие.
Также к эпохе Мейдзи относятся множественные переводы библии и священных писаний. Старейший из дошедших до нас библейских переводов относится к 1837 (попал в Японию не ранее 1859): прусским миссионером К.Ф.А.Гуцлаффом были переведены некоторые новозаветные книги. Интенсивная работа по переводу Священного Писания на японский язык начинается лишь с последней трети 19 в. Первый полный перевод Библии был выполнен усилиями американского пресвитерианского миссионера Дж. К.Хепберна и его европейских и японских сотрудников: в 1874–1880 был подготовлен перевод Нового Завета, к 1888 – Ветхого Завета. В 1910–1917 была опубликована Библия, в которую вошел пересмотренный текст Нового Завета и текст Ветхого Завета 1888 года; это издание оставалось наиболее авторитетным до середины 20 в.
В 1867 к переводу Библии на японский язык приступил основатель православной миссии в Японии иеромонах (впоследствии митрополит) Николай (Касаткин). В 1901 был издан перевод Нового Завета; митр. Николаем были переведены также наиболее важные фрагменты Ветхого Завета. Здесь стоит отметить различие в иерархии жанров Европы и Японии. В России, как и в Европе, самыми престижными текстами сначала считались религиозные, потом художественные, а язык официальных документов всегда рассматривался как не очень «высокий», даже если исходил из высших сфер. В Японии же в иерархии жанров выше всего стоял язык официальных текстов, прежде всего, исходивших от императора. Показательно, что их писали на самом престижном из использовавшихся языков. Веками их писали на камбуне, который ценился выше, чем бунго, а после отмены камбуна — на бунго. При переводе же библии, по переводческой традиции запада, с сохранением стилей, библия должна была бы писаться на камбуне, на высоком литературном языке, однако она бы, вероятно, стала труднопонимаема для простой паствы, а главной задачей богословов, было донести смысл и суть библии до японцев, поэтому было логичней применять более простой и понятный язык. Вероятно, всё это так же способствовало пересмотру японских взглядов касательно роли камбуна, бунго и касательно нового литературного языка.