Часть 3. Художник м.А. Врубель

Михаил Александрович Врубель (1856-1910) – русский живописец.

Гениальный русский художник Михаил Александрович Врубель родился в Омске в семье строевого офицера. Предки со стороны отца были выходцами из прусской Польши («врубель» по-польски – воробей).

Мать Врубеля умерла, когда мальчику было три года. Когда Врубелю исполнилось семь лет, его отец женился во второй раз. Мачеха художника, была пианисткой, и её занятия музыкой способствовали духовному развитию маленького Врубеля. По воспоминаниям старшей сестры: «элементы живописи, музыки и театра стали с ранних лет его жизненной стихией».

«В детстве был кумиром всех девочек, много было мягкости и нежности, что-то женственное» (П.К. Суздалев).

Рисовать Врубель начал рано. В восемь лет посещал рисовальные классы Общества поощрения художников. «У него была феноменальная память, в особенности визуальная» (П.К. Суздалев). Девятилетний Врубель, по воспоминаниям сестры, после двух посещений саратовской церкви, в которую была помещена копия «Страшного суда» Микеланджело, «наизусть воспроизвёл её во всех характерных подробностях».

Врубель получил прекрасное образование. В 18 лет он окончил Ришельевскую Классическую гимназию с золотой медалью.

По сохранившимся врубелевским письмам гимназического периода вырисовывается довольно отчётливый образ: типичный отличник, отчасти – в меру, приличную естественному юношескому кокетству, пижон, общительный, начитанный, с многообразными музыкально-театрально-литературными интересами, щеголяющий иностранными словечками и комичными галлицизмами, играющий красотами эпистолярного слога не столько от избытка литературной фантазии, сколько от желания быть забавным в скучном жанре родственной переписки.

«По окончании гимназии начинает меняться характер. Сделался задумчив, застывает, стоя на одном месте, впадает в оцепенение. По-видимому начинают выделяться шизоидные черты. Иногда обычная вдумчивость сменяется ажиатацией. Тогда острая жажда впечатлений. Пьёт алкогольные напитки, иногда помногу… Друзей и врагов удивляет своим талантом. Совершенно исключительная память» (М.И. Цубина).

«За его сосредоточенность, замкнутость и склонность к размышлению его называли в шутку молчуном и философом» (П.К. Суздалев).

После окончания гимназии поступил на юридический факультет Петербургского университета. Подрабатывал репетиторством. Обаятельный, эрудированный, он был незаменим во всевозможных домашних театрах и живых картинах. Чужие люди брали Мишу в Европу, одевали его. Он говорил сестре: «Я не только не горд, я почти подл в денежных отношениях».

Окончив с грехом пополам университет и промучившись год в канцелярии военно-судного управления, Врубель вдруг круто поменял жизнь: поступил в Академию художеств (1880 год, 24 года). Учился у проф. П. П. Чистякова – всеобщего учителя (Репин, Суриков, Поленов, Серов, Васнецов и др.). В Академии Врубель работает много и серьёзно. «Ты представить себе не можешь – пишет он сестре, – до чего я погружён всем своим существом в искусство: просто никакая посторонняя искусству мысль или желание не укладываются, не прививаются». Рисует по 12-14 часов в день. «Я до того был занят работою, что чуть не вошел в Академии в пословицу. Если не работал, то думал о работе <…>, что заставило меня окончательно забыть всё постороннее» (из автобиографии Врубеля).

В 1884 году (28 лет) Врубель был приглашён расписывать иконостас Кирилловской церкви в Киев по рекомендации Чистякова, который сказал: «Он мой лучший ученик, более талантливого я не знаю».

Художник Л. Ковальский рассказывал, как он впервые встретился с Врубелем вскоре после прибытия Врубеля в Киев. «Я расположился писать этюд на высоком холме с видом на Днепр и дальние луга. Тишина вечера, полное отсутствие кого бы то ни было, только кроме ласточек, которые кружились и щебетали в воздухе. Я в спокойствии созерцания изображал, как умел, свой 30-верстный пейзаж, но тихие шаги, а потом устремленный взгляд заставил меня повернуться. Зрелище было более чем необыкновенное: на фоне примитивных холмов Кирилловского за моей спиной стоял белокурый, почти белый блондин, молодой, с очень характерной головой, маленькие усики тоже почти белые. Невысокого роста, очень пропорционального сложения, одет... вот это-то в то время и могло меня более всего поразить... весь в черный бархатный костюм, в чулках, коротких панталонах и штиблетах. Так в Киеве никто не одевался, и это-то и произвело на меня должное впечатление. В общем, это был молодой венецианец с картины Тинторетто или Тициана, но это я узнал много лет спустя, когда был в Венеции. Теперь же на фоне кирилловских холмов и колоссального купола синевы киевского неба появление этой контрастной, со светлыми волосами, одетой в черный бархат фигуры было более чем непонятным анахронизмом. Незнакомец наклонился ближе, посмотрел пристально и серьезным тоном, как будто вещь неизвестно какой важности, сказал: «А где же у вас первый план? Это вот, эти копны сена? Да ведь до них несколько верст! Так нельзя писать, это вы делаете вздор – изучать природу надо начинать от листка, от деталей, а не брать, как вы, всякую всячину и пичкать на ничтожном клочке – это какая-то энциклопедия, а не живопись. Вы не сердитесь, я это потому сказал, что вижу вашу ошибку». Посмотрел еще немного и исчез; я даже не обернулся посмотреть, я был пришиблен обидными словами, которых мне показалось очень много в его замечании, но меня все-таки занимало, что он так искренно и серьезно говорил о моей работе, на которую я смотрел как на вещь, не стоящую внимания, – меня приучили к этому в школе, там серьезно никто не смотрел ни на свою, ни на чужую работу».

Реставрацией древних церквей и фресок руководил Андриян Прахов, который вскоре заметил, что лик на иконе Богоматери очень напоминает образ его жены. Лучистые глаза Эмили Львовны смотрели со всех стен. Кого бы ни писал Врубель – архангела или великомученика, куда больше заботясь об изяществе, чем о скорбности ликов, все они выходили на одно лицо. Врубель старался поразить воображение Эмили: мог придти на званый вечер, нарочно выпачкав нос краской. Дальше букетов, многозначительных взглядов и вздохов Врубель не шёл – может от природной застенчивости, а скорее из неловкости перед своим благодетелем – Праховым. Михаил слагал сонеты, дарил акварели и рисовал любимую. Прахов предупредил, что «восхищение» его супругой «компрометирует её», а «портретное сходство в иконописи неуместно», и, в конце концов, изгнал Врубеля из своего дома, оплатив поездку в Венецию, якобы для изучения техники мозаики, где Врубель пробыл год.

«В то время, когда Врубель жил в Киеве, он довольно часто страдал приступами сильнейшей мигрени. Случалось, что приходил к нам днём или вечером как будто совершенно здоровый, а через несколько минут менялся в лице и просил дать ему таз с горячей водой, в который погружал кисти обеих рук. В таких случаях ставили специально для него самовар, он сам наливал из него воду в таз, и почти не дожидаясь, когда остынет, опускал в неё руки, прося подливать из крана, чтобы вода была горячее. Потом принимал огромную дозу фенацетина. Обычно после этой лечебной процедуры его укладывали на диван в гостиной, где оставляли одного спокойно лежать до обеда, если приходил днём» (Н.А. Прахов).

«… переутомился на кирилловских работах и поэтому последующие три года "были рядом колебаний и попыток"» (из автобиографии Врубеля).

«Отличался обидной нерешительностью. Неровный и неуравновешанный характер, всё больше пристращался к вину. Пил он как-то не так, как все, не любил общества» (М.И. Копшицер).

Когда Врубель вернулся в Киев, то его к Праховым больше не звали. Вот тогда-то отставленному иконописцу и пришёл дерзкий замысел Демона. Черты у нового героя остались прежними. Но вместо ангельской чистоты Врубель теперь писал на этом лице грубую чувственность и лукавство.

Пытался бороться. Отправил серию акварельных эскизов росписи в комиссию по строительству Владимирского собора. Врубель писал следующее: «Я старался сделать иллюзию Христа наивозможно прекрасною. Я хочу, чтобы всё тело его лучилось, чтобы всё оно сверкало, как один огромный бриллиант жизни». Но ему ответили, что «эскизы, выполненные с большим искусством, расходятся с православным иконографическим каноном» (из автобиографии Врубеля).

Художнику не удалось осуществить свои замыслы в стенных росписях. Его участие в убранстве собора ограничилось созданием причудливых орнаментов, но и этой работе Врубель отдается с увлечением, проявляя неистощимое богатство фантазии. По высказыванию Нестерова, Врубель, «совершенно бескорыстный невинный отсутствующий с нашей планеты, витал в своих видениях грезах, а эти грезы, посещая его, не оставались его гостями долго, уступая свое место новым мечтам, новым образам, еще невиданным, нежданным, негаданным, прекрасным видениям жизни и фантазии чудесного художника "нездешних стран"».

Конец надеждам! Перед Врубелем встал призрак долговой ямы. Новых серьёзных заказов не предвиделось, а если и случались, Михаил Александрович не умел этим воспользоваться.

«Врубель был открытым и лёгким в общении человеком и весь состоял из парадоксов. Но, несмотря на лёгкое богемное существование, он очень серьёзно относился к своему творчеству, и в то же время при всём серьёзном и ревнивом отношении к своему творчеству в процессе работы, он легко расставался с картинами тогда, когда они были уже готовы» (Н.А. Прахов).

Однажды утром к Врубелю заглянул Васнецов. Врубель спал на порванном диване, а рядом на мольберте стояла удивительная картина: «Христос в Гефсиманском саду». «Шедевр!» – понял Васнецов и побежал за собирателем живописи Терещенко. Тот согласился купить картину за 300 рублей – редкая удача! Но когда Терещенко зашёл на другое утро за картиной, на полотне вместо Христа красовалась рыжая циркачка. Художник объяснил: «Вчера ходил в цирк. Захотелось написать, а холст купить не на что».

«Профессор Иванов, хорошо осведомлённый о киевском периоде жизни Врубеля пишет следующее: «…последний год его пребывания в Киеве был плодотворным и важным по новым его достижениям в искусстве. Но, как и прежде, одновременно с расцветом творческих сил и как будто оттого ещё напряжённее и ярче проявлялось в нём тогда влечение к вину и чувственному разгулу, которое он в шутку называл "своим гомеризмом"»» (Н.А. Прахов).

Отец Врубеля решил вернуть Михаила домой, одел, обул, дал денег, но через месяц Врубель сбежал. До Киева денег не хватило, остался в Москве. Поселился в тесной мастерской с Коровиным.

Коровин о 30-летнем Врубеле вспоминал: «Небольшого роста, худой, с лицом человека, на котором нет простоты (черт) народа, сдержанный, как бы спокойный. Хорошо причёсанный, тщательно бритый, с тонкими крепкими руками. За завтраком я обратил внимание, что Врубель красиво держится и красиво ест. "Это жокей", – подумал я. "Вы хорошо ездите верхом? – (неожиданно спросил) он, – Я езжу как жокей". Я испугался: он как будто понял мои мысли. "Что это у Вас на груди белые большие полосы, как шрамы?" "Да, это шрамы. Я резал себя ножом. <…> Поймете ли Вы, – сказал Врубель – Я любил женщину, она меня не любила – даже любила, но многое лишало её пониманию меня. Я страдал в невозможности объяснить ей это лишающее. Я страдал, но когда резал себя, страдания уменьшались"».

Коровин вспоминал следующее: «Изящество Михаил ценил превыше всего. Если пачкались манжеты, он шёл покупать новую рубашку, не печалясь, что остался без обеда. Задолжал прачке, дворнику, но по утрам умывался духами, выливая в таз по целому флакону. Отдавал свои картины за гроши, чтобы купить лишний цилиндр, галстук, пару белых перчаток и чёрных гамаш». Васнецов и Коровин, глядя на него, шептались: «Европеец, гонористый парень, не то, что мы с тобой, утюги!». Собственной нищеты Врубель словно не замечал. Писал родным: «У меня прекрасная комната». Увидев эту «прекрасную комнату», отец ужаснулся: «вся меблировка – два табурета и кровать. Ни одеяла, ни тёплого пальто. Может быть в закладе. В кармане всего пять копеек. Больно, горько до слёз мне было всё это видеть. Ведь столько блестящих надежд! Ведь уже 30. И что же?»

«Был человеком увлекающимся и в своих увлечениях терявший меру… Неуравновешенностью Врубель отличался почти всегда. Он то с необычайным напряжением работал, поражая быстротой и неутомимостью, то впадал в прострацию, целыми неделями ничего не делал… А позднее, в Москве, периоды депрессии становятся частыми» (Н.М. Тарабукин).

В 1889 году, когда положение сделалось совсем безысходным, вмешалась сама судьба в лице Саввы Мамонтова, хотя ни самого художника, ни его живописи меценат не понимал и не любил. Сработало Саввино безошибочное чутьё на гениев. Он приютил Врубеля, и Михаил стал участником Мамонтовского кружка, руководил керамической мастерской в Абрамцеве, оформлял спектакли Московской частной оперы Мамонтова. Перемена жизни обновляет – Врубель ожил, как бы помолодел, многое его манило. Он возобновил прежние знакомства и завязал новые, оказался в среде талантливых художников, людей, которые его понимали. Отошли наваждения киевских лет. Сестре он писал: «Помнишь мои намеки на киевскую пассию – я ей изменил, хотя мне все еще дорого воспоминание». Но главным увлечением оставалась работа и работа. Теперь, в атмосфере соревнования и конкуренции, он работал более поспешно, более разбросанно; кое-что делал, по собственному признанию, из побуждения: «Так не дамся же!» «Но мания, что непременно скажу что-то новое, не оставляет меня». Главной темой его творчества становится тема Демона, в которой Врубель символически ставит «вечные» вопросы добра и зла, изображает свой идеал одинокого бунтаря, не приемлющего обыденность и несправедливость. Показывая первые наброски отцу, Врубель говорил, что Демон – дух «не столько злобный, сколько страдающий и скорбный, но при всём том дух властный… величавый». Отец художника, А.М. Врубель, в письме к дочери (А.А. Врубель) сообщает о сыне: «В разговорах обнаруживал неимоверное самомнение о себе – как о художнике, творце и вследствие этого – не допускал… никакой мерки, никакого сравнения его – художника с людьми обыкновенными»  «Демон (сидящий)» был закончен в 1890 году (34 года). Это было только началом врубелевской «демониады» – вскоре Михаил нарисовал иллюстрации к лермонтовскому «Демону». И тот же образ воплотил в глине, придав ему жуткую «настоящесть» (много позже, в 1928 году скульптурную голову демона разобьёт в Русском музее некий душевнобольной).

В Петербурге стали поговаривать об одержимости художника дьяволом и… скупать его работы. Так Врубель вошёл в моду. Рекой полились заказы: картины, оформление домов, мозаики, панно… Михаил Александрович до того воспрял духом, что даже задумал жениться (сначала на приятельнице Мамонтовых, потом на Елизавете Кончаловской, потом на Вере Саввишне Мамонтовой, но все три девицы отказали).

Врубель женился довольно поздно на одной из самых выдающихся русских певиц Надежде Ивановне Забеле. Роман с Надеждой Ивановной был обставлен всеми атрибутами романтической влюбленности. Н.И. Забела вспоминает: «На одной из репетиций <...> я во время перерыва (помню, стояла за кулисой) была поражена и даже несколько шокирована тем, что какой-то господин подбежал ко мне и, целуя мою руку, воскликнул: «Прелестный голос! Дайте скорее Вашу руку! Позвольте же поцеловать!» Стоявшая здесь Т.С. Любатович поспешила мне представить: «Наш художник Михаил Александрович Врубель», – и в сторону мне сказала: «Человек очень экспансивный, но вполне порядочный» <...>. Так чувствителен к звуку голоса Михаил Александрович был всегда. Он тогда еле мог разглядеть меня, – на сцене было темно; но звук голоса ему понравился». Выходит так, что Врубель сразу влюбился не столько в лицо, облик, сколько в образ, голос, в мечту, создание своего воображения. И только потом узнал как зовут чаровницу, что она молода и красива. На одну только оперу «Садко», где пела Забела, Врубель потом ходил девяносто раз. Писал сестре, что если Надежда Ивановна откажется выйти за него замуж, он покончит с собой. Она не отказала, хотя вся её семья восстала против этого брака: слава Врубеля была скандальной, заработки случайными, к тому же он много пил и безумно сорил деньгами. На свадьбу Михаил Александрович подарил невесте чудную брошь с опалом и бриллиантами вокруг.

Сестра его жены, впервые познакомившись с Врубелем, писала в дневнике: «Внешне это был небольшого роста и хрупкого сложения блондин, немного суетливый, экспансивный, большей частью общительный и приветливый, иногда раздражительный. В его характере коренилась какая-то вечная невзрослость, беспечная нерасчётливость, – человек мгновенных порывов, неожиданных поступков, внезапных причуд. Он показался мне слабым, такой маленький, мне стало его жалко, я мало верю в его будущность, мало у него сил».

Врубелю было сорок, Забеле – двадцать восемь, когда они поженились. Врубель участвовал в качестве оформителя спектакля «Демон», где пела Забела, и сочинил столь фантастические и непригодные на практике декорации, что сам чуть не погиб, когда декорация внезапно обрушилась. Зато причёска, костюм, грим, придуманные Врубелем для жены, были великолепны. Женившись, Врубель перестал тосковать о несбывшейся когда-то любви и на какое-то время сделался совершенно счастливым человеком. В один из счастливых московских дней Врубель получил телеграмму: отец при смерти. Михаил поехал прощаться, но переключиться на печальный лад не сумел: у постели умирающего всё шутил, заказывал к обеду шампанское и поднимал игривые тосты. Сестра упрекала его в чёрствости, каменном бесчувствии – тот объяснил, что не в силах спуститься с заоблачных высей творчества к будничной житейской прозе. «Мишенька, но ведь тем, кто бежит от реальности, она жестоко мстит» – грустно сказала сестра.

Счастливый период семейной жизни оказался недолгим. На шестом году семейной жизни, в 1901 году (Врубелю 46 лет), Надежда родила сына. У Саввочки была уродливая заячья губа. Для Врубеля, поклонника всего изящного, это был страшный удар! Он всё искал каких-то причин, шептал под нос: «Это я обрек наш род на вырождение. Моя вина». Но в чём та вина – не объяснял. Михаил Алек­сандрович вообще стал неразговорчив. И все чаще запирался в мастерской.

И, собственно, с этого момента начинается его срыв в острый психоз и безумие. И с этого же момента он снова писал Демона. Врубель начинает работать над своим «Демоном поверженным». Он стоял у мольберта по двадцать часов подряд. Написанное счищал, начинал заново, в нетерпении залеплял кус­ки непросохшей краски газетной бумагой и писал по ней... Самым трудным было поймать нужное выражение лица. Однаж­ды Врубель нашел то, что искал: в исступ­ленном, больном взгляде Демона читалось гордое и злобное нежелание смириться с поражением. Художник даже не сразу понял, что смотрит в зеркало.

Порой на Михаила Александровича накатывали присту­пы агрессии, и тогда он выходил на улицу. Однажды избил извозчика, потом капель­динера в театре, газетного репортера... Же­на писала: «Это что- то неимоверно странное, ужасное. В Ми­ше как будто бы парализована какая-то сторона его душевной жизни. Ни за один день нельзя ручаться, что он кончится бла­гополучно». Врубель теперь почти не ел, бросил умываться и бриться, не стал даже лечиться, когда началась лихорадка. Врачи считали, «что это – нервное». Что паци­енту надо поменьше работать и побольше спать. Только вот беда – спать-то Врубель как раз и не мог. Стоило задремать, как во сне ему являлся Демон и требовал немед­ленно становиться за мольберт... В одно из таких «посещений» Врубелю было велено назвать картину «Ikone», то есть «Икона». Но с таким названием на выставку не бра­ли – пришлось остановиться на «Демоне поверженном». Н.А. Прахов говорил, что художник придерживался сократовского толкования слова «демон»: «Он утверждал, что "Демона" не понимают, путают с дьяволом, тогда как по-гречески "демон" значит "душа". Следовательно, «Демон поверженный» – изображение души». Если вспомнить утверждение Врубеля, что отнять у человека возможность эстетического наслаждения  – «… ведь это лучшую частицу жизни у человека украсть!», то станет ясно, что «Демон поверженный» символически олицетворяет Душу художника, в широком смысле слова.

На выставке «Мир искусства» полотно вызвало сенсацию! Женственно-хрупкое, почти бесплотное и бесполое существо синеватого цвета, словно мертвая ощи­панная птица. Бенуа писал: "Каждое утро... публика могла видеть, как Врубель "дописывал" свою картину. Лицо становилось все страшнее и страшнее, мучительнее и мучительнее, его поза, его сложение имели в себе что-то пыточно-вывернутое".

Скоро наступила развязка: консили­ум во главе с профессором Бехтеревым порекомендовал поместить Врубеля в психиатрическую лечебницу. Михаил Александрович вышел оттуда через год – сломанный, выжженный изнутри, но все же почти выздоровевший. Он так надеял­ся, что все его несчастья позади!.. О Де­моне он больше не вспоминал – объя­вил, что отныне станет рисовать только жену и сына. За четыре сеанса портрет Саввочки был готов: на детском личике – взрослые, скорбные глаза, полные смертной муки.

Не прошло и месяца, как Саввочка умер: от обыкновенной простуды, кото­рая при переезде в плохо отапливаемом вагоне перешла в крупозное воспаление легких. В тот же день Врубель попросил жену «Под­бери мне какую-нибудь лечебницу, не то я вам наделаю ещё каких-нибудь бед».

За семь последующих лет Врубель сме­нил чуть ли не десяток больниц. Лучше всего жилось в московской клинике у профессора Фёдора Арсеньевича Усольцева – Врубель называл его «мой добрый демон». Здесь Михаилу Александровичу позволено было рисовать.

Временами здоровье позволяло ему возвращаться к работе, однако болезнь прогрессировала. Врубель бредил про Робеспьера, приговорившего его к расстрелу. «… Порой же речи его были похожи на странные сказки о самом себе, полные какой-то вещей и затаённой значительности: он утверждал, что жил во все века, видел, как закладывали в древнем Киеве десятинную церковь, что помнит, как он строил готический храм и вместе с Рафаэлем и Микеланджело расписывал стены Ватикана» (А.П. Иванов).

«Как-то ночью, – сказал он, – я проснулся в этой самой маленькой комнате и ясно и здраво помнил, что нахожусь здесь, в лечебнице. Но вместо комнаты лежал я на беломраморной террасе. Чёрные кипарисы склонялись ко мне своей бархатной хвоей, вдали синело море, а у подножия террасы гудела толпа, одетые в белые классические тоги, и посылала мне горячие приветствия. Это была галлюцинация, но такая красивая, что прогнать её и возвращаться к печальной действительности у меня не было ни малейшего желания, и я с радостью подчинился заманчивым призракам» (С. Мамонтов).

В моменты просветления Врубелем были созданы его последние графические шедевры, к которым относятся зарисовки с натуры сцен в интерьерах лечебницы и за окном, портреты Ф.А. Усольцева, Н.И. Забелы-Врубель. Может в них и не было особой гениальности, но они светились спокойствием и жизнерадостностью. Поздним автопортретам Врубеля характерны горделиво-самодостаточное, замкнутое выражение лица, постоянно сохраняется горькая, жесткая складка губ, как бы «печать на устах».

Врач-психиатр Ф.А. Усольцев писал в своих воспоминаниях: «Часто приходится слышать, что творчество Врубеля больное творчество. Я долго и внимательно изучал Врубеля и считаю, что его творчество не только вполне нормальное, но так могуче и прочно, что даже ужасная болезнь не смогла разрушить его. Творчество было в основе, в самой сущности его психической личности. С ним не было, так как с другими, что самые тонкие, так сказать последние по возникновению представления – эстетические – погибают первыми: они у него погибли последними, так как были первыми!»

«Это был художник-творец всем своим существом, до самых глубоких тайников психической личности. Он творил всегда, можно сказать, непрерывно, и творчество было для него так же легко и так же необходимо, как дыхание. Пока жив человек, он все дышит, пока дышал Врубель – он все творил» (Ф.А. Усольцев).

Увы! Скоро Михаил Александрович не смог рисовать вообще – он стал терять зрение. Но, даже совсем ослепнув, за 4 года до своей смерти, Врубель сочинял жене прелестные сценические костюмы, которые словесно под диктовку записывала медсестра.

Что-то менялось в душе больного художника…

Доминирующей идеей фикс Врубеля была его подавленность каким-то страшным своим грехом и как следствие – стремление к жестокому нравственному и физическому искуплению – самоистязанию голодом, бессонницей и тому подобными формами подвижничества.

Вот два отрывка типичных в этом отношении писем Врубеля к жене: «Я единственный человек в мире, который проявил столько злых и нечестных мечтаний: и об этом мне твердили голоса и внутреннее чувство с тех пор, как тянется моя болезнь. А она возникла на отвратительном перегное моей души. И теперь я чувствую, что остаток жизни должен обречь на (разные) со всех сторон искупительные упражнения и телесные страдания. Я, может быть, единственный человечишка в мире, который в течение всей моей жизни был похотливым и никак не хотел вдуматься и отдать должное другим. Я ошибался глубоко и намеренно в своём призвании, и мои работы далеко не стоили тех денег, которые мне будто бы платили. Говорят, что эти деньги были фальшивыми».

В. Брюсов писал: «Очень мучила Врубеля мысль о том, что он дурно, грешно прожил свою жизнь, и что в наказание за то против его воли в его картинах оказываются непристойные сцены <…>. Несколько понизив голос, он добавил, но так, что нельзя было различить, говорит ли в нём безумие или истинная вера: "Это – он (Врубель разумел Дьявола), он делает с моими картинами. Ему дана власть за то, что я, не будучи достоин, писал Богоматерь и Христа. Он все мои картины исказил"».

А. Бенуа: «Врубель последние месяцы своей жизни провёл в молитве. Он каялся в каких-то страшных, трудно смываемых грехах».

В последние месяцы Врубель всё твердил, что устал жить и часами простаивал полуодетым у открытой форточки. Жаловался жене: «Воробьи мне чирикают: чуть жив, чуть жив!». Известие о том, что его произвели в академики, Михаила Александровича уже совсем не взволновало.

В феврале 1910 года у Врубеля открылось воспаление лёгких и 1 апреля художника не стало. Последними его словами было: «Довольно! Поедем в Академию». Панихида действительно состоялась в Академии. Александр Блок сказал: «Я не был знаком с Врубелем, но всё, что слышал о нём, как сказка!»

Вопросы психотерапевта к группе.

1. Что за характер (в широком смысле) у Врубеля? Каковы его болезненные переживания?

2. Как характер Врубеля отразился в его творчестве?

3. Как болезнь помогла творить Врубелю?

4. Как Врубель помогал себе творчеством?

5. Как может нам помочь это занятие? Как возможно научиться у Врубеля помогать себе творчеством?

Примерные, сложившиеся в групповой работе ответы на эти вопросы.

1. Характер полифонический. Среди характерологических радикалов преобладает особый аутистический. С ним связана утончённость, аристократичность Врубеля. Существо полифонического мироощущения (и в случае Врубеля) состоит в том, что соединяется материалистическое мироощущение с идеалистическим. И это обнаруживается особым образом в творчестве.

Душевная болезнь Врубеля (шизофрения) протекала острыми приступами психоза, вне которых обнаруживалось мягкое апатически-неврозоподобное расстройство с переживанием своей неполноценности, с неуверенностью в себе, тревогами, страхами. Некоторое обеднение, упрощение, утрата прежней личностной сложности по причине психотических приступов было по-своему художественно как бы сочные ягоды на безжизненном пустыре. Мучила Врубеля апатически-вялая тревожная напряжённость, душевная разлаженность, но с застывше-колким или деревянно-испуганным, глубоким взором; неведомая прежде «моральная», тоскливая усталость, так же проникнутая душевной поэтической напряжённостью, трагической рассосредоточенностью. При этом, бывает, по временам подмывает внутренним тревожным возбуждением, потребностью в суетливых движениях-занятиях: оторвавшись от работы, курить, пить кофе, бойко разговаривать с сотрудниками и т.п. Или это улыбающаяся душевная расщеплённость-расплывчатость с отрешённо-загадочной кокетливостью в соединении с неожиданными просьбами научить его расслабляться, дабы смягчать напряжённость, отчаяние в душе.

2. Характер Врубеля отразился в его творчестве, прежде всего, соединением материалистического (даже гиперреалистического до мертвоватости) с идеалистически-сказочным, неземным. Картины Врубеля – не реалистическая живопись, не символитическая живопись, а эмблемы.

3. Если посмотреть на историю заболевания Врубеля, то понятно, что болезнь кусочками начала развиваться давно, когда ещё никто не замечал, и раньше всего начала проявляться в живописи. Эта странность, что-то непохожее на произведения всех художников, было болезненно и оттого так поражало.

Несмотря на болезнь, способность к творчеству не покидала Врубеля, даже росла. И душевнобольному Врубелю, все, ещё больше, чем прежде, поверили, что он гений. Его произведениями стали восхищаться люди, которые прежде не признавали его. Образ гения нередко включает в себя подсознательно некий элемент безумия. Эрнст Кречмер писал о «демоническом» в гении.

Многие полагают, что картины Врубеля созданы силой психического заболевания. Творчество Врубеля питалось перенесенной острой психотикой и именно благодаря ей появилось на свет в своих самых прекрасных картинах. Его высокое творчество – лечение от болезненного страдания.

4. ТТС – это естественнонаучное изучение своей природы (своей клинической картины – депрессивных, бредовых, навязчивых и других психопатических расстройств, своего природного характера, а в эндогенно-процессуальных психотических случаях полифонического столпотворения характерологических радикалов).

В изучении психотически бурлящей души психотерапевтически важны сам творческий поиск, анализ, творческое рассматривание психотики.

Для того, чтобы перестать робеть перед фантастическим, надо, по возможности, изучать эту фантастическую психопатологию и не бояться быть в творчестве самим собой, даже в психозе.

По сути дела, Врубель стихийно делал это, и у него возможно учиться лечиться творчеством.

5. Занятие помогает пациентам разобраться в своих душевных переживаниях, помогает понять-почувствовать родственное им звучание полифонии разнообразных радикалов в творчестве великого художника. Данное занятие способствует осторожному изучению картины приступов (в том числе и собственных перенесенных остропсихотических расстройств), неназойливому воспитанию творческого "делового" отношения к пережитым в приступе тягостным остропсихотическим, нередко зловещим (даже порою в яркой парафренности) переживаниям, – отношения, смягчающего напряжённость, страхи при воспоминаниях о приступе, при "наклёвывании" старого остропсихотического в неполной ремиссии.

Занятие способствует и снижению переживания стигматизации (как сказал один пациент, "в такой компании я готов быть душевнобольным"), углублению целительного творческого самопознания.

Творчество (тем более, под защитой, руководством врача, под защитой предупреждающего острые приступы лекарственного лечения) может смягчать подспудно, остро давящую изнутри память о той «жути», особенно если это творческое изображение, по возможности, одевает, преломляет эту жуть в сказочность.

Такое лечебное творческое занятие с изучением своей больной души необходимо, чтобы с помощью творческих занятий, постигая в них природу своей души, особенности своей хронической болезни, обрести своё возможное творческое вдохновение, в котором светятся смысл, цель жизни, убеждённость в своей посильной полезности людям сообразно этим своим особенностям.

ТТС способна помочь и человеку в психозе быть одухотворённо-творческим «клиническим психиатром-психотерапевтом» для самого себя.

Сопровождения занятия слайдами.

1. Фотографии и картины-портреты Врубеля.

2. Картины Врубеля.

3. Рисунки больных шубообразной шизофренией в своих остропсихотических переживаниях.